Жанр: Драма
Из-за девчонки
...оводят с ней работу... Встань, я застегну.
И вот увидишь: ничего ему не будет. Он мне еще потреплет нервы!...
С яростью пропела застегиваемая молния сапога.
- Между прочим, ты ему тоже действуешь на нервы...
- Я тут при чем? Выбирала нас ты.
- А ты был его другом.
- И что теперь нам с тобой делать? Мучиться из-за него до десятого класса?
- Не спрашивай, не знаю... Он так напугал меня, когда открыл окно...
- Повезло нам... Ну, давай пореже попадаться ему на глаза вдвоем. Чтобы, как ты
говоришь, не ранить его. Но вообще-то это будет глупо и нечестно с нашей
стороны. Ты должна раз и навсегда сказать, что ему не на что надеяться. Пошли. И
никакая это не жестокость, а если хочешь знать, наоборот, доброта...
- Знаешь, Валерка, я бы обрадовалась, если бы моего отца куда-нибудь перевели. В
школу иной раз не хочется идти.
Они ушли, а Колюня, уткнувшись лицом в чью-то холодную, на поролоне, куртку, еще
долго стоял и не двигался...
На улицу он выскользнул никем не замеченный. Уже была тьма кромешная. Дома
слились с ней, их огни нелепо повисли в черной пустоте. Дул ветер, сухой снег
сек лицо. К Колюне подбежала бродячая собака, вопросительно задрала морду. Но
когда он хотел погладить ее, шарахнулась назад и убежала. И Колюня побежал
обратно в школу. Влетел на второй этаж, где находился кабинет директора.
В приемной за секретаря сидела девчонка, которая год назад окончила эту школу,
никуда не поступила и теперь нарабатывала стаж.
- Мне к директору надо, - сказал ей Колюня.
- Сначала иди сними пальто и головной убор, а потом я буду с тобой
разговаривать, - начала она его воспитывать.
Колюня снял только шапочку и без спроса вошел в кабинет директора.
Всеволод Николаевич был один. С фестиваля он, оставив вместо себя завучей, ушел.
И сейчас сидел за чистым, без бумаг, столом, глядел на свое отражение в
полировке и мысленно проклинал себя за то, что доверил ключи от радиоузла
Рублеву. На вошедшего в кабинет Колюню он посмотрел мельком и опять погрузил
свой взгляд в полировку. Сколько раз до сегодняшнего случая он разговаривал с
этим учеником, так и сяк убеждал быть поскромнее... И все без толку. А тут
припекло - сам, без вызова, явился не запылился.
- Ты смотрел "Карнавальную ночь", Рублев?... Нет? В этой кинокартине тоже
объяснялись по радио...
- Я не знал, что микрофон был включен, - пролепетал Колюня. - Честное слово, не
знал.
- Что же нам с тобой делать? - вслух задумался директор.
Колюня угрюмо, смотрел в шапочку. Зря он не снял пальто! Весь мокрый от жары.
- Отправите в колонию, - поднял Колюня пустые глаза, - спасибо скажу...
- Ну хватит! - хлестнул директор ладонью по глади стола. - Строить героя перед
девчонкой - это ты можешь. А передо мной не надо.
Колюня согнулся, так, будто хотел нырнуть под стол и там отсидеться, переждать
грозу. Но Всеволоду Николаевичу не нравилось, когда провинившиеся ученики
показывали ему свои затылки. Он вышел из-за стола и за подбородок приподнял
Рублеву голову.
- Сам-то как думаешь жить дальше? - спросил он, охотясь за его глазами. - Вот
завтра придешь на уроки. Встретишься с Натальей Георгиевной, товарищами... Что
скажешь им?
Колюня закрыл глаза.
- Что же ты молчишь?! Скажи что-нибудь. Ну?!
- А что мне говорить?!. - вскричал Колюня. - Что я скот? И на всю школу
опозорился?!
- Я знаю, тебе не позавидуешь... - сочувственно покачал седенькой головой
директор. - Но для чего ты ко мне пришел? Рассусоливать? Как в любовь играть -
мы взрослые. А как отвечать - пожалейте нас, мы еще маленькие?!
- Вы меня не поняли! Я больше не буду учиться в нашей школе! Переведите меня в
другую...
После этих слов Всеволод Николаевич долго расхаживал по кабинету, изредка
поглядывая на Рублева. Хорошо сработала голова у парня! Так будет лучше и для
него самого, и для всех остальных...
- Допустим, я смогу убедить роно, что тебя надо перевести, - насупленно сказал
директор, снова усаживаясь за стол. - Но в районе больше нет таких школ, как
наша. В обычную ты не пойдешь...
- В любую пойду, кроме нашей!!!
- Это другое дело. Теперь ступай домой.
Три дня отсиживался Колюня дома, не ходил в школу, а на четвертый пошел, но уже
в другую, тоже - с уклоном. Вернее, поехал. Пять остановок на метро с одной
пересадкой.
В учительской первое время было много разговоров о Рублеве. Но обычно они велись
в отсутствие Натальи Георгиевны. И если она, еще более прямая, отчужденная,
вдруг входила в учительскую, тема разговора немедленно менялась.
Но однажды неуёмная Ольга Михайловна прямо при ней начала возмущаться тем, что
Рублева отпустили без обсуждения его проступка.
- Ольга Михайловна... - умоляюще показывая ей глазами на Наталью Георгиевну, тихо
сказала классная. - Я вам уже много раз объясняла: это нельзя назвать
проступком, а, следовательно, нечего и обсуждать...
В учительской с утра сияло кроткое зимнее солнце. Больше всего его лучей
доставалось Наталье Георгиевне - ее стол стоял прямо у окна. Пока шел спор о
Рублеве, она с брезгливым видом просматривала тетрадки.
- А вы, Наталья Георгиевна, как считаете? - наклонила над ней грузное тело Ольга
Михайловна. - Следует поставить в известность его новую школу, какие у него
мысли в голове?...
Наталья Георгиевна вместе со стулом молча отодвинулась в, сторону от Ольги
Михайловны, загородившей солнце.
- Или им уже все можно, - продолжала наступать та, - а нам, - только инфаркты я
гипертонию наживать?...
Наталья Георгиевна с бесстрастным лицом сказала ей:
- Ольга Михайловна, у вас даже тень тяжелая... Отойдите, пожалуйста, от меня...
ОЛЯ, ОЛЯ...
Отзвуком страстей, вызванных переходом Рублева в другую школу, был визит Оли
Самохваловой к нему домой.
Она вошла в квартиру осторожно, будто боялась, что ее ударят. И почему-то свою
знаменитую сумку держала, как ребенка - на руках.
- Здравствуй! - оказала она с проказливо-виноватой улыбкой.
- Здорово, - нелюбезно ответил Колюня.
- Я знаю, тебе неприятно, что я пришла. Но ты имей в виду, я по делу...
- Проходи, - не оглядываясь, он поплелся в свою комнату. Увлек за собой и Олю.
Сам сел, ей не предложил.
- Что надо? - спросил он в пол.
Оля поставила сумку на стол. Теперь до Колюни дошло, почему она так держала ее -
ремень с "мясом" оторван, молния поломана.
- Присаживайся, - наконец-то раздобрился он. - Ты что, в переделку какую-то
попала? - показал он глазами на сумку.
- Нет, - быстро завертела она головой. - Это дурачок Перовский вцепился и
оторвал.
- Чего это он?
- Не пускал меня к тебе. А кто он такой, чтобы я ему подчинялась?
- Скромный же был мальчишка...
- Скромный, когда в классе, - нахмурилась Оля. - А когда рядом никого, руки
распускает...
Она вытаскивала один за другим учебники из сумки, пролистывала их до тех пор,
пока не нашла листок бумаги.
- Из твоей школы на тебя запросили общественную характеристику... Ты ничего там не
натворил? - спросила она прежде, чем отдать ему листок.
- Когда б успел? - подарил ей взгляд Колюня.
- Классная думает, что тебе кто-то удружил и сообщил в твою школу про все... -
сказала Оля и отдала ему характеристику.
Листок был сложен пополам. Развернуть его и прочитать? Нет, в присутствии
Самохваловой Колюня побоялся это делать. После всего, что произошло с ним в той
школе, мало ли чего могли написать?...
- Как поживает Людмила? - спросил он со вздохом про классную.
- Нормально!... Часто вспоминает тебя, жалеет, что ушел от нас. Честно говоря, мне
тоже кажется, что ты поторопился... Мог бы...
- А Наталья свет Георгиевна как? - торопливо перебил ее Колюня.
- Она всех нас удивила! На днях привела своего сынишку в школу. У него в саду
карантин, что ли?... И знаешь, с ним она была на себя не похожа! Смеется, целует
его. И голос у нее теплый-теплый. По-моему, она просто без ума от него. А вот с
нами она... всегда над нами... Хотя нет! - самой себе тут же возразила Оля. -
Последнее время она и с нами разговаривает немного по-другому. Представляешь,
ведет урок и вдруг спросит: "Все согласны со мной?... Может, кто-то думает иначе?"
- Обо мне вспоминает?
- Нет, - виновато улыбнулась Оля.
- И то н-неплохо, - грустно покивал головой Колюня и, набравшись духу, спросил
Олю: - Можно, я почитаю, что вы написали про меня?
- Если интересно, что мы о тебе думаем, - вспыхнула она, - пожалуйста!...
Колюня читал и время от времени потряхивал головой. Дочитал, свернул как было,
пополам.
- Олька, зачем это? Трудолюбивый, исполнительный, пользовался большим уважением...
А?
- Пойми, тебе сейчас, как никогда, нужна хорошая характеристика...
- Но это же липа, Олька!... Сама сколько раз долбала меня за то, за другое... -
невесело засмеялся Колюня.
- А вот теперь, когда ты ушел от нас, многие о тебе по-другому говорят. Даже
Светка Зарецкая и та считает, что тебя в классе не хватает... И пожалуйста, не
думай, что характеристику я одна составляла. Всем бюро вчера с четырех до шести
сидели...
- И все были за?
- Все! - клюнула головой Оля.
- И Коробкин в том числе?
- Да! Хочешь знать, он больше всех старался, чтобы характеристика была хорошей.
Заметил: в ней говорится, что ты надежный товарищ, морально устойчив?... - Она с
торжеством сообщила: - Это его слова!...
- Лицемер, - еле слышно обронил Колюня.
Но Оля всегда была чутка к его словам - услышала она и это.
- Ты не прав! - горячо и поспешно возразила она. - Когда Ольга Михайловна узнала
про характеристику и подняла в школе шум, не кто-нибудь, а Валерка встал на
уроке и сказал ей, что она мстит тебе. И что одной ей кажется, будто этого никто
не понимает. Она его за эти слова потащила к директору. А он и директору чего-то
наговорил... Нет, я считаю, что он как раз искренний. Может, даже чересчур. Он
очень дорожит своими чувствами. Но забывает, что чувства есть и у других...
Слушая ее, Колюня низко опустил голову.
- То есть я хотела сказать, что он в то же время большой эгоист. - Чувство
справедливости в Оле срабатывало как условный рефлекс. - Правда, классная со
мной не согласна. Говорит, что я путаю эгоизм с эгоцентризмом, а это не совсем
одно и то же.
- Нет, ты, меня удивляешь! - нервозно перебил ее Колюня. - Сколько тебе крови
попортил. А ты бегаешь, хлопочешь за меня...
- Как тебе не стыдно?! Я комсорг. Это моя обязанность! - закричала Оля, вся
опять вспыхнула, уши у нее стали розовыми и прозрачными. - Ты правильно против
меня выступал, только слова не те подбирал. Мне и классная часто говорит, что я
люблю общественную работу, но мало думаю, что она дает людям...
Колюне стало не по себе: она еще и оправдывается перед ним. И он сказал ей:
- Брось клепать на себя. Ты девчонка что надо...
- Ты меня не знаешь, - сразу заторопилась она, стала в беспорядке заталкивать в
сумку учебники. - Слышал бы, например, как я на мать кричу, когда она опять
звонит отцу, унижается.
Колюня глядел на нее, а что еще сказать - не нашелся.
- Я пошла. До свиданья... - попрощалась Оля и продолжала стоять.
- Перовскому передай, - попросил он, - будет еще приставать - схлопочет...
- Передам! - благодарно улыбнулась она. - Он трусишка, напугается.
У Колюни перехватило дыхание - до того захотелось сделать для нее что-нибудь
хорошее. А что? Он взял свою фирменную сумку, выпростал ее на стол. То же самое
сделал и с Олиной сумкой. Она сначала не поняла, что он задумал. А когда поняла,
вцепилась в свою сумку, точно она была инкассатором, а Колюня - грабителем.
- Пусти! - плачущим голосом требовала она. - Отдай мою сумку!...
- Мы с тобой махнулись, - не отдавал Колюня. - Поняла?
- Нет! - продолжала Оля выдергивать свою сумку. - Пусти!
- Так?! - Колюня схватил со стола характеристику и двумя руками поднял ее над
головой. - Слабо порвать на мелкие кусочки?!
- Нельзя! - взмолилась Оля. - Это же официальный документ...
Из лоджии он увидел, как она вышла из подъезда и испуганно шарахнулась от тихо
ехавшей ей наперерез свадебной машины. Колюнину фирменную сумку она, словно кемто
забытую вещь, несла на отлете. А как она, свернув за угол дома, побежала и
как у нее по щекам полились слезы, этого Колюня уже не видел...
ЗДРАВСТВУЙ! И - ПРОЩАЙ!...
В большом городе переносить одиночество ничуть не легче, чем в маленькой
деревне, - от себя и своих душевных неустроенностей, как и от угрызений совести,
никуда не спрячешься. Но затеряться, сделаться невидимым для друзей и знакомых,
коль встречи с ними для тебя тяжелы, - куда проще. Для этого достаточно сдвинуть
свои обычные маршруты чуть в сторону, и река твой жизни побежит по руслу других
улиц и переулков, в теснинах других кварталов.
Колюня так и сделал: там, где он всегда сворачивал налево, стал заворачивать
направо - и наоборот. С тех пор, как он перешел в другую школу, Оля Самохвалова
была единственным человеком из его бывшей школы, с которым он встречался лицом к
лицу и разговаривал. Звонили "братья", звонил Мишулин, даже Светка Зарецкая была
не прочь поболтать с ним. Но Колюня со всеми держался одинаково. Тусклым голосом
бросал в трубку свои "аха" и "лана" и в конце концов добивался, чего хотел, - на
том конце провода ему говорили: "Пока!..." Звонила и классная. Но его не было
дома. Через бабулю она просила позвонить ей. Колюня так и не позвонил и не смог
даже объяснить самому себе почему...
Бывало, он замечал, в толпе прохожих кого-нибудь из своей бывшей школы - у того,
кто прячется, зрение острее. Тут же сворачивал в другую сторону и шел себе
дальше, или подходил к столбу, улепленному, как пластырями, объявлениями об
обмене квартир, и делал вид, что его сильно интересуют разъезды, съезды и кто
какой породы собаку потерял.
Но порой нужда, заставляла его ходить до прежним тропкам. Однажды, он торопливо
огибал дом, в котором жил Коробкин. Боролся с искушением посмотреть на знакомое
окно. И не удержался - взглянул. Возможно, у него просто разыгралось
воображение, но он явственно увидел, что окно приоткрыто и что на него ружьем
наставлена телескопическая труба. Колюня резко повернулся к дому спиной,
прибавил шагу, но еще долго чувствовал на своем затылке горячий кружок такого же
диаметра, как труба...
Долго, долго шла зима с ее днями, похожими на затяжные сумерки, низким небом и
серыми снегами. Но закончилась наконец и она. На помощь Колюне, кроме музыки,
пришла весна - известная мастерица менять настроение людей в лучшую сторону. С
домов и деревьев до земли протянулись золотые нити капели - она трудолюбиво
выстукивала вдохновенные монологи в пользу того, что жизнь, как бы там ни было,
прекрасна. В хмуром небе Колюниного несчастья появились голубые оконца. Разлука,
как весна: одно уносит, другое приносит...
Это было в теплый майский день... Бабуля прослышала от соседки, что в "Универсаме"
продают соленые помидоры в банках. Не мешкая, засобиралась в магазин.
- Я сбегаю, - загородил ей дорогу Колюня, пожелавший немного пройтись, вытянул
из ее рук авоську и повелел: - Гони мани...
Бабуля выдала требуемые деньги.
- Сколько взять? Уан? Ту? - спросил он и, облегчая для бабули понимание
английского языка, показал ей сначала один палец, потом - два.
- Ту, ту! - вынужденная объясняться на чужом языке, закивала бабуля. - Одну-то
мы с тобой съедим, а вторую откроем, когда отец с матерью приедут...
- Вэлл... - хлопнул ее Колюня по плечу. - Ю ар зе бест грэнни ин Москоу энд
сабэбс. Я хотел сказать, что ты самая лучшая бабуля в Москве и Московской
области.
- Иди, не болтай, - отмахнулась она и вытолкала за дверь. И сама вскоре пошла в
промтоварный - покупать себе чемодан.
В те дни она потихоньку собирала вещи. Вскоре должны были приехать в отпуск сын
и невестка. Внук сдаст выпускные экзамены и уедет с ними, будет жить и учиться
два года за границей. А она вернется к себе в деревню. Там ей будет лучше: есть
родня и, в отличие от Москвы, так тихо, что слышно, как в тазу лопаются мыльные
пузыри...
Но жалко было расставаться с внуком. Поначалу-то он ей многим не нравился:
балованный, думает только о себе, смеется, над чем можно и над чем нельзя.
Родная кровь, а вроде как иностранец, говорит по-русски, а не поймешь,
одевается, стрижется - глаза бы не глядели... И только когда слегла, убедилась,
что есть у него и душа и сердце. Она ведь было уже собралась ложиться в больницу
- он не позволил. Кормил, поил - в жизни за ней так никто не ухаживал...
С осени, заметила она, стал он скучным, нервным. То песни поет, то слова от него
не добьешься. Потом догадалась: девчонка у него на уме, та самая, что с Валерием
Коробкиным приходила к нему, когда болел. Но говорить ему про свою догадку не
стала, даже притворялась, что ничего, не знает. Боялась! Взрослые, когда им
взаимностью не ответят, пуще смерти боятся непрошеного сочувствия. А дети, если
с ними такое стряслось, жалости и вовсе могут не снести. Пусть этот огонь в
самом человеке горит - быстрее погаснет...
Вдруг внук начал ходить в новую школу. Она не спросила даже почему. Может, из
той его исключили, может, сам ушел - какое ее дело? Раньше стала подниматься
утром, готовить ему завтрак, следила, чтобы проездной не забыл взять... Перед
майскими позвонили родители. Он им про то, другое рассказал, а про новую школу -
ни слова. Затем ей передал трубку. Она взяла без большой охоты - от телефона у
нее всегда начинала болеть голова - и тоже им про школу ничего не сказала.
Приедут, пусть сами разбираются, что случилось...
Из "Универсама" Колюня, возвращался тихим шагом. На полпути к дому остановился,
чтобы поиграть в игру, которой мы все когда-то увлекались: с закрытыми глазами
повернулся лицом к солнцу и стал осторожно впускать в себя его ослепительные
лучи. В нем тотчас вспыхнули, причудливо изгибаясь, золотые ветви света,
залетали синие райские птицы, от него к солнцу, нанизанные на невидимые струны,
протянулись гирлянды радужных бубенчиков. Проще простого сотворить такой
праздник света - смотреть на солнце сквозь ресницы. И желательно, чтобы ресницы
были, как у Коли Рублева - темно-красные, с загибами на концах: праздник света
будет ярче...
- Здравствуй! - вдруг услышал он. Разлепил ресницы - перед ним с поднятым к небу
лицом стояла Малышева. На ней было вьющееся на ветру оранжевое с синими цветами
платье.
- Что ты там интересного увидел? - спросила она, продолжая глядеть в небо.
- Л-летающие тарелки.
- Где?! - Она еще выше запрокинула лицо, и солнце затопило ее зрачки золотистозеленым,
как в подсвеченном аквариуме, светом. - Я ничего не вижу...
- Я тоже, - с улыбкой сознался он. Переправил авоську из одной руки в другую и
спросил: - Куда держишь путь?
- Тебя встречаю.
- Меня?! - потрясенно вытянул он шею.
- Я позвонила тебе, а твоя бабушка сказала, что ты в "Универсаме". Тогда я пошла
тебе навстречу.
- Сочинила все.
- Правда, правда! - поклялась она. И тихо спросила: - Тебе нравится мое платье?
Он боязливо оглядел ее всю. И впервые в жизни обнаружил, что девчонки дышат
грудью. Этого на слайдах не видно.
- Платье классное, - признал он. - Покупное?
- Это мы вместе с мамой шили. А материал подарил отец.
Она присела перед ним на корточки и загляделась на красные бомбочки помидоров.
Зрачки ее глаз стали розовыми.
- Почему в школу не заходишь? - спросила она, водя пальцем по стеклу банки.
- А зачем? - дернул он плечами.
- Просто так. Неужели не хочется?
Долго еще она будет смотреть на эти помидоры? Чтобы поднялась, спрятал банки за
спину.
- А у нас - новостей!!! - улыбнулась она, выпрямляясь. - Отгадай, с кем сейчас
сидит Наташка Спринсян... С Мазаевым!
- А Караев?
- Как ты, один...
- Еще что нового? - Опять он поднял лицо к небу.
- Деньги на выпускной собирают. Придешь?
- Нет.
- Почему?
- Силу воли вырабатываю, - усмехнулся он.
Она по-птичьи склонила голову к плечу и тихо спросила:
- Скажи, это ты в зимние каникулы звонил и бросал трубку?
- А то кто же...
- Ты пугал, что нашу машину угоняют?
- Сдаюсь, - поднял он свободную руку.
- А на Восьмое марта открытку без подписи ты прислал?
- Я-то старался, левой рукой писал.
- А я сразу догадалась... Помнишь, что написал?
- Не-а... - чуть качнул он головой.
- А я помню! "В тебя я был немножечко влюблен. Я опоздал лишь на один осенний
день. И не пройти к тебе всего один квартал... Я просто рад, что ты живешь на
свете!"
- Набор слов...
От разлитой вокруг синевы ее волосы отливали голубым. Колюне захотелось провести
по ним рукой.
- Ни рифмы, ни мысли...
- Неправда! Хорошие стихи... - недовольно отвернулась она в сторону. - Я из-за них
в тот день вся обревелась... И с Валеркой за то, что он порвал открытку, целую
неделю не разговаривала...
- Зачем вообще показывала?
- А мы с ним с самого начала договорились ничего друг от друга не скрывать, -
призналась она с опущенной головой.
- Что мы сегодня встретились, тоже не скроешь?
- Подумаю, - мельком поглядела она на него. - Мне кажется, он боится правды и не
доверяет мне. Уже предупредил: если я когда-нибудь изменю ему, то чтобы он про
это не узнал. - Она сощурилась, и глаза у нее стали узкими и длинными. - Но
этого он не дождется. Я сначала скажу ему, что изменила, и посмотрю, как он
поведет себя, и тогда, может, на самом деле изменю!...
- Что вы как маленькие? - скривился Колюня.
- Да мне не нравится, что мы с ним все время одни, одни... даже когда в школе...
- На его месте я бы, наверное, тоже никого не подпускал.
- Вот и он, когда мы с ним по телевизору смотрели бой оленей, доказывал мне:
третий - всегда лишний. Закон природы. - Она сняла с его джинсовой куртки
приставшую белую нитку.
- Но мы же не олени, а люди...
- Это ты мне говоришь?
- Какая я эгоистка!... - вдруг осознала она. - Хотела узнать, как живешь ты, а
говорю только про себя и Валерку... Ну, как ты?
- Я же сказал: вырабатываю силу воли.
- По-моему, она у тебя уже есть. А, бэ, вэ, гэ... - начала она, играя, наматывать
белую нитку на палец. Дошла до буквы "к" и бросила.
Колюне показалось, что на них кто-то смотрит. Оглянулся - никого.
- Значит, на выпускной не придешь? - повторила она вопрос.
- Я и на своем-то, наверное, не смогу быть. Меня родители к себе забирают...
Не веря, она покрутила головой и спросила:
- Почему сразу не сказал об этом?
- Повода не было... И я еще не решил, поеду или нет...
- Слушай! - Вся встрепенулась она. - Мы договорились перед экзаменами сходить
всем классом на то же самое место, где озеро. Идем с нами! Всего на один день,
а?...
- Есть примета: нельзя возвращаться на старое место. Будет несчастье... - Он
провел рукой по затылку. Было ощущение, что кто-то навел на него увеличительное
стекло.
- А мне так хочется, чтобы все повторилось!... - размечталась она. - И чтобы мы
сидели у костра, и чтобы дождь потом пошел... И еще я хочу послушать твою песню.
- Это была не моя песня. Руссоса.
- Все равно чья. Мелодию я помню... - Она напела начало песни. - А слова забыла...
- А это откуда, помнишь? - Он потянул за цепочку и показал ей свой латунный
талисман.
- Нет, - извиняясь, улыбнулась она.
- У тебя телефон все тот же?
- Да!
- Я пошел... - поднял он руку.
- Я еще хочу спросить тебя...
- Знаешь, по-моему, на нас кто-то смотрит и сильно-сильно нервничает...
- Выдумываешь... - Она даже не оглянулась. - Мы еще увидимся?
- Скорее всего, нет. - Что-то твердое блеснуло во взоре Колюни.
- Писать оттуда будешь?
- Не буду...
Она приподнялась на носочках и поцеловала его. Хотела, как сестра брата, в щеку,
но Колюня не понял, испугался ее движения, отбросил голову назад и получилось
смешно: поцеловала его в подбородок.
- Позвони мне, ладно? - сказала она, повернулась и пошла прочь.
И он пошел, радостно размахивая двумя тяжелыми банками. От одного чересчур
сильного взмаха его приподняло над бетонной дорожкой, и дальше он уже не шел, а
низко летел над землей и улыбался, как улыбается во сне исцеленный от тяжелого
недуга. В грудь приятно толкал латунный талисман...
Он и в квартиру не вошел, а влетел. Увидел на полу осколки битого стекла и
камень. Пока ходил за помидорами, кто-то устроил в его комнате вентиляцию... Но
возмущаться и тем более искать виновника не стал - сам когда-то совершал
подобные подвиги. Взял совок, веник и стал подметать осколки...
Почти в то же самое время кто-то позвонил в квартиру Малышевых. Катя открыла
дверь. На пороге, покачиваясь от горя, стоял Валерий. Все лицо у него было
залито слезами.
- Что с тобой?!
- Я видел тебя с ним... как на ладошке...
- Выследил... Войди же. - Она закрыла за ним дверь. Платочком промакнула слезы. -
Вот не думала, что ты можешь реветь как девчонка. Ну прости меня! Я сама не
знаю, что нашло на меня. Наверное, весна виновата...
Валерий заплакал еще сильнее.
- Да успокойся ты! - стала она его трясти за плечи. - Я совсем, понимаешь, ни
капельки ему не нужна. У него все прошло. Честно, честно! Он сам мне об этом
сказал.
... Покончив с разбитым стеклом, Колюня сел за телефон. Пока бабули нет, можно
поболтать без оглядки. Из семи цифр Катиного номера он с дрожью в пальцах набрал
шесть, А седьмую - так и не смог! Осторожно положил трубку на рычаг, взял
записную книжку и густо-густо зачеркнул номер Катиного телефона. Но имя ее
оставил...
Колюня, Колюня!...
Что будет с моим героем дальше? Не знаю. Поживем - увидим... А сейчас простимся с
ним и со всеми, кто вольно или невольно сделал тот год его жизни трудным,
неудачным, но, может быть, самым значительным из всех, что он прожил и еще
проживет на белом свете...
1980 г.
notes
1
Персона нон грата (лат.) - нежелательное лицо.
Закладка в соц.сетях
