Жанр: Учеба
Слово живое и мертвое
...и он самовластно навязывает свой стиль и свою волю, не считаясь ни с
волей переводчика, ни со стилем автора.
Чаще всего так разговаривают как раз редакторы не очень хорошие. Ведь это закон:
чем меньше у человека подлинных знаний, внутренней культуры, тем он
самоуверенней, тем меньше умеет прислушаться к чужому мнению.
Однако и к такому редактору прислушаться стоит: возможно, он споткнулся и впрямь
на какой-то шероховатости, и ее надо исправить. Только совсем не обязательно,
чтобы редактор предлагал (а тем более навязывал!) свой вариант, свое слово, и
отнюдь не обязательно тому, кого редактируют, это слово принимать. Куда лучше и
полезнее самому подыскать какое-то третье, свое решение, которое устроит обе
стороны.
Герой рассказа, человек не слишком образованный, но склонный поразмыслить и
порассуждать, произносит: "Против того, к чему мы привыкли, нам теперь совсем
немного надо..."
Редактор вычеркнул против того и написал: "по сравнению с тем, к чему мы
привыкли..." Скучно, казенно. А редактор - милый, неглупый, вполне грамотный -
горячо убеждал: всегда, мол, говорят "по сравнению", это просто и хорошо. А
"против того" - очень плохо и как-то не по-русски...
Бог весть, "проходил" ли этот редактор в школьные годы чеховскую "Каштанку" ("А
ты, Каштанка, недоумение. Супротив человека ты все равно что плотник супротив
столяра"). Заглядывал ли он, редактор, в словарь Даля ("Твое сукно против моего
никуда не годится") и в Академический словарь, где оборот этот имеется в цитатах
из Гоголя, Щедрина, Лескова, Пришвина.
И ведь наш редактор доброжелателен, это не воинствующий невежда и не халтурщик.
Но он убежден в своей правоте, он советуется с коллегами - они тоже вполне милые
люди, тоже не первый год редактируют и даже пишут... и они тоже твердят, что
"против того" - не по-русски!
И такой же дружный хор твердит вам, что "меланхолия" - понятие глубже и слово
лучше, чем "хандра". Что хандра - это мимолетное настроение (и у Онегина -
мимолетное?!). А на самом деле их просто пугает грубоватое слово, хоть и
пушкинское. Они слишком привыкли к более книжной заемной "меланхолии", которая,
видите ли, "вошла в язык".
Знакомый довод, не правда ли? Так и вьется эта веревочка, и конца ей покуда не
видно.
Бедняга-редактор даже не слишком виноват. Может, он и "проходил" "Каштанку", но
чаще и усерднее приходилось зубрить сухие, казенные формулировки из учебника. Он
привык слышать по радио и читать в газетах: "По сравнению с прошлым годом
производство стали возросло на столько-то процентов". Он не приучен к маломальски
своеобразным, нестандартным словам и оборотам, боится их, как чего-то
опасного и неведомого. Русский язык для него - прямое и гладкое асфальтовое
шоссе, по которому мчишься со скоростью 80 километров в час без запинки, без
задержки. И ему кажется: свернуть - опасно, неровен час, угодишь в канаву! И
некогда замечать цветы на обочине, поля, березки, многоцветную живую жизнь...
Если так слеп автомобилист-одиночка, что ж, его беда, можно его только пожалеть.
Но ведь наш редактор, так сказать, регулирует движение. Он и пишущему не дает
свернуть с асфальта, по его милости уже и читателю ничего, кроме асфальта, не
видать, не глотнуть воды из ручья, не прилечь на траве в тени под березкой...
Страшная штука - эта узость, ограниченность: пользуйся словами только от сих и
до сих, только самыми привычными, укатанными, заглаженными до блеска! Точно
паровой каток проходит по страницам...
А на этих страницах воспитывается следующее поколение читателей: они уже просто
не знают еще недавно живых, обиходных слов и оборотов родного языка, забывают о
его многообразии - и это страшно.
В издательствах и редакциях современной непереводной литературы тоже не редкость
такие регулировщики словесного движения. Но, конечно, не всякому автору они
навяжут свою волю и свой вкус. В переводе с этим, пожалуй, сталкиваешься чаще.
А ведь каждый редактор работает с десятками литераторов, накладывает какой-то
отпечаток на десятки книг. И если это хороший, настоящий редактор, то и он в
какой-то мере влияет на движение всей литературы, и роль его ощутима и
благотворна.
И еще одним, быть может самым главным, редактором должен каждый пишущий человек
обзавестись как можно раньше и на всю жизнь.
Каждый, кто пишет, - сам себе первый редактор.
Нет, речь не о том "внутреннем редакторе" с вожжами и уздой, о котором точно и
памятно писал Твардовский. Речь об умении слышать себя, свежим взглядом
посмотреть на свою страницу. Умение это дается не сразу, а без него - как без
рук.
Иной поэт, а нередко и прозаик бормочет строчку вслух - так ему легче уловить
неверный звук, небрежность, неточность. Но не всем и не всегда этот способ
помогает.
Думается, важней на время написанное отложить.
Слишком часто мы работаем в спешке, впопыхах - откуда его взять, это время? А
все-таки надо! Даже самую спешную газетную заметку "в номер" и ту полезно
отложить хоть на полчаса, как-то отвлечься от нее - и потом перечитать словно бы
сторонним глазом. А от статейки побольше хорошо бы отрешиться и на три дня, на
неделю, от большой, серьезной работы - и на месяц и на два, если возможно.
Тогда, перечитывая, непременно заметишь такое, что раньше не бросалось в глаза.
"Нет в мире совершенства!" - вздыхает мудрый Лис. А подобраться поближе к
совершенству всем нам очень хочется. Вертишь строчку на все лады... К иному
заколдованному месту возвращаешься опять и опять, маешься с ним, меняешь,
черкаешь - нет, все не то... Такой "саморедактор" может замучить до полусмерти.
Зато какое же счастье, когда наконец раскрутишь, распутаешь этот узел и найдешь
настоящее, верное слово, тот самый ключик, который непременно подойдет к сердцу
и разуму читателя.
SOS!
В этой книжке приведено немало словесных ляпсусов, вывихов и уродств. Как ни
печально, львиная доля процитированного не застряла в рукописях, а
"благополучно" миновала редакционные плотины и просочилась в печать. И немало
было такого, что веселило читателя не меньше, чем иная страница "Крокодила".
А ведь эти анекдоты совсем не забавны. Все это должно бы вызывать у нас горечь и
тревогу, как у хлебороба - поле, заросшее сорняком. Горечь и тревогу за судьбы
языка и, как говорится, злость к работе. Взяться бы всем дружно, засучив рукава,
и выполоть всю эту нечисть с корнями... Но с какого края приниматься?
Думаю, примеры в этой книжке довольно наглядно показывают, что словесная лебеда
и чертополох, овсюг и пырей пышно разрастаются и в речи нашей, и в литературе -
художественной и не художественной, переводной и отечественной.
Все мы знаем: немалыми тиражами (а, скажем, в "Роман-газете" миллионными)
издавались подчас произведения, мягко говоря, сырые, не шибко грамотные. Почему
же их принимали и печатали?
Может быть, кому-то показалось, что автор - будущий гений и надо его поддержать.
Или, может быть, автор - заслуженный, именитый, а вот на сей раз малость "не
дотянул". Или столь важна тема, что в издательстве сквозь пальцы посмотрели на
исполнение.
Так бывает, об этом пишут критики, но, увы, обычно уже тогда, когда потрачены
труд, бумага, время и читатель получил книгу среднюю, серую, а то и просто брак.
И все это весьма прискорбно.
Ну, а в переводе?
Иной раз книга зарубежного автора так интересна или так злободневна, что
издательство спешит взять любой перевод. Сколько их печатается, переводов,
сделанных на самом убогом, постыдном уровне! Не только в газете, не только
небольшие рассказы, но и повести и романы в журналах, солидные сборники и
толстые тома в издательствах выходят в серых, бесталанных, зачастую
малограмотных переводах.
Я пыталась показать корни всевозможных словесных сорняков. Так вот, прошу
поверить: почти все самые красочные образчики этого гербария в той его части,
которая взята из литературы переводной, самые многочисленные и притом самые
кромешные, чудовищные, устрашающие взлелеяны людьми в нашей профессии
случайными.
Бывают, конечно, горестные случаи, когда человек глух от природы, не способен
овладеть ни чужим, ни - что еще важнее - родным языком, и тогда честнее не
браться не за свое дело.
Хуже, куда опаснее и куда чаще бывает, что человек относится к переводу как к
некоему отхожему промыслу. Такой "переводчик", как правило, не только душевно
глух и эстетически малограмотен, но еще и самоуверен, ленив и нелюбопытен. Такой
не вдумываетсяв то, что пишет. Не видит, что выходит из-под его пера, не слышити
не чувствует слова.
Тут бы на страже стоять издательствам, тут редактор - первый контролер брака, и
задача его - не замазывать трещины, не латать дыры, а решительно давать
бездарности и халтуре от ворот поворот.
В идеале редактор - первый страж чистоты языка. А в жизни?
Приходит в редакцию человек, который к переводу - во всяком случае, к переводу
художественному -никакого отношения не имеет. Пусть он знает (а подчас и
преподает) иностранный язык, пусть побывал за границей, но ведь этого мало! Зато
он - владелец книги, хорошей книги. А он воображает, будто переводческая работа
- это пустяки, это всякий может, это легкий хлеб и легкая слава.
От хорошей книги издательству отказаться жаль. Добывать ее помимо самозваного
"переводчика" и поручить переводчику хорошему, профессионалу? Зачастую это
журналу, издательству вполне под силу, но... все-таки хлопотно.
И перевод поручают хозяинукниги. И он ее переводит - чаще всего из рук вон
плохо. Близорукая практика эта в итоге обходится куда дороже и плоды приносит
весьма неважные.
Сколько об этом писали, говорили, били в набат еще в тридцатые годы. И не только
в тридцатые. К примеру, в 1959 году и снова в 1970-м об этом со справедливой
тревогой и возмущением писала в сборнике "Мастерство перевода" М.Ф.Лорие.
Быть может, кому-то покажется: это не тема книги, это - для статьи в газете.
На памяти автора этих строк о том же писали и говорили не раз - вот уж более
полувека идут те же разговоры. А практика эта остается. Страдает дело, книга,
читатель. Вот почему об этом надо говорить еще и еще - с любой трибуны. В том
числе и со страниц книги, обращенной прежде всего к тем, кто только начинает
писать, переводить, редактировать, ко всем, кому дороги наша речь и литература.
Ибо это приносит огромный вред всей литературе. Плохой перевод входит в
привычку. Притупляется слух редактора, его зоркость, все ниже и ниже уровень
требований.
А там и иной переводчик дает себе поблажку: дескать, примут и так. Редактор
"почистит", дотянет. И вот что получается. Попробуйте себе представить человека,
о котором рассказано так:
"Даже в самом его возрасте было нечто, вызывавшее у меня серьезные сомнения.
Несомненно, он казался молодым... Но... бывали мгновения, когда без малейшего
труда я мог бы подумать, что ему уже сто лет. Однако самым удивительным был
внешний вид этого человека... Его конечности были необычайно длинными и
исхудалыми, лоб - низким и широким. В лице не было ни кровинки, рот был большим
и подвижным, а зубы... столь неровными, что никак не походили на человеческие,
которые мне когда-либо доводилось видеть. Его улыбка вопреки всему нисколько не
отталкивала, хотя никогда и не менялась. То была улыбка... равномерной и
непрестанной печали... Эти внешние особенности...сильно досаждали (герою - и он
объяснял)... что физически отнюдь не всегда был таким, что раньше он отличался
более чем обычной красотой и что лишь длинный ряд приступов невралгии довел его
до теперешнего состояния".
Да простят мне длинную цитату, но уж очень она показательна.
Прежде всего бросается в глаза обыкновенная небрежность. Перечитав все это
повнимательней, переводчик наверняка мог бы и сам заметить и устранить соседство
сомнения - несомненно и многочисленные был, было. Отчего бы не сказать: Лоб -
низкий и широкий. В лице ни кровинки. Рот большой, подвижный - и т. п.
Далее - неточный выбор слов. Уж наверно, печаль не равномерная, а, скажем
ровная, либо, что вернее по тону, неизменная и непреходящая; конечности(а не
лучше ли все же руки и ноги? ) - скорее худые, тощие: рассказчик только что
повстречал героя и еще не знает, был ли тот когда-то полным и затем исхудал, или
он такой от роду. И, надо полагать, все это не досаждало герою (досаждает обычно
что-нибудь извне), а скорее - угнетало, тяготило его.
Невразумителен и синтаксис. У автора об улыбке сказано, что она не была
отталкивающей, неприятной, как можно было бы предполагать (или ожидать), затем
не случайно - не просто запятая, а точка с запятой, и потом отдельно - о том,
что улыбка никогда не менялась, была всегда одинаковая. Переводчик же начал с
вопреки всему (и даже без этому), слил два разных качества улыбки -
относительную привлекательность и неизменность - воедино, и получилось не
слишком понятно. Как будто отталкивать должна именно и только неизменнаяулыбка!
А главное, фраза невразумительна оттого, что вся она построена не по-русски, а
механически перенесена, скалькирована с подлинника.
Что это значит: без малейшего труда я мог бы подумать? Очевидно - можно было
подумать либо легко могло показаться, но переводчик полностью сохраняет
английское Ishouldhavehadlittletrouble. А о зубах? Спасибо еще, что не взято
буквально английское "в человеческой голове" (in a human head), но отчего не
сказать хотя бы: на редкость неровные, я таких прежде никогда ни у кого не
видел?
Отличался более чем обычной красотой - опять калька, по-русски естественней было
бы: незаурядной, редкой красотой, был необыкновенно красив, хорош собою.
Едва ли надо было сохранять и слово физически, можно хотя бы: с виду он не
всегда был таким; внешний вид тоже не слишком удачен, верней бы наружность, тем
вернее, что автор - классик, рассказ написан полтора века назад. Не следовало
вставлять внешние особенности - вероятно, и самого героя смущал, стеснял,
тяготил его странный облик. А "внешние особенности" - и казенно, и слишком
современно. Путаное построение, нагромождение родительных падежей (ряд приступов
невралгии довел его до... состояния! ), лишние, скучные и бесцветные
существительные... Все он же, наш старый недобрый знакомый - канцелярит!
Когда перебираешь по отдельности - мол, иностранные слова, отглагольные
существительные, родительные падежи, причастные и деепричастные обороты речь и
литературу не красят, - кто-то может и заспорить.
И напротив, когда перед вами вот такие поистине страшные страницы, не всякий и
не вдруг поймет, отчего они до такой степени плохи и невразумительны. Отчего нет
цельной картины, единого впечатления, почему распался образ.
А между тем тут воочию видишь, к чему ведут, во что обращают фразу и мысль
преступления против языка, когда они, как это всегда бывает у литераторов
бесталанных, у переводчиков неумелых или попросту небрежных, собраны воедино, в
этакий пышный букет.
Как известно, проза требует мыслей и мыслей. Перевод прозы - тоже. Тем более
прозы классической, сложной, где все непросто - и сюжет, и психология. У автора
все пронизано единым настроением, все связано и переплетено, до малейшей
подробности портрета или пейзажа. У переводчика до мысли не докопаешься, к
чувству не пробьешься - так невнятна и загромождена фраза, так приблизительны
слова и запутан их порядок.
Попробуйте увлечься занимательным сюжетом, взволноваться ходом событий,
попробуйте понять и полюбить автора в таком переводе!
И вот редактор в поте лица правит заведомый брак и халтуру. Работа окаянная,
неблагодарная: всего не исправишь, сколько ни бейся. Злосчастная книга
изуродована, в кривом зеркале показан автор, бессовестно обманут читатель.
Читателю нет дела до того, какие приемы и теории, какие причины делают книгу
плохой или хорошей. Одну он читает легко, с увлечением, над другой зевает.
Порою, чтоб докопаться до смысла, надо перечитать страницу, да еще и не один
раз. Кто перечитает, а кто и отступится. Пороки плохого перевода сочтет пороками
ни в чем не повинного автора и, глядишь, вовсе от него отвернется.
А не отложит читатель дурным, дрянным языком написанную или переведенную книгу -
и она в свой черед станет портить ему язык, заражать безвкусицей,
безграмотностью, канцеляритом...
Каждому, кто работает в печати, всякий раз надо проверить себя, хоть на миг
задуматься: а не ввожу ли я, не повторяю ли, не поддерживаю то, что лишь
засоряет нашу литературу, нашу речь?
Приходится повторить: мы не всегда бережем богатство наше, нашу гордость -
родной язык, как не всегда умеем беречь родную природу, озера, леса и реки.
А ведь и за то и за другое мы в ответе перед будущим, перед детьми и внуками. Им
передаем мы заветное наследие дедов и прадедов. Им - жить на этой земле, среди
этих лесов и рек, им - говорить на языке Пушкина и Толстого, им - читать,
любить, твердить наизусть, постигать умом и сердцем все лучшее, что создано за
многие века в родной стране и во всем мире.
Так неужели мы осмелимся их обделить и обездолить?
5. Поклон мастерам.
Уходя, оставить свет - это больше, чем остаться
В этой книжке я толковала больше о том, как не надо писать и переводить.
Стараясь же показать, как надо, нередко ссылалась на мастеров той школы
художественного перевода, которую создал Иван Александрович Кашкин. Школа
возникла в самом начале 30-х годов. Для нынешнего читателя это уже далекая
история, само слово "кашкинцы" мало что ему говорит. А между тем, право же, этот
удивительный коллектив достоин памятника! Воздвигнуть его мне не под силу, но,
ученица кашкинцев, я считаю своим долгом хотя бы заложить камешек на месте
будущего памятника. Вот почему называю их поименно и пробую хоть несколькими
штрихами наметить творческий портрет каждого из тех, кто остался в этом
содружестве на всю жизнь.
Кто же они, кашкинцы, и что они для нас сделали?
Они дали нам непревзойденные образцы перевода классики.
Заново перевели несколько важнейших романов Диккенса, добрую половину рассказов
и очерков в первом томе Собрания его сочинений.
Вера Максимовна Топер перевела роман "Тяжелые времена".
Ольга Петровна Холмская - "Тайну Эдвина Друда".
Евгения Давыдовна Калашникова - "Крошку Доррит".
Наталья Альбертовна Волжина - "Лавку древностей".
Нина Леонидовна Дарузес - "Мартина Чезлвита".
Н.Волжина и Н.Дарузес вдвоем - "Нашего общего друга".
Мария Федоровна Лорие - "Большие надежды".
Мария Павловна Богословская (вместе с мужем, поэтом С.П.Бобровым) - "Повесть о
двух городах".
Трудами кашкинцев возрождалась на русском языке и другая классика, о которой
весьма слабое представление давали старые, наивно-вольные или, напротив,
формалистские переводы. Так обрело новую жизнь многое из произведений Эдгара По,
Брет Гарта и О.Генри, Марка Твена и Дж. Лондона... Всего не вспомнить и не
перечесть. К примеру, В.Топер среди многого другого перевела один из важнейших
романов Дж.Лондона "Время-Не-Ждет", "Слово о Шиллере" Томаса Манна, "На воде"
Мопассана (в двухтомнике ГИХЛ, 1951. Непостижимо, почему позднее в собраниях
сочинений 50-70-х годов и даже в 1981-м печатали другой, старый и устаревший
перевод!).
В основном работами кашкинцев питался, включая 1942 год, журнал
"Интернациональная литература". Благодаря им в журналах, а затем и в отдельных
книгах встретились мы со многими крупнейшими писателями XX века. И опять, как в
переводах классики, поражает разнообразие: Колдуэлл, Стейнбек, львиная доля
"Саги о Форсайтах" Голсуорси... Переводы кашкинцев преобладали в сборниках
многих английских и американских авторов.
Во время войны подготовлен и в феврале победного 1945 года подписан к печати
солидный однотомник - "Избранное" Бернарда Шоу. Вот когда кашкинцы подарили нам
все важнейшие его пьесы, для перевода на редкость трудные! Хорошо помню, как
переводила В.М.Топер пьесу "Горько, но правда" - в бревенчатом подмосковном
домике, зимой - при свете крохотной самодельной коптилки... Трижды - под такими
значительными произведениями, как "Цезарь и Клеопатра", "Дом, где разбиваются
сердца", "Кандида", - мы встречаем имя М.Богословской. До сих пор не сходят со
сцены "Пигмалион" и "Ученик дьявола", а многие ли зрители замечают, что
воссоздала их по-русски Е.Калашникова? Пьесы "Майор Барбара" и "Профессия миссис
Уоррен" перевела Н.Дарузес.
Тут требовалось огромное мастерство, владение всеми оттенками юмора и сатиры, от
едва заметной улыбки до разящей язвительности.
Кашкинцы были великими мастерами перевоплощения.
Как известно, переводчик - сам себе режиссер. Он постигает стиль и замысел
автора. Дух книги, облик и голос каждого из ее героев - все зависит от того,
насколько наделен даром проникновения и перевоплощения переводчик, этот скрытый
за бумажными листами, словно бы сам-то немой и неподвижный актер-одиночка.
Но кашкинцы по самому духу своему не были одиночками, с первых шагов они
работали сообща. В любых сочетаниях, в любых "упряжках" кашкинцы оставались
кашкинцами, большими мастерами одной школы. Любая книга, переведенная ими в
содружестве, - это единое, целостное явление культуры. А ведь как часто книгу
переводят совсем разные, случайные люди - и она разваливается, разностилица
уничтожает всякую цельность и единство.
Пусть не прозвучит ересью, но профессиональная и даже психологическая
совместимость в нашем деле почти так же необходима, как в космонавтике.
В.Топер вместе с Е.Калашниковой и с участием И.Кашкина перевели роман Дж.
Олдриджа "Дипломат". Много переводили вдвоем Е.Калашникова и Н.Волжина, нельзя
не назвать "Зиму тревоги нашей" Стейнбека. Они же вместе с Н.Дарузес перевели
"Крестоносцев" Ст.Гейма, а редактором была В.М.Топер. Ранние переводы Джойса
(главы из романа "Улисс", сборник "Дублинцы") - работа кашкинского коллектива.
Но самое яркое, самое памятное событие, бесценный подарок кашкинцев всем нам - в
середине 30-х годов впервые заговорил по-русски Эрнест Хемингуэй.
Открытие Хэмингуэя
Да, для людей читающих, пишущих - уж не говорю для нас, тогдашних студентов, -
это было громадное открытие, смею сказать, потрясение. Удивительной силы
художник, непривычная манера письма. За такой скупой, будничной, казалось бы,
речью, между строк простейшего, в два-три словечка диалога, подчас жаргонного -
огромное напряжение чувства, смысла, боли... тот самый вошедший чуть не в
поговорку скрытый подтекст, знаменитая эстетика сдержанности. Интонацию
"Фиесты", известных рассказов, романа "Прощай, оружие" сознательно или
бессознательно переняли потом и некоторые наши писатели, что-то от мастерства
Хемингуэя стало и нашим достоянием, и ничего зазорного в этом нет. Влияние
Хемингуэя на его современников едва ли кто-нибудь станет сейчас оспаривать.
Но...
Но ведь нам-то для этого надо было ощутить его необычность и своеобычность
переданными по-русски!
Вот это чудо и совершили кашкинцы, истинные пионеры нового перевода прозы. Они -
основатели той переводческой школы, что верна духу, а не букве подлинника. В
разных поворотах, по разным поводам об этом уже шла речь. Теперь я попытаюсь
хотя бы отчасти показать, как это делалось.
"Фиеста" ("И восходит солнце"). Перевод В.Топер. Сегодня каждая строка романа
кажется такой естественной, что, пожалуй, подумаешь: да ведь это само собой
разумеется, иначе и сказать нельзя.
Начать с очень простого, с азбуки перевода. Редко-редко встретишь было или имел
там, где вспомогательный глагол в языке подлинника обязателен (хотя, как я уже
показывала, многие переводчики и поныне "добросовестно" - а на самом деле
ненужно, бездумно - сохраняют их, загромождая и утяжеляя русскую фразу).
Немного примеров.
Буквально
У В.Топер
песок арены был гладко укатанный и желтый
желтел укатанный песок арены
Белые (бумажные, white-paper) объявления еще были(оставались) на колоннах
Объявления... еще белели...
Зеленелилуга, мелькали белые под красными крышами виллы... кудрявились волны...
А ведь буквально опять были зеленые, а о волнах сказано причастием, которое порусски
звучало бы уж вовсе тяжеловесно: кудрявящиеся.
Дословно получилось бы: Справа... был зеленый холм с замком (или - и на нем
замок)... По другую сторону... было еще одно возвышение. И опять насколько
легче, внятнее в переводе без этих вспомогательных не-нужностей: справа...
виднелся высокий холм с замком... С левой стороны... высился другой холм.
Разумеется, это не значит, что надо наотмашь отвергать, везде и всюду
выбрасывать каждое было (встречается и такая крайность). Порой как раз с ним
строй русской фразы легче, естественней, если убраны другие грамматические
"излишки".
Зашли в ресторан. Itwasfullofsmokeanddrinkingandsinging - дословно он был полон
(или - там было полно) дыма, и дальше невозможное по-русски "выпиванья" и
слишком буквальное "пения", а имеются в виду не только песни, но вообще шум. В
переводе все чисто грамматически чужое убрано: Было дымно, пьяно и шумно. Как
ясно и выразительно! Совсем другим способом, чем в прежних примерах, достигнуто
легкое, свободное дыхание фразы.
Не меньше, чем свободный строй, важна свобода в выборе слова. Уже говорилось:
выбор его, в пределах смысла подлинника, достаточно широк, смотря по настроению
автора и героя, по интонации. It was hot and bright... and the houses looked
sharply white -было жарко и солнечно...и дома были ослепительнобелые.Возникает
зримая картина, какой не создать бы дословно. Первое по словарю значение bright
- ярко, а не солнечно, и дома, если буквально, выглядели резко белыми, но и
яркость и резкая, слепящая белизна переданы как раз отходом от буквы подлинника,
словом не первым по словарю.
Зачастую кажется, слово-то взято простое. Но далеко не всегда самое простое и
самое верное лежит на поверхности. А здесь взгляд переводчика столь же зорок,
как авторский, это тоже взгляд художника, и потому все предстает на диво зримым,
выпуклым, осязаемым. Как метко выхвачено из толщи своего языка: Шофер осадил к
тротуару (backeduptothekerb)! Или вместо solid (примерно - плотно, сплошь
набита) - площадь запружена народом.
Дома были желтые,
...Поділитися у соцмережах
