Жанр: Драма
Из-за девчонки
...т
возражать, чтобы от нашей школы на городскую олимпиаду поехал ты.
Увы, Колюню уже и мысль об олимпиаде не грела, и Наталья Георгиевна поняла это.
- В конце концов, - раздраженно откинулась она на спинку стула, - не Коробкину
же мне поручать это!... Брось, Рублев! В отличие от своего друга, ты литературно
одаренный парень, у тебя есть вкус и чутье. Я уверена, на все про все тебе
хватит двух дней.
Отступать уже некуда было, и Колюня нехотя спросил:
- А что именно подобрать для этой композиции?
- Не маленький, сам подберешь...
Тут в буфет вошла ее подружка Галина Романовна, и она ей замахала рукой. Колюня
понял: аудиенция окончена, надо освободить место за столом.
Трагедия с комедией помножилась на несчастье с бабулей. За неделю до Нового года
она поскользнулась на улице и больно ушиблась. Врачи приговорили ее к
постельному режиму. Это случилось, когда у Колюни на руках уже был билет. Он
хотел на Новый год уехать к двоюродному брату в Ленинград, подальше от всех и
всего.
Билет пришлось сдать и заделаться, как он самого себя назвал, "внуком
милосердия". Теперь надо было не только в школу ходить, но и, подобно Оле
Самохваловой, продукты доставать. Наконец-то он узнал, где находится приемный
пункт прачечной (оказалось, через дорогу, но раньше он его просто не замечал),
каково это - дозвониться в диспетчерскую ЖЭКа и вызвать сантехника... Вершиной его
подвижнической жизни в те дни стало кормление бабули. Чтобы она поскорее
поправилась, бегал на рынок и потом ожесточенно тер морковку, давил клюкву...
Он метался между школой и домом, с ведома старосты Спринсян сбегал с некоторых
уроков, чтобы проведать бабулю. В эти дни много, до одури занимался по вечерам.
Не будем приукрашивать нашего героя: много занимался не потому, что хотел
выбиться в отличники - забыться хотел.
Однажды, наглядевшись на его хмурый, усталый вид, бабуля расплакалась. Да так,
словно ей было не за шестьдесят, а всего лет пять - громко и безутешно.
- Ты чего? - перепугался Колюня.
- Из-за меня маешься, - заливаясь слезами, бичевала она себя. - Чай, я не
слепая... Ой, дура я, дура. Зачем согласилась жить здесь? Жила бы у себя, старая
ворона...
- Тебе здесь плохо?
- Почему плохо? - еще пуще загоревала она. - Хорошо! Здесь и в магазинах не то
что у нас, и квартира - лучше не надо... А все равно я здесь не живу, а мучаюсь...
Это было для Колюни откровением. Он ведь видел, что у нее за жизнь в деревне.
Дом-развалюха, огород, маленький сад - и все. Видел, как она, отмахиваясь от
едкого дыма, по утрам подолгу растапливала отсыревшую печь. На себе испытал, что
такое таскать воду с другого конца деревни, где был колодец. Телевизор она
первый раз увидела в Москве. А зимой, когда дорогу заметает, в этой глухой
деревеньке в тридцать дворов жизнь становится еще труднее и однообразнее... А
оказалось: бабуля душой там, а здесь, под одной крышей с ним, - мучается.
- И церковь мне здешняя не нравится. Шумно. Вокруг машины ходят. Поп молодой, а
поет казенно. А у нас, ты видел, церковь маленькая да стоит на горочке, среди... -
бабуля совсем залилась, - ...березонек.
- Раз так, уезжай.
- А ты?
- В интернате буду жить.
- Разве я позволю? - замахала она на него старыми веснушчатыми руками.
Колюня больше не стал с ней спорить, ушел к себе. Включил магнитофон и
погрузился в клокотанье музыки, включенной на полную катушку.
Никому он не нужен на этом свете...
МИЛЬОН ТЕРЗАНИЙ...
Нет, не в музыку погружался Колюня - в свое безбрежное и бездонное горенесчастье.
И это не только метафора. Где бы он ни был, куда бы ни шел, горе
окружало его, как вода в открытом море, со всех сторон, и он плыл в нем, плыл...
Из его горя состояли дома, улицы, мглистое небо декабрьского утра, полчища
каркающих ворон, невидимо летевших над городом, когда Колюня понуро плелся в
школу, закинув за плечо сумку с учебниками и тетрадями.
О несчастье возвещали резкие, как удар хлыста, звонки на урок и с урока. О нем
истошно кричали первоклашки, путавшиеся под ногами на переменках.
Казнью был каждый вызов к доске. Он учил, он знал урок, но, чтобы учительница
поверила ему, надо было вставать из-за парты, идти сквозь строй взглядов к
доске, поворачиваться лицом к классу - и к тем двоим тоже - и что-то говорить,
говорить... И - глаза бы его ни на что не смотрели! Все вокруг - из-за сильных
холодов, что ли? - стало серым, сухим, твердым. Случалось, он не сразу узнавал
родной дом. Прежде "китайская стена" играла на солнце голубой облицовкой, а
теперь она выглядела так, будто была нарисована простым карандашом на серой
бумаге.
Весь мир был несчастье...
Пока еще ходил в школу, готовил уроки дома, дни не казались бесконечно длинными,
какими они стали в каникулы. Время неожиданно превратилось в его врага. Лишь
теперь до него дошел ужасный, прежде ускользавший смысл выражения: убить время.
Это означало - убивать себя. Время проходило через него непрерывным, физически
ощутимым потоком. Иногда ему казалось, что он состоит не из материи, а из
медленного, мучительного, как пытка, времени...
Легко было классной говорить: оставайся человеком. А если у человека болит и
ноет, не переставая, сердце? И боль эта походит на зубную: она нигде и везде?!
В последний день старого года Колюня зашел в поликлинику и пожаловался врачу на
плохое самочувствие. От врача, энергичной, с румянцем во всю щеку женщины, веяло
уже не только лекарствами, но также яблоками и шоколадом. Тем не менее она
выслушала его внимательно и все его жалобы занесла в историю болезни. Этот рыжий
угрюмый мальчишка пришел к ней не за справкой - в школах, она помнила, начались
каникулы, и следовательно, он не симулирует.
- Я пятнадцать лет работаю врачом и замечаю, что чисто детских болезней
становится все меньше, - делилась она своими наблюдениями, пока Колюня
раздевался до пояса. - Растете вы теперь быстро, будто боитесь куда-то опоздать,
и жалуетесь-то почти на то же самое, что и мы, взрослые. На сердце, бессонницу,
плохой аппетит, подавленное настроение... Ох, пережить бы этот век!
Но и простое прослушивание, и срочная электрокардиограмма показали: сердце
Колюни в норме и работает как швейцарские часы... На всякий случай врач
посоветовала пить корвалол и настойку пустырника.
- Печать поставишь в регистратуре, - сказала она, протягивая ему рецепты. -
Передай родителям, чтобы следили за твоим питанием.
- Лана, - вяло пообещал ей Колюня и выбросил рецепты, не дойдя до регистратуры.
Еще она посоветовала ему подольше спать, гулять и ни о чем грустном не думать.
Спать он и без ее советов спал, не думать о грустном не мог, а гулять подолгу
начал. Чаще всего, когда на улице еще или уже было мало людей. Выходя из
подъезда, надвигал на глаза вязаную шапочку (бомбошку отрезал и выкинул), руки в
карманы - и ходил, ходил, ходил... В нем жила смутная надежда, что, петляя между
домами по два-три часа, он оторвется от преследующей его хандры или, если не
всю, так хоть часть выгонит с потом.
А иногда ему начинало казаться, что облегчение принесет большая высота. Он
заходил в чужие дома, лифтом поднимался на последний этаж, выбирался на крышу и
в полном одиночестве стоял там, пряча лицо в воротник от едкого,
перехватывающего дыхание холодного ветра. Перед ним простиралось и тонуло в
морозной мгле плоскогорье бесчисленных домов огромного города. Синие поезда
метрополитена, выходя из-под земли, торопливо, словно делая что-то незаконное,
перебегали из туннеля в туннель. По асфальтовому дну разверзавшейся под Колюней
пропасти шли, вернее, безногими шариками катились прохожие. С большой высоты все
выглядело игрушечным и забавным.
Все, кроме своего несчастья. Несколько раз он порывался рассказать обо всем
бабуле. Но так и не рассказал. Побоялся, что не поймет. Все-таки разница в
возрасте между ними была почти в полвека! Чувствовали ли то же самое, что и он,
люди в ее время? Было ли когда-нибудь что-то подобное с ней самой?... Он
сомневался в этом, потому что был уверен: такого, как с ним, еще никогда не было
ни с кем.
Трудно сказать, поняла бы его бабуля или нет. Но в чем он был совершенно прав:
такого, как с ним, еще не было ни с кем. И не будет, сколько бы ни существовал
род людской. Каждый к своему первому чувству идет своим путем, по-своему
переживает все, что оно с собой несет.
В этом вся штука...
В жизни Колюни наступила странная пора: он перестал понимать, что для него
лучше, что - хуже... К слову сказать, он не мог дождаться, когда же наконец
начнутся зимние каникулы. Тогда не надо будет шесть раз в неделю входить в класс
и видеть, как эти двое, склонившись друг к другу, сидят за партой - Малышева
вечно не успевала сделать все уроки дома, Коробкин ее вечно выручал. Быть с ними
в одном помещении стало пыткой! Он плюхался на свое место - за партой так и
сидел один, - доставал, чтобы никого и ничего не видеть, книгу, читал ее, читал,
а про что она, не понимал. И только чей-нибудь тычок в спину воспринимал
правильно: в класс вошла учительница, надо вставать...
Но вот каникулы наступили. И - никогда бы они не начинались! Не видеть ее каждый
день оказалось еще тяжелее, чем видеть, пусть даже рядом с другим! Пока видел,
хоть какие-то надежды появлялись. Вот сегодня они в кабинете физики сели за
разные столы, а после уроков она пошла домой одна. Кажется, поссорились.
Надолго? А вдруг - навсегда?! О, если бы... Права была классная или нет, запретив
постановку, но Света, за здоровье которой она тревожилась, действовала точно по
фабуле Колюниной пьесы. Она настойчиво атаковала эту парочку то приглашениями в
театр, где ее мать заведовала билетами, то зазывала к себе домой, короче,
старалась во что бы то ни стало украсить своим присутствием их досуг. И
временами Колюне мнилось, что Светкина настойчивость Коробкину вовсе не
противна. Что, если ей удастся отколоть Коробкина от Малышевой?
Несчастье хватается за соломинку...
В каникулы он со всей силой ощутил, как тяжела неизвестность. Что Малышева будет
делать в эти дни? В Москве останется или уедет куда-нибудь? Мильон вопросов,
мильон терзаний...
В школе чем еще было хорошо: он мог подойти к ней как к однокласснице и о чемнибудь
заговорить, услышать ее голос, поглядеть ей в глаза. Приходилось, правда,
урывать для этого секунду, пока Коробкин бегал в буфет или еще куда-нибудь.
"Мисс Малышева! - церемонно раскланивался он и обычно задавал вопрос, на который
она не знала, что отвечать. Например такой: - Это правда, что любовь нечаянно
нагрянет, когда ее совсем не ждешь?"
Ей не нравилось, как он с ней разговаривал. Пожимала плечами и, вся краснея от
неловкости, отмалчивалась или просила больше никогда не задавать ей глупых
вопросов. И тогда Колюня терял выдержку, шел на все унижения, чтобы она простила
его.
В каникулы что было плохо: все разбрелись по своим углам. Каждый теперь жил
своей жизнью. Как при таком положении, не выдавая себя, узнать: Малышева и
Коробкин вместе проводят каникулы или порознь?
Но счастье глупо, а несчастье изобретательно. Колюня набирал номер ее телефона
и, услышав знакомый (красивей всякой музыки!) голос, бросал трубку. Она дома!
Тут же звонил Коробкину. И он, ура, дома! И только оттого, что они были в тот
момент не вместе, он с облегчением падал на тахту и блаженно улыбался в потолок.
А потом вскакивал и, стремительно расхаживая по квартире, проговаривал вслух
текст композиции, подготовить которую ему поручила Наталья Георгиевна.
Когда бабуля понравилась, он решил, что должен увидеть Катю. Вышел из дома - был
морозный, солнечный день, - еще не зная, как он это сделает. Все придумал
дорогой - она жила в квартале от него. Подошел к ее дому, из будки телефонаавтомата
позвонил ей и пропитым голосом алкоголика спросил, не их ли машину
хотят угнать дворовые хулиганы? Маневр удался! В легком халатике она выбежала на
балкон, повертела головой, никаких поползновений на отцовский "Запорожец" не
заметила и, недоуменно пожав плечами, ушла. Колюне же и этих секунд хватило,
чтобы стать счастливым человеком! Он вышел из будки и, ослепленный фарфоровым
блеском январского снега, побрел домой, медленно и осторожно, точно нес в себе
что-то хрупкое, не имеющее цены...
Однажды утром получилось, что бабуля впервые после травмы пошла в церковь, а
Колюня в очередной раз - к Катиному дому. Вернулись они домой в разное время, но
оба довольные и просветленные...
И все же вершиной изобретательского искусства Колюни были его встречи и
разговоры с Катей... без участия самой Кати! В далекие времена подобных
результатов добивались лишь опытные маги. Самого человека они не трогали, но
образ его и душу умели вызывать к себе в любое время суток. В наш век, когда
полно всякой техники, к чародейству прибегают только самые ленивые... Колюня
воспользовался эпидиаскопом. Он смотрел слайды, сделанные им после турпохода. И
только те смотрел, на которых была Катя. Прикнопил к стене большой лист ватмана
и проецировал на него отобранные кадры, превратив таким образом свою комнату в
кинотеатр для одного человека. Он увеличивал изображение, насколько позволяли
разрешающие способности оптики, и, как только добивался резкости, садился в
мягкое кресло и со скрещенными на груди руками подолгу смотрел на ее от сильного
увеличения почти неузнаваемое, но все равно прекрасное лицо. Изредка вставал,
подходил к экрану поближе и, как ценитель живописи в музее, благоговейно
всматривался в рисунок ее губ, разрез глаз, линию бровей, носа, лба. И все
слова, какие мог бы ей сказать, будь она рядом, говорил ее изображению на
экране.
В те дни Колюня искал и находил поводы, чтобы поболтать с бабулей. Она уже спать
хотела, мелко и выразительно рот крестила, позевывая, а он все выспрашивал ее
про то, как она жила и работала в колхозе, про деда, убитого еще в финскую
кампанию, про своего отца - и очень удивился, когда узнал, что тот в годы войны
одновременно учился в школе и работал по ночам подпаском и, всегда полуголодный,
завидовал коровам, что те могут есть и наедаться одной травой, выспрашивал про
весь их, Рублевых, род, тотчас лез искать фотографию прадеда, зубоскала и
скомороха, в которого, по мнению бабули, Колюня и пошел.
Теперь он стал замечать тех, чье существование прежде не считал достойным своего
внимания. И если во дворе встречал плачущего малыша, тотчас воспламенялся его
обидой и шел вместе с ним восстанавливать попранную справедливость. Собираясь в
магазин, спрашивал престарелую соседку, не нужно ли ей чего-нибудь купить. Он
стал до такой степени жалостливым, что однажды, увидев среди зимы невесть отчего
проснувшуюся муху, не убил ее! Раньше бы он это сделал механически и даже
испытал от этого малюсенькое удовольствие. А тут, скованный хандрой, лежал на
тахте и с сочувствием следил за ее беспорядочным, тревожным полетом, слушал
тоскливое жужжание и про себя думал: пусть летает, пусть живет...
Колюня, Колюня...
Севка Барсуков, при всей своей лености человек наблюдательный, быстрее всех
сообразил, что за кручина сделала Колюню угнетенным и ко всем радостям жизни
безразличным человеком. Под конец каникул он зазвал его к себе и представил ему
Веронику из своего класса, волоокую девицу с накрашенными скулами. Она, как
догадался Колюня по Севкиным подмигиваниям, предназначалась ему в подруги.
Готовая "своя девчонка"!
Сбывалась Колюнина давнишняя мечта...
Знакомясь, Вероника томно протянула ему руку и чем-то оцарапала. Колюня на миг
выплыл из моря своего несчастья, глянул: у Вероники, кроме макияжа, были также
длиннющие наманикюренные ногти! Он тут же представил, что у нее и на ногах точно
такие же, и сумрачно ухмыльнулся.
Может, этой ухмылкой, может, чем-то другим, он сразу не полюбился Веронике. Ей
нравились веселые, смелые мальчишки, как, например, Севка. А этот рыжий сидит
сычом, молчит, из глаз у него, как у врубелевского демона, текут тоска и
запредельный холод.
Посидев немного с ними, Колюня встал и сказал, что ему надо домой.
- На горшочек пора? - неудачно пошутила Вероника, чем окончательно оттолкнула
его от себя.
Все-таки легче всего ему было наедине с музыкой. Она ни о чем не спрашивала,
ничего не требовала, а лишь волнами прокатывалась сквозь него, вымывала душевную
горечь и заполняла пустоту его одиночества светлой печалью.
Его кумиром в те дни стал Шаляпин. В неисчерпаемой мощи его голоса он искал и
находил силу, чтобы избавиться от тоски. Пластинку с песнями и романсами в его
исполнении (раньше такие вещи он считал утехой для слезливых старикашек) он
почти стер, проигрывая ее без конца. Любил слушать, стоя лицом к окну. Всякий
раз ему хотелось представить, какая Катя не на слайдах, а вживе. Но сеансы
домашней магии делали свое дело. Сквозь закуржавленное стекло он видел ее
неправдоподобно большое, в полнеба, лицо и тряс головой, чтобы освободиться от
этого миража...
"Разлука уносит любовь..." - затаенно обещал ему шаляпинский голос, измученный
страданием. Колюня прижимал лоб к заледенелому стеклу окна. И тихонько подпевал
Шаляпину...
КАЖДОМУ - СВОЕ?...
В первые дни после каникул школа напоминала кулисы театра. Во время переменок и
после уроков по ней ходили мальчишки в выцветших, великоватых им гимнастерках,
девочки в трико и с бумажными розами в волосах, учительницы в длинных платьях
фей - заканчивалась подготовка к фестивалю искусств.
Как и намечалось, он состоялся в первое после зимних каникул воскресенье. Колюня
с утра занял свое место в радиоузле на четвертом этаже школы. Текст литературномузыкальной
композиции лежал перед ним... Только это был уже не совсем его текст.
Накануне фестиваля искусств Наталья Георгиевна многое в нем поменяла. Так,
вместо стихов Беллы Ахмадулиной вставила басню Крылова, вообще убрала написанную
самим Колюней пародию на прием в комсомол в их школе. И некоторые записи
пришлось заменить: Руссоса на Муслима Магомаева, Аллу Пугачеву на Клавдию
Шульженко... Он спорил, доказывал, что композиция должна нравиться не только
учителям. Сначала она просто-напросто отмалчивалась, а потом сказала, что все
эти замены потребовала сделать Ольга Михайловна, председатель жюри фестиваля
искусств.
- У меня отношения с ней не лучше твоих, - с суровым видом пояснила Наталья
Георгиевна. - И я не хочу давать ей повода обвинить меня, кроме всего прочего, в
подыгрывании ученикам...
Скрепя сердце Колюня сделал все, что требовалось... А теперь, сидя в радиоузле, он
даже радовался, что весь день будет находиться здесь, а не в актовом зале. Там
бы ему пришлось сидеть рядом со своими одноклассниками, болеть за свой класс и,
проявляя патриотизм, после каждого номера, подготовленного восьмым "А", оголтело
кричать: "Бра-во!!! Бис!!!"
Не тянуло его в последнее время ни веселиться, ни дурачиться...
Кроме того, он мог быть в зале, отсутствуя, - с актовым у него имелась
двухсторонняя связь. Щелкнул тумблером - и слушай, кто, из какого класса, с чем
выступает...
"Владимир Владимирович Маяковский! "Стихи о советском паспорте". Читает..."
Ну, ясно, сейчас на сцену выйдет здоровенный десятиклассник. Он эти стихи читает
начиная с пятого класса. Постоит, помолчит, делая вид, будто сильно волнуется, а
потом дурным голосом как закричит: "Я волком бы выгрыз бюрократизм!..." "Такие
горлодеры не лучше бюрократов!..." - злился про себя Колюня, слушая чтеца...
"Выступает сводный ансамбль первых - третьих классов!..."
Через секунду на сцену, как горох, высыпят сорок мальчиков в красных
рубашоночках и сорок девочек в матрешкиных сарафанах и начнут ногами выделывать
всякие кренделя, а публика, особенно учителя и родители, будут млеть от
удовольствия...
А вот и знакомые имена.
"Выступает ученица восьмого "А" класса Светлана Зарецкая! Чайковский! "Времена
года"..."
Играй, Светик, не стыдись. Представляю, как быстро и красиво, глаз не оторвешь,
твои пальчики сейчас бегают по клавишам. Тянешь белую шею, заглядывая в ноты. Но
тебе бы на пюпитр не ноты, а портрет Валерочки поставить - вот бы ты заиграла!...
Только зря ты, Светка, стараешься. Там все глухо, не достучишься до него. Нам с
тобой одинаково не повезло. Ни тебе, ни мне не расклепать эту железную парочку.
... Фестиваль шел как по маслу. Ни один из номеров не сорвался. После каждого
выступления, как положено, раздавались хотя и жидкие, но аплодисменты. Наталья
Георгиевна и приданные ей в помощь учителя были довольны.
А часа через два был объявлен перерыв. Все кинулись к выходу. Но тех, кто был
занят в следующих номерах, Наталья Георгиевна остановила, попросила их еще
порепетировать.
В перерыв школа загудела, застонала от топота сотен ног по лестничным
ступенькам. Любители быстрой езды, повертев головами и не заметив поблизости
никого из учителей, со счастливым видом съезжали по перилам. Буфеты были
развернуты на всех этажах. Первоклассники, успевая туркать друг друга,
восхищенно и неторопливо слизывали с палочек мороженое. Ученики постарше солидно
потягивали пепси-колу...
- Почему молчит наше радио? - удивилась Наталья Георгиевна. - Кто-нибудь
сбегайте, узнайте у Рублева, в чем дело...
Она выжидательно посмотрела на Валерия Коробкина, занятого в сцене из
"Недоросля" в роли Стародума.
- Как в них сбегаешь? - Красный от натуги, он яростно вгонял ноги в тесные для
него ботфорты. - Дали на два размера меньше моего!...
- Извини, я думала, твое благородство распространяется и на нас, учителей...
- Я схожу, - вызвалась Катя - госпожа Простакова.
Она постучала в дверь радиоузла. Никто ей не ответил. Вошла и увидела: уронив
голову на подоконнику Рублев пригрелся у радиаторов и уснул. От скрипа дверей он
проснулся. Поднял голову, дикими глазами уставился на Катю, не понимая, видит ее
во сне или наяву.
- Наталья Георгиевна просила узнать, почему ты не начинаешь передачу.
Со всей наивностью только что проснувшегося он спросил:
- А что? Уже перерыв?
Ее неожиданное появление вышибло у него из памяти весь текст композиции. И, как
назло, куда-то затерялась одна из приготовленных кассет.
- А я слушал, слушал эту тягомотину, - хмуро оправдывался он, роясь на столе, -
и задремал...
- Тебе ничего не понравилось?
- Все это уже было, - небрежно махнул он рукой и чуть не опрокинул микрофон. - В
прошлом году, позапрошлом, позапозапрошлом... Только название новое: фестиваль
искусств!...
- Это Наталья Георгиевна придумала.
- Ну и что она доказала?... Что фантазии у нее столько же, сколько у Ольги
Михайловны...
- А почему ты промолчал? Ты же в классе отвечал за подготовку,
- Да, я тоже маху дал. За характеристику, обормот, испугался... - Он отбросил
рукой текст композиции. - Чтоб я когда-нибудь еще связывался с этим!...
- Злой ты какой... И вид у тебя нехороший. Ты что, все каникулы болел? Тебя нигде
не было видно...
Колюня резко встал, подошел к окну и вцепился в ручку рамы.
- Болел, - не оборачиваясь, с кривой усмешечкой ответил он. - Не помню точно,
как про такую болезнь в одной песне поется... Короче, я болел тобой...
- Ты меня ненавидел?
- Думай, что говоришь!... Я жить без тебя не могу.
Она покачала головой.
- Ты неправду говоришь...
Он, что было сил, дернул за ручку. Окно с треском распахнулось. В лицо ударил
знакомый ему пьянящий холод высоты.
- А если я сейчас... тогда поверишь?!
Она оттолкнула его в сторону и захлопнула окно.
- Начинай передачу! - приказала. - Кому говорю?!
Колюня покорно сел у микрофона.
- Дурачок ненормальный! - сказала она ему в спину и, заплакав, закрыла лицо
руками.
В этот момент с грохотом, словно от ударной волны взрыва, распахнулась дверь. В
радиоузел ворвался Коробкин. Он щелкнул выключателем микрофона и изо всей силы
крикнул Рублеву:
- Совсем рехнулся?...
- Я тебя не понимаю, - спокойно ответил Колюня и встал, готовый к драке.
- Микрофон был включен! - на крике же объяснил ему Валерий, что произошло. - Все
было слышно, о чем вы тут... беседовали...
- Во всей школе?! - помертвела от испуга Катя.
- Во всей школе... - подтвердил Валерий. Он смерил Колюню уничтожающим взглядом,
взял Малышеву за руку и на выходе сказал: - Я сколько раз предупреждал: доведет
тебя твой язык!...
Как только они ушли, Колюня запер дверь за ключ. Что делать дальше, он не знал.
В радиоузел кто-то стучал, торкался - он не подавал голоса. Руки у него стали
ледяными и дрожали, как у дряхлого старика. Хорошо, чтобы все это было кошмарным
сном. Но это был не сон, и поправить это уже никак было нельзя...
Он изгрыз все ногти, думая, как выйти на улицу незамеченным. Что будет потом,
это его не интересовало. Лишь бы сейчас пройти и никого не встретить. Потянулся
к ключу, чтобы открыть дверь, как вдруг в нее кто-то постучал.
- Рублев! - донесся с той стороны голос классной. - Ты здесь?... Да не молчи, горе
ты мое! Ты здесь?...
Он стоял перед дверями с запрокинутым к потолку лицом и, как бы отрицая факт
своего присутствия, покачивал головой. Так и не открыл ей.
Он просидел взаперти почти до конца фестиваля. Наконец осмелился, приоткрыл
дверь - на этаже не было ни души - и во весь опор побежал в раздевалку.
Его пальто на том крючке, где он повесил, не оказалось. Какие-то бездельники от
души позабавились: перевесили всю одежду, сложили в одну кучу обувь. Час будешь
искать свое - не найдешь... Колюня уже хотел было бежать домой без пальто, как
вдруг услышал голоса Малышевой и Коробкина.
- Валерка, один сапог никак не могу найти...
- А я свою куртку...
Понятно. Они ушли с фестиваля до того, как в раздевалке начнется столпотворение.
- Не этот твой?
- Фасон такой. Но у меня каблук сбит...
- Моей куртки не видно?
- Вот она... И рядом его пальто висит.
- Чье - его?
- Рублева... А я думала, он сразу домой убежал.
- Еще о чем ты думала?
- Не злись. Мне жалко его до слез. Думаешь, ему не влетит за это?
- Не бойся... Вот твой сапог. Учтут, что он живет без родителей. И что его уже
заявили на олимпиаду...
- Наталья рвет и мечет. О Рублеве слышать теперь не хочет и грозится уйти в
другую школу...
- Классная и англичанка, я видел, уже пр
...Закладка в соц.сетях
