Жанр: Драма
Трезвенник
...льна!". (Сирануш серебряно рассмеялась.) Менашир кричит: "Не хватайся за руль!
Всех раздавим!". Я кричу: "Сирануш! Теперь видишь, среди каких ишаков я живу?!".
Едва-едва мы ее отстояли. Потом Лятиф мне устроил скандал, он из Евлаха, там все
ненормальные. "Ты моих гостей назвала ишаками!" Я говорю: "Ишаки и есть. Даже за
женщиной не поухаживали, сразу тащат ее в машину". Он мне на это отвечает, не отвечает, а
рычит: "Каждый ухаживает по-своему". Вай! Что было! Он так взбесился, прямо на мне
изорвал мою блузку, парень такой оригинальный... (Сирануш кивком согласилась с кузиной.)
Тут я ему такое сказала... там была минута молчания.
Она вела свой рассказ вдохновенно, и было понятно, как все ей мило - и этот женский
триумф Сирануш, и плов, который готовил Лятиф, друг сердца из пламенного Евлаха, и тат
Менашир, и лезгин Панах, этот красавец и проходимец с оригинальными носками, пришедший
в полную невменяемость. И даже то, что юный любовник порвал на ней блузку, ей тоже
нравилось - все это было ее привычной, знойной, горластой бакинской жизнью, которая -
кто бы это сказал - была в те дни уже на излете.
- Все хорошо, - сказал я лояльно, - что кончается хорошо.
- Это кончилось, но не сразу, - с глубоким вздохом сказала Асмик. - У нас есть общий
двоюродный брат. Он живет в Армении, в Ленинакане. Его зовут Гриша Амбарцумович. Он
запылал, когда это услышал.
Такое занятное сочетание уменьшительного имени с отчеством я воспринял сперва как
шутку Асмик, но она объяснила мне, что в Армении такая форма давно узаконена.
- И что же сделал двоюродный брат?
- Что он мог сделать - страшно подумать. У него есть близкий друг Авасетик, мастер
спорта и чемпион по штанге. Они клялись, что приедут в Баку, чтоб рассчитаться за честь
сестры.
- Но честь, как я понял, не пострадала?
Сирануш загадочно усмехнулась.
- Допустим. Но Гриша Амбарцумович смотрит со своей колокольни, - голос скрипачки
звучал, как флейта. - Достаточно, что меня коснулись. Это не человек, а порох!
- Если бы вы его увидели! - Асмик даже воздела к небу полные мучнистые длани. -
Красавец! Талия, как у девушки. Размер ноги у него тридцать восемь.
Я сказал:
- Интересно было б взглянуть.
Сирануш бархатно улыбнулась и благосклонно пообещала:
- Когда он появится в Москве, я вас обязательно познакомлю.
Финальный аккорд, венец застолья! - пышная Асмик сварила нам кофе, а Сирануш
принесла бананы (они были редкостью в Москве) и крутобокие гранаты. Отхлебывая из
фарфоровой чашечки огненное густое зелье, она ввела меня в суть проблемы.
Из Лондона ей привезли концерт (не то Сибелиуса, не то Бриттена - я сразу забыл,
окрестив для себя автора сонаты Бретелиусом по ассоциации с бретелькой
- у каждого из нас свои образы). Она сделала собственную редакцию, которую и вручила
однажды по легкомыслию и легковерию одному предприимчивому коллеге. Спустя довольно
солидный срок этот честолюбивый малый издал сонату в своей редакции, но эта редакция
ничем, ни-чем (гром и молния!) не отличалась от редакции Сирануш.
- Мои штрихи! - восклицала она. Ее смиренные очеса, тихо мерцавшие под ресницами,
непримиримо заполыхали. - Моя каденция! И аппликатура - тоже моя! Какое бесстыдство!
- Вор! Негодяй! Грязный подлец! - бешено выкрикнула Асмик.
Я попросил ее успокоиться и, обратившись к Сирануш, осведомился о значении терминов.
Она пояснила мне, что штрихи - указания для смычка, аппликатура - то же для пальцев, а
каденция - это самое главное, в известном смысле - личное творчество, предмет ее гордости,
виртуозный экспромт меж разработкой и репризой!
Вулканическая Асмик заныла и трагически заломила руки. Я снова призвал ее к
хладнокровию и спросил Сирануш, кто засвидетельствует, что эти художественные находки
принадлежали именно ей. Она сказала, что, когда этот гангстер вернул ей ноты, листок с
каденцией, написанный ею собственноручно, так и остался вложенным внутрь. Кроме того,
немало людей, в том числе и сам дирижер, знали уже о ее редакции. Нет сомнений, они это
подтвердят. Конечно, проще было позволить Грише Амбарцумовичу приехать в Москву. Гриша
едва не сошел с ума, узнав об этой жуткой истории. Друг его, штангист Авасетик, дал
страшную клятву, что он размажет этого хищника по стенке. Но Сирануш не хотела крови и
просила их сдать билеты в кассу. Однако сама она не отступит. И пусть она родилась в Москве,
она остается восточной женщиной.
- Один приятель меня называл Сирануш де Бержерян, намекал на Сирано де
Бержерака, - сказала разгневанная гурия. - И был прав. Хотя я и очень тихая, я по своей
натуре - бретер. И я не прощу ему этой обиды.
- Вор! - повторила Асмик. - Вассак!
Сирануш объяснила, что это слово означает по-армянски "предатель". В шелковой пери
таилась пантера. Бесспорно, неведомый мне Паганини затеял опасную игру.
Мало-помалу воспоминания, преобразившие на глазах мою элегическую хозяйку, ее
отпустили, и к ней вернулось доброе расположение духа. Вновь стреловидные опахала
прикрыли дымчатые глаза и каждый жест стал царственно томен. Она не спеша отправляла в
свой ротик нежно алевшие зерна граната.
Я следил за ее точеной рукой и, не сдержавшись, сделал признание: эти музыкальные
пальчики, розовые, как туф Еревана, вызывают эстетический трепет.
Она сказала:
- Верю вам на слово. Я там была лишь на гастролях.
Я умолчал, что не был там вовсе.
- В Москве родилась и в Москве живу, - сказала она не то виновато, не то выражая
покорность судьбе, - естественно, когда не в поездках.
- Она себя загонит, загонит, - горестно выкрикнула Асмик, - то на Камчатку, то в
Аргентину. Всем нужна, ее рвут на части.
- Ешьте, ради Бога, гранат, - предложила мне прекрасная странница, - плод граната
есть символ неподдельного чувства, цвет граната - цвет женского начала. Так утверждают на
Востоке.
Я спросил, не потому ли она в красном платье? Она кивнула, и вновь я услышал звуки
флейты:
- Да, это мой любимый цвет.
После чего взяла банан. Я с интересом следил, как долго она оглаживает его своими
сумеречными зрачками, прежде чем вонзить в него зубки. Я был убежден, что фаллический
образ этого фрукта в ней пробудил волнующий ее тайный мотив. И тут я почувствовал
встречный взгляд. Ее полусонные очи вспыхнули. И снова я ощутил уверенность: она
догадалась, о чем я думаю. Многозначительная усмешка вспорхнула на ее спелые губки - меж
нами возникла смутная связь.
Я сказал, что обдумаю ее дело. Через несколько дней я ей позвонил и сказал, что в
неизбежном процессе ее интересы разумней доверить весьма искушенному специалисту,
занимающемуся авторским правом. Я с удовольствием ощутил, что Сирануш разочарована.
- Рубен Ервандович мне сказал, что вы лучше всех специалистов.
Я ей ответил, что очень польщен, но в каждой сфере всегда существует свой чемпион,
свой главный дока, съевший в ней целую стаю собак. И у меня есть такой на примете. Я отдам
ее в надежные руки.
- Слишком легко вы меня отдаете, - пропел флажолетовый голос флейты. - Я вижу,
что я вам не понравилась.
Я ей сказал, что ее близорукость меня удивляет и удручает. Все обстоит как раз напротив.
Это одно из обстоятельств, хотя, разумеется, не решающее, почему я призываю другого. Юрист
на своем боевом посту должен иметь холодную голову.
- В таком случае я буду надеяться, - проворковала Сирануш, - что наша встреча была
не последней.
Само собой. Подобный финал отнюдь не входил в мои намерения.
Я свел ее с "узким специалистом", которого знал со студенческих лет. Он сказал, что
дельце - с явной гнильцой, темное, муторное, унылое (это я и сам понимал), но, если мне
нужно, он не откажется.
Несколько раз мы с ней перезванивались, потом я снова был приглашен. У замшевой
Сирануш, как я понял, было не так уж мало поклонников, но я полагал, что их оттесню. Она
уже побывала замужем, и ей, должно быть, не слишком сложно определить, кто чего стоит. Я
помнил этот пристальный взгляд, когда она меня изучала, точно готовясь со мной расправиться
так же, как с початым бананом. Но помнил я и лезгина Панаха, который был слишком
нетерпелив. Поэтому я не жал на педали и лишь на исходе второй недели признался ей, что
покойная мама меня неустанно остерегала от армянок московского разлива.
Сирануш сказала с томной улыбкой:
- Ваша мама абсолютно права. Григорианство в Москве неизбежно смешивается с
византийством.
Какова? Впрочем, она добавила:
- Но ваше дело небезнадежное.
Я ей сказал, что рад это слышать, хотя фраза эта больше приличествует юристу,
поддерживающему клиента. Однако я сам нуждаюсь в поддержке и принимаю ее заявление со
всей подобающей благодарностью.
Я побывал на ее концерте. Нельзя сказать, что я был меломаном, тем более - фанатиком
скрипки. Но я без усилия слился с залом. Не было никаких сомнений: здесь каждый чувствует
то же, что я. И осознав это, я испытал странную и смешную ревность. Неужто все эти пришлые
люди считают, что между ними и мною нет разницы? Это уж просто наглость!
С трудом я пробился к ней в артистическую. Узкая неуютная комната изнемогала под
грудой букетов. Пахло цветами, пахло духами, помадой, румянами, старой мебелью -
банкетками, пуфиками и креслами. Порхали улыбки, порхали слова. Я вел себя несколько
по-хозяйски, даже сказал одному почитателю, что концертантка утомлена, пора бы ее отпустить
на волю.
Она разрешила себя проводить. После триумфа ей было трудно остаться одной, как я и
предвидел. Душа ее была переполнена - и музыкой и хмелем оваций. Ей нужно было все это
выплеснуть, мое присутствие было кстати.
Она предложила мне поужинать. Я молча покачал головой. Она приготовила кофе с
ликером. Я взял чашечку, не проронив ни звука. Она спросила, почему я молчу. Я вздохнул.
Она мне тихо напомнила чье-то неглупое изречение: "Молчание
- опасная бездна". Я призвал на помощь Марину Цветаеву:
- "Вы думаете, любовь - беседовать через столик?"
- Ах, так дело дошло до любви? - осведомилась Сирануш.
Я сказал, что этой насмешки я ждал. Но приму ее спокойно и кротко. Я не выпрашиваю
любви. Недаром другой поэт написал: "Я сам люблю и мне довольно".
Она пожала хрупкими плечиками:
- Очень жаль, если этого вам довольно.
Только это и надо мне было услышать. Я барсом ринулся на Сирануш, чашечка с
недопитым кофе свалилась на шекинский ковер. На нем же мы спалили мосты и исполнили
увертюру.
Ночь эта не была истребительной, вальпургиевой, дерзновенно вакхической, и все же она
осталась памятной, не затерявшейся среди прочих. Было особое очарование в том, как она
струилась в объятиях, легкий прохладный ручеек, не иссякавший при всей своей щедрости. Не
скрою, я был весьма утешен таким слияньем струны и смычка. Она оказалась похвально
отзывчива - мне было даровано право на поиск и право на свободный полет.
У нас была жаркая весна и еще более жаркое лето. Мне даже почудилась пани Ярмила. Но
прошлое скорее окликнуло, чем обожгло - ничего удивительного, промельтешило двенадцать
лет. Где ты сейчас, мое пражское чудо? Неужто все еще рядом с тобой великий писатель
чешской земли? Могу представить, как он раздулся и утвердился в своем величии.
Сирануш словно прочла мои мысли. Она спросила:
- Ты вспомнил женщину?
Но я не пожелал исповедаться.
- Нет, вспомнил я одного писателя. Вернее, он был назначен писателем.
- И чем он подействовал на тебя?
- Тем, что поверил в свое назначение.
Она засмеялась.
- Да, так бывает. В нашей среде это тоже случается. Люди вдруг начисто забывают, что
это игра, у нее - свои правила. Их награждают, они отрабатывают. Можно сказать - честная
сделка. А они ни с того, ни с сего вдруг требуют уже не только официального, но и
общественного признания.
Она была умненькая особа. Я удовлетворенно кивнул.
- И в этом случае то же самое. Нунуша, ты радуешь мое сердце.
- Но почему о подобной прозе ты думал с такой поэтической грустью?
- Несовершенство рода людского всегда меня огорчало, любовь моя.
Она обиженно замолчала. Но уже ночью, устало потягиваясь, прижавшись щечкой к моей
груди, промурлыкала:
- Ты со мной неоткровенен.
Я отозвался:
- Как ты, Нунушенька.
Она проявила благоразумие и соскочила со скользкой дорожки. Не раз и не два я ощущал,
что она многого не договаривает. Но я никогда не лез к ней с расспросами. Не спрашивал ни о
бывшем муже, ни о других моих предшественниках. Тем более, я совсем не рассчитывал на
обстоятельный рассказ.
Я осведомился, как продвигается ее процесс - Сирануш сказала, что дело идет ни шатко,
ни валко, то уезжает он, то она, два раза судебные заседания отменялись ввиду неявки
ответчика, один раз из-за неявки истицы. Но осенью все, конечно, решится.
Однако осенью Сирануш внезапно уехала на гастроли. Странно, еще неделю назад об этой
поездке не было речи. Сначала она меня уверяла, что я был оповещен, но забыл, потом
сослалась на безалаберность, укоренившуюся в филармонии - не знаешь, что состоится, что
нет. Я вновь не стал устанавливать истину. Зато я понял, что к ней привязался. Мне не хватало
ее журчания, ее колючего язычка.
Однажды мы говорили с Реной, и она выразила надежду, что католическая церковь все же
способна к экуменизму. Я усомнился в этой способности. Я вспомнил, как в дни альбигойских
войн легат Альмарик обратился к воинам: "Убивайте всех. Бог своих опознает". Рена сказала,
что это лишь довод в ее пользу - она всегда говорила, что посредник меж Богом и человеком
часто греховнее всех остальных. И страшный грех разделенья церквей прежде всего лежит на
посредниках. Впрочем, мы все виноваты - соборно. Мы предали Бога, его растащив.
Неожиданно для себя самого я задал вопрос о григорианстве. Рена прочла небольшую
лекцию. Начала ее со Второго Великого Христологического Спора. Спор этот шел о
двуначалии - божеском и человеческом. Для всех христианских церквей двуначалие
безусловно, Божеское и человеческое - неразрывно и неслиянно. Неслиянное существует
слитно. Отсюда и идет утверждение: верую потому, что абсурдно. Но армяне - монофиситы.
Для них Божеское начало - едино.
Я сказал, что армянская позиция выглядит более логично. Рена ответила: несомненно. Но
возражение тоже серьезно. Коль существует только Божественное, то страдание ему
недоступно. Бог страдал, ибо он был человек. Утверждая единое начало, монофиситы от нас
отчуждают Бога.
Обдумывая все эти сведения, я вспоминал слова Сирануш о том, что на нашей московской
почве византийство вкрадчиво проникает в григорианскую твердыню. С одной стороны, можно
только приветствовать слияние Божеского и человеческого, что выразилось в самой Сирануш.
Однако, с другой стороны, человеческое бывает, порою, своеобразно, а византийство, оно, тем
более, имеет характерные свойства. Этот неоспоримый резон заставил меня погрузиться в
раздумье.
В один дождливый октябрьский вечер, словно приняв неясный сигнал, я снял трубку и
набрал ее номер. То было чисто сентиментальное и безотчетное движение, не знаю - пальцев
или души. Чего я мог ждать, кроме длинных звонков из этой темной пустой квартиры с
осиротевшими коврами? Но, к вящему моему изумлению, я услыхал знакомый голос:
- Это я, это я.
- Здравствуй, Нунуша, - сказал я со всей возможной бесстрастностью.
Она поразилась:
- Вадим?
- Сколь ни странно. Когда же ты появилась в Москве?
Помедлив, она сказала:
- Сегодня.
И быстро добавила, что застала невероятную неразбериху - какой-то клубок неотложных
дел и накопившихся обязательств. В ближайшие дни она их раскрутит и мы, разумеется,
повидаемся.
Повесив трубку, я призадумался. И должен был признаться себе, что не был оглушен
неожиданностью. Я обладал достаточным опытом, чтобы почувствовать перемену еще до того,
как она случится. Отношения не стоят на месте, они, как правило, развиваются в том или
другом направлении. Лето было их вершиной, их пиком - перевалив его, мы спустились в
безрадостную московскую осень. И все-таки была же причина такого поспешного увядания?
Вытянувшись в отцовском кресле, я занялся унылой работой - систематизировал факты,
анализировал ощущения и наводил порядок в мыслях.
Я возвратился к началу знакомства, вернее - к его первопричине. Я вспомнил, с каким
ожесточением мой ангелочек хотел судиться, я словно увидел пышную Асмик, клеймившую
подлого плагиатора и призывавшую для возмездия грозного Гришу Амбарцумовича. Пусть он и
штангист-чемпион Авасетик набьют предателю лживую морду!
- Предатель, - прошептал я, - предатель...
Слово блеснуло, как лунный луч, и будто высветило во мраке необходимую мне
тропинку, оно будто стало ключом к разгадке, я даже сказал бы - скрипичным ключом.
Я позвонил своему коллеге, которому поручил Сирануш, и задал ему вопрос о процессе.
Он рассказал мне, что дело закрыто по полюбовному соглашению истицы с ответчиком -
слава Богу! Сам черт сломал бы свое копыто в этой непостижимой истории и непонятных
отношениях. Я спросил его, а кто был ответчик? Он был удивлен моим неведеньем и, явно
предвкушая эффект, с небрежным шиком назвал мне имя весьма знаменитого лауреата. Оно
было хорошо мне знакомо - и по газетам и по афишам.
Туман испарялся с каждой минутой. Я уже мало сомневался, что сей обидчик доверчивой
женщины, прежде чем похитить каденции, любил Сирануш любовью брата, а может быть, еще
сильней.
И все-таки мои рассуждения были достаточно гипотетическими. Примирение истицы с
ответчиком не обязательно означало возобновление старой связи, тем более, я не мог быть
уверен, что эта связь не родилась в моем подозрительном воображении.
Но тут мне представилась возможность проверить свой дедуктивный метод. Утром
следующего дня мне на глаза попалась афиша, из коей следовало, что в субботу, иначе говоря
- послезавтра, в Большом зале консерватории великий скрипач дает концерт. Конечно,
попытки достать билетик были обречены на провал, но я позвонил Розалии Карловне, которая
мне дала телефон милейшего Рубена Ервандовича. Деятель Музыкального фонда великодушно
пришел мне на помощь - меня включили в список избранников. К исходу дня я имел билет.
В день концерта я позвонил Сирануш и предложил ей вечером встретиться. Увы, она была
занята. Ей предстояла гастроль во Владимире, куда она сейчас отъезжает. Вернется она через
два денька и сразу же свяжется со мною - давно, давно пора повидаться! Я пожелал ей новых
оваций.
Вечером я не спеша отправился на улицу Герцена. Уже на углу Собиновского переулка,
где я не сразу припарковался, меня окружили несчастные люди, не получившие доступа в храм.
За вечер в зале любая юница меня одарила бы своей нежностью, любая трепещущая старушка
готова была заменить мне мать.
Когда, окруженный толпой меломанов, я медленно поднялся по лестнице, я сразу же
углядел Сирануш в кольце ее преданных почитательниц и недобритых кудлатых юношей. Она
стояла в углу фойе в том месте, где оно переходит в тот коридор, который ведет и в зал, и в
комнаты музыкантов. Она улыбалась, сияла, раскланивалась, царица сегодняшнего бала. Глаза
ее празднично сверкали, и празднично румянились щечки, из узкой горсти, как язык огня,
тянулся букет багровых роз.
Я принял меры предосторожности. Встреча с ней, как легко догадаться, никак не входила
в мои намерения. К тому же властно позвал звонок, и все поспешили занять места.
В сопровождении пианиста герой вечера взошел на эстраду. Высокий сутуловатый малый
с эффектной седоволосой гривой, с худым лицом - на нем выделялся нос грифа.
- Здравствуй, родственничек, - бормотнул я угрюмо.
Отделение принадлежало Бетховену. Сначала маэстро нас угостил четвертой сонатой (в
изящном вкладыше, присовокупленном к программе, я прочитал, что музыканты ее называют
малой Крейцеровой), и надо сознаться, что он поверг всех нас в тревожное состояние, после
чего по закону контраста он взялся за пятую сонату (в том же вкладыше я узнал про нее, что
она еще носит имя Весенней).
Он, безусловно, знал свое дело, фанатики чуть не сломали стулья. А девы и дамы бросали
букеты, освобождая их от обертки - мне объяснила моя соседка, что гений имеет свои
особенности и не выносит целлофана. В финале этого цветопада к эстраде приблизилась
Сирануш и царственно отдала свои розы. Маэстро поцеловал ей руку, после чего аплодисменты
приобрели штормовую мощь.
В антракте я зашагал в гардероб. Покойный Брамс - во втором отделении меня ожидали
его сонаты - авось, извинит мне этот побег. Но я уяснил и даже увидел все, что мне нужно
было узнать. Не было никакого желания изображать из себя персонажа поднадоевшего
анекдота "опять проклятая неизвестность". И уж совсем меня не тянуло присутствовать при
новом триумфе.
Я понимал, что у Сирануш и у достойного виртуоза была истерическая история долгих
запутанных отношений. Трезво оценивал то обстоятельство, что музыка была главной сводней.
Недаром Пушкин нас всех уверял, что и сама любовь - это музыка или, как он сказал, -
мелодия - суть мысли от этого не меняется. Но, все понимая, я был разозлен. Женщины так со
мной не поступали. Три дня спустя я ей позвонил и голосом, полным елея и меда, сказал, что
наша встреча откладывается - мне нужно отправиться в дальний путь в связи с одним
сверхкляузным делом. Я сделал усилие над собой, чтоб не назвать город Владимир.
Она изобразила досаду - изобразила не слишком старательно. Затем она выразила
надежду, что мы, в конце концов, повидаемся, и нежно пожелала успеха. Я - тоже нежно -
поблагодарил. Мы попрощались. Ну, вот и все. Мой музыкальный момент пронесся. И - с
Богом. Довольно. Стыдно мне пред гордою скрипачкой унижаться.
Я быстренько забил себе голову. Тем более, это было несложно. Бывает стечение
обстоятельств, когда процессы и арбитражи буквально наскакивают друг на друга. Только в
предновогодние дни я разобрался со всей круговертью.
Тридцать первого декабря мой телефон трудился без пауз. Отец прорвался ко мне не
сразу. Зато он признался, что две мечты его окрыляют в рубежный день. Первая - что страна
совершит шаг в направлении прогресса, вторая - что я создам семью. Славный пример Павла
Антоновича должен меня наконец вдохновить.
Они ждут меня вечером - Розалия Карловна пригласила одну свою подругу, которая, как
она полагает, заставит меня пересмотреть некоторые мои установки. Повесив трубку, я тихо
выматерился.
Следующим был Мельхиоров. Он сказал, что звонит мне днем, а не вечером, с тем, чтобы
я успел подготовиться к пришествию будущих испытаний. Эти слова не означают, что он
запугивает меня. Наоборот, по его разумению, в новом году нас ждут перемены.
Я сказал, что недавно нечто похожее слышал от энтузиаста-отца. Слышать подобное от
него, несокрушимого мизантропа, в высшей степени приятный сюрприз.
Мельхиоров буркнул, что я тороплюсь. Дело не в том, что он изменился. Год,
приближающий к крематорию, не прибавляет ему оптимизма. Но все же есть объективные
данности. И аналитик, вроде него, умеющий считать варианты, не вправе отмахиваться от них.
Позиция на доске изменилась.
- Пойми, сикамбр, - сказал Мельхиоров, - историческая ставка на тупость, которую
сделала эта Система и которая сделала эту Систему, явно исчерпывает себя. Кто был ничем, тот
стал никем. По всем моим замерам достигнута критическая масса бездарности - теперь
ожидает нас либо взрыв, либо переходный период. Коротко говоря, мой мальчик, мы входим в
год, в котором возможно некое странное шевеление.
Усевшись поглубже в отцовском кресле, я элегически шарил взглядом по темному
слюдяному стеклу. Всего-то четыре часа пополудни, как выразился бы Павел Антонович, а
улицы могучей столицы уже погрузились в тревожные сумерки, и кто разберет в их неверном
свете, что ждет нас - радость или беда? В восемьдесят пятом году мне стукнет сорок -
серьезный возраст. Именно после него и выходишь на этот новый виток спирали, когда
начинаешь чаще оглядываться. Я словно физически ощутил, что молодость моя на исходе, и,
может быть, в первый раз не испытывал большой благодарности к собственной трезвости. В эту
минуту раздался звонок.
Я недовольно спросил, кто на проводе. Флажолетовый голос флейты пропел:
- Почему ж ты меня не поздравляешь?
- Прости, в душе сумбур вместо музыки. Привет, мой пупырышек. С Новым годом.
- Наконец-то. И я тебя поздравляю. Что ты делаешь?
- Подбиваю бабки.
- И каков же итог?
- Стал старше на год.
- Не ты один.
- Справедливо замечено. По крайней мере, есть чем утешиться. А что заметного у тебя?
Кончился наконец твой процесс?
Сирануш помедлила и сказала:
- Не спрашивай. Нет у меня охоты вновь окунаться во всю эту грязь.
Ах, вот оно что! Мне стало понятно - с гривастым гением вновь все расклеилось.
- Так что же - никаких новостей?
- Есть новость. Она и тебя касается, - загадочно произнесла Сирануш.
- Да что ты?
- Я по тебе соскучилась.
- Трогательно до слез, лепесток мой. Прими мою искреннюю благодарность.
- Послушай, - прошелестела она с многозначительной интонацией, - есть у меня одно
предложение.
- Ты заинтриговала меня.
- Встретим вдвоем этот Новый год.
- Заманчиво, - вздохнул я, - заманчиво. Но это - лишь повторение старого.
Попробуем обновить наши жизни.
Она сурово остерегла меня:
- Ты поступаешь сейчас опрометчиво. Второй раз я этого не повторю. Я гордая
восточная женщина и музыкант.
- Я уже это понял. Не зря меня мама предупреждала...
Она сказала:
- Ты - негодяй.
- Не могу с тобой согласиться, газель моя. Хотя, может быть, Гриша Амбарцумович
меня не одобрил бы. Допускаю.
- Гриша поговорил бы с тобою по-своему, если б он только был здесь, - гневно бросила
моя собеседница.
Я понимающе отозвался:
- Пора бы ему наконец собраться в белокаменную.
- Не беспокойся. Он соберется скорей, чем ты думаешь.
- Жду его вместе с Авасетиком.
Я думал, она повесит трубку. Но Сирануш почему-то медлила. Потом нерешительно
проговорила:
- Рубен Ервандович мне сказал, что он тебе как-то помог попасть в консерваторию на
концерт.
- Было дело, мое фламинго. Ты приохотила меня к скрипке.
Она помолчала, потом сказала:
- Желаю счастливого Нового года.
- И я тебе также. С новым счастьем.
- Ну... до свиданья.
- Прощай,
...Закладка в соц.сетях
