Жанр: Драма
Трезвенник
...его общественную основу, его социальное назначение. Я ощутил себя
героем трагедии и чуть ли не субъектом истории. Мое возмущение подлым Холиком переросло
в сакральную ненависть. Я произнес небольшой монолог, согретый ненормативной лексикой.
- И эта вошь, - закончил я с жаром, - твердит, что исполняет свой долг!
- Естественно, - кивнул Мельхиоров. - Вспомни старца Бернарда Шоу: "Когда идиот
делает то, чего он стыдится, он всегда заявляет, что это - его долг".
- Илларион Козьмич! - возразил я. - Ему неведомо чувство стыда. Он не идиот, а
прохвост!
- Много общего, - сказал Мельхиоров, - прохвост чуть что прибегает к пафосу, и это
ему не сходит с рук. Глупость есть свойство патетическое. В какой-то точке пересечения
искренней и искусственной взвинченности глупец обретает черты проходимца, а тот становится
мудаком. Что же касается стыда, то это понятие флуктуактивное, сиречь текучее, перетекающее
- оно зависит от точки отсчета. Все относительно. Один гомосек, весьма изысканный и
воспитанный, попав в незнакомое помещение, осведомился у своей приятельницы: не знаете,
душенька, где тут сортир? Спросить у мужчин ему было стыдно. Возможно, и стервецу
Яромиру пред кем-то стыдно. Очень возможно - пред юной женой. Или пред теми, кто мыслит
и чувствует так же, как он.
- Как бы то ни было, - пробормотал я, - эта свинья увезла Ярмилу.
- Смирись, сикамбр, - вздохнул Мельхиоров. - Смирись и пойми: пани Ярмила
- это неутоленная жажда. Поэтому ты и впал в меланхолию. Если бы этот пражский
придурок увез ее хоть неделей позже, ты бы простился с ней жизнерадостно, благодаря судьбу
за подарок. Но нынче тебе еще хочется пить. Ну что же, ищи другой колодец. Так много
единственных и неповторимых. Ищи и обрящешь. Твой путь тернист. Еще не раз и не два, мой
мальчик, жены ближних твоих тебя пожелают. Иди и греши. Ни дня без ночки. Вперед, и
помоги тебе Бог.
5
Июль семьдесят девятого года я горестно проводил в Москве. Худо, но возраст берет свое.
Еще недавно в душной столице я находил очарование. Казалось, что летом она становится
доступнее, в чем-то демократичней, чем в высокоградусный мороз. Естественно, эти живые
краски вносили москвички - короткие платья, голые руки, голые ноги. Горячий воздух дышал
соблазном.
На этот раз меня только злили урбанистические достоинства. Бессмысленно жарюсь на
этой плите вместо того чтоб проснуться в Крыму, увидеть море до турецкого берега! Но так уж
сложились мои обстоятельства.
Мой статус за последние годы повысился - я был нарасхват. Попасть ко мне считалось
удачей. Наверно, я лучше других разобрался в судопроизводстве державы, в этом хороводе
инструкций, которые, как ракушки к судну, лепились буквально к любому закону, с тем чтоб
успешней его обессмыслить, уполовинить и обойти. Суть этой правовой системы была в
перемене мест слагаемых, меняющей, однако, итог. Исключения становились правилом,
правило, наоборот, исключением. Кроме того, иные коллеги хмуро твердили, что мне присуща
некая личная суггестивность, в переводе на русский - способность внушения, в переводе на
житейскую речь - определенное обаяние, которое я-де пускаю в ход. Скорей всего, в этих
лестных словах невольно сквозила досада соперников. Легче бубнить, что я - милашка, чем
согласиться, что я наделен необходимыми дарованьями.
Профессиональные достижения не отразились на моей жизни, а если отразились, то
внешне. Подобно многим я стал наконец моторизованным человеком, говоря проще, завел
машину. С помощью сердобольных дам я внес в холостяцкое жилье некоторое тепло уюта -
где коврик, где пуфик, где плотные шторы, прятавшие от холода ночи. Яркая желтая клеенка
скрыла мой скучный кухонный стол, главное же, где только можно было, я понаставил всяких
светильников. Я научился ими орудовать, как пианист клавиатурой, с тем чтобы они
соответствовали настроению и состоянию духа. Я раздобыл электрокамин и в элегические часы
посиживал в своем старом кресле, посматривая на красное пламя, едва озарявшее темную
комнату. В голову лезли печальные мысли, но эта печаль была утешительной и будто
умащивала душу. Эстетки, которые намекали, что креслу давно уже место на свалке, быстро
смекнули, что мне - не в пример - легче и проще расстаться с ними.
Взрывчатая зыбкая жизнь, похоже, унялась, затвердела. Моя вулканическая страна явно
показывала намерение застыть до нового извержения. Авось, оно случится нескоро.
Однажды зазвонил телефон. Я нипочем бы не смог объяснить, откуда я знал, а я это знал:
тот самый звонок, которого ждешь.
Рена сказала:
- Борис вернулся.
Я даже не сразу разобрался, о чем она мне сейчас говорит, я просто вслушивался в ее
голос. Он сам по себе и значил и весил больше, чем любые слова. Потом до меня дошел их
смысл.
- Ну, поздравляю. Я страшно рад.
- Придешь?
- Сегодня же буду. До встречи.
До встречи с братом или сестрой? Ответить себе мне было непросто. Мы странно, не
слишком понятно устроены. Чувствительны, жестоки, нелепы.
Богушевич стал суше, но и нервнее. Раньше он был, пожалуй, сдержанней. Может быть,
больше следил за собою. Он представил мне сухопарую женщину, с очками на остром птичьем
носу, с короткой стрижкой - Надежду Львовну. Это была его жена. Более года после колонии
Борис жил в ссылке, в пыльном поселке - там-то их и свела судьба. Она была так же нервна,
озабочена, но, видимо, немногоречива. Зато курила безостановочно - одна сигарета сменяла
другую. В углу за столом сидел Саня Випер. Он сдержанно помахал мне рукой.
Но мне было трудно сосредоточиться на Випере, на Надежде Львовне и даже - покаюсь
- на Богушевиче. Украдкой я все смотрел на Рену. Сердце мое болезненно ныло. Рена не
просто стала старше на несколько лет, она постарела. В черных пушистых волосах были
особенно заметны мелькавшие в них белые нити. И даже зеленый цвет ее глаз стал глуше,
словно он потемнел. Но все это не имело значения. Передо мной стояла Рена, и этим все уже
было сказано.
- Садись, - Богушевич пожал мою руку. - Рассказывай, как живешь-поживаешь.
- Все то же, - сказал я, - без важных событий.
Випер заметил не без яда:
- Все тот же. Некогда Бомарше распевал песенку о себе самом: "Все тот же он, дела его
неплохи. Доволен он житьем-бытьем".
Я отозвался, немного помедлив:
- От параллелей с Бомарше грех отказываться, но не уверен, что я бы так о себе написал.
Випер сказал:
- Ты не так откровенен, а драматурги - открытые люди. Это связано с их публичной
профессией.
Надежда Львовна, гася сигарету, проговорила:
- Все-таки странно, что автор "Свадьбы Фигаро" был таким гибким человеком.
- Потому он и был доволен жизнью, - сказал Випер, поглядывая на меня.
Богушевич угрюмо пробормотал:
- Гибкие выигрывают жизнь, прямолинейные - судьбу.
"Уж не о нас ли он говорит?" - подумал я, но не стал допытываться. Очень хотелось ему
напомнить, что судьба проясняется, когда жизнь кончается. Но, разумеется, я промолчал.
Випер как будто меня услышал:
- Ну, что касается Бомарше, у него и судьба сложилась не худо. Был не последний
комедиограф.
Богушевич сказал:
- Когда-то Саня страстно хотел написать комедию.
Я спросил:
- Отчего же не написал?
- Что-то сдерживало, - Випер вздохнул. - Хотя и не требовательность к себе.
Надежда Львовна негромко бросила:
- Видимо, вспомнил Лихтенберга. "Мы выведем немецкие характеры на сцене, а
немецкие характеры закуют нас за это в кандалы".
Випер почему-то надулся и стал, как обычно, рассматривать стену.
Рена сказала:
- Грустные шутки.
Надежда Львовна пожала плечами:
- Ирония, говорят, спасительна.
- Я не большой ее поклонник, - сказал Богушевич со скрытой запальчивостью.
- Иронию любят пиротехники, а землекопы внедряются вглубь. Я землю и копал и
кайлил.
Я мысленно ему посочувствовал. Не скоро вернет он себе равновесие.
За ужином и после за чаем шел тот же судорожный, клочковатый, неуправляемый
разговор. Випер прочел свои стихи. Сначала одни, потом другие. Но и на этом не остановился.
Впрочем, он не часто имел и эту скромную аудиторию. Стихи были очень даже неплохи, но,
как мне казалось, им сильно мешала старая виперовская болезнь - отсутствие должного покоя.
И для него последние годы прошли не бесследно - ему досталось. Конечно, не так, как
Богушевичу. Когда он вернулся из Прибалтики, выяснилось, что о нем не забыли. Три месяца
он провел "на работах". Тогда это называлось - "на химии". Но этим, в конце концов,
обошлось. Он даже открыл в себе дарование, дремавшее со школьной скамьи, - стал хорошо
чинить приемники. Не только чинить. Он их совершенствовал - пройдя его искусные руки,
они лучше сопротивлялись глушению. Я заметил, что Випер таким манером борется за свободу
слова. И добавил, что, наконец, диссидентство улучшает материальную базу - на Випера был
немалый спрос.
Впрочем, стихи я тоже хвалил. Випер сказал, что это - впервые.
- Когда мы ходили в клуб к Мельхиорову и ты узнал, что я стихотворствую, ты
предложил плоскую рифму: "Випер впал в поэтический триппер". Думаешь, я это забыл?
Я миролюбиво покаялся:
- Не будь злопамятен, я был глуп. Теперь-то я понял, как ошибался.
Богушевич вздохнул:
- Где сейчас Мельхиоров?
- Здоров, - сказал я. - Мы перезваниваемся.
- Играет в турнирах?
- Почти не играет. Говорит, что политика обесчестила шахматы. Посягнула на главную
их идею.
- Какую же?
- Идею укрытия.
Я нарочно сказал это Богушевичу. Цитируя нашего Мельхиорова, хотел воззвать к его
здравому смыслу. При этом, не вступая в дискуссии.
Богушевич невесело усмехнулся:
- Береженого бог бережет, а небереженого конвой стережет.
Випер, естественно, прокомментировал мельхиоровские слова по-своему:
- Некоторая порция злости очерчивает индивидуальность.
Надежда Львовна слегка поморщилась:
- Это о Бунине можно сказать. Он, кстати, тоже коллег не жаловал. Что-то прочел, что
ему не понравилось и записал в своем дневничке: "О Боже! За что ты оставил Россию?"
Похоже, что она поглощала печатное слово, почти как смолила - практически без
интервалов.
- Это неправда, - сказала Рена, - Бог никогда нас не оставлял. Скорее, мы его предаем.
Когда начинаем его делить. Растаскивать по народам и странам.
Что-то новое. Сам не пойму отчего, но эти слова меня растревожили. Куда-то снова ее
швырнуло.
Перед тем как уйти, я успел улучить полминутки и спросил:
- Все нормально?
Она взглянула не то удивленно, не то печально и бормотнула:
- Нормально уже никогда не будет.
- А ты довольна браком Бориса?
- Не знаю, - она повела плечом. - Она порядочна, образованна, кажется, предана ему.
Не знаю. Оба они измучены.
"Ты больше их", - подумалось мне.
Я поцеловал ее в щеку и медленно зашагал домой. Нелегкий вечер. Но, бог с ним, с
вечером - главное, Борис на свободе.
Что может быть радостней? И тем не менее столь утешительная мысль не исправила
моего настроения. И встреча была невесела, а пуще всего свидание с Реной лишило меня
равновесия духа. Меня преследовал этот взгляд, он стал еще больней и тревожней.
Неожиданно для себя самого я снял трубку и позвонил Мельхиорову.
- Что-то стряслось? - спросил Учитель.
- Вернулся Борис. Я от него.
- Как ты нашел его?
- Он женился.
- Это естественное последствие его передряг, - сказал Мельхиоров. И помолчав, со
вздохом добавил: - О, счастье народное, много ты весишь. Недаром народ от тебя уклоняется.
И так уж кладь его велика. Но что до того народолюбцам? Все тащат этот камешек в гору.
- Грустно, Учитель. И скучно и грустно, - сказал я, дивясь себе самому.
- Уж не вспомнил ли ты пани Ярмилу? - спросил участливо Мельхиоров. - Не
отрицаю, есть кого вспомнить. Женщина, созданная для страсти. Скажи мне, сынок, кем ныне
ты полон, кто тешит тебя в часы досуга?
Я скорбно признался:
- Никем я не полон, ничто не тешит. И это тревожит.
- Я снова, выходит, попал в пересменку, - лирически вздохнул Мельхиоров.
Я сказал:
- Может, оно и к лучшему. Каждое новое знакомство связано с внезапными взрывами -
либо происходящими в мире, либо - в моей собственной жизни. Никак не пойму, что
безопасней.
- Сикамбр, ты - мистик? Это приятно. Мистики - люди особого склада. Не буду
скрывать - пусть это нескромно - и сам я не чужд такой консистенции.
- Учитель, - спросил я, - что означает такая странная закономерность?
- Мистик не должен анализировать, - жестко произнес Мельхиоров, - мистик
прислушивается к судьбе. Твоя удача или неудача - оценка зависит от взгляда на вещи - в
том, что твоя психосфера сейсмична. Женщина - это тот сигнал, который тебе посылает почва,
предупреждая о переменах и важных тектонических сдвигах. Но, может быть, не только сигнал.
Возможно, что женщина - это твой щит. Приходит в предвиденье катастрофы и заслоняет тебя
собой.
- Да, но она ее и притягивает.
- Такая двухполюсность тоже возможна. Важно лишь, какой полюс сильнее. Это как в
шахматах - взрыв позиции может быть твоим шансом спастись.
Мы заговорили о шахматах. Я спросил, кто станет соперником Карпова.
- Соперником Карпова будет Каспаров, - уверенно изрек Мельхиоров. - Есть такой
шустрый бакинский мальчик. Не завтра. Но каждый миг он усиливается. Да, Карпов могуч и
ведает тайны, кроме того, он вошел в зрелость, читает позицию, как никто. Но в мальчике -
адская музыкальность. Не только бесовское чувство ритма - он ощущает каждый мотив,
который вдруг начинает звучать по ходу меняющейся обстановки. А музыка шахматной доски
- я все внушал вам - особая музыка. Либо она в тебе отзывается и ты попадаешь в ее поток и
не боишься ему довериться, либо ты глух и делаешь ход из здравых общих соображений. Но
этого мало, трагически мало, чтобы извлечь из позиции корень. А в мальчике есть этот
камертон, он резонирует непроизвольно. Ну и - само собой - Юг, кураж, молодость,
колдовская молодость! Это не то, что твой собеседник, который превращается в пепел.
Я начал усиленно возражать:
- По-моему, вы - в отличной форме. А что касается тайны шахмат, то вы ее чуете
лучше многих.
Мельхиоров покачал головой.
- "Отныне с рубежа на поприще гляжу и скромно кланяюсь прохожим", -
продекламировал он печально. - Годы не проходят бесследно. Я больше умею, но меньше
могу. Чертова старость! Она все ближе. Верхняя губа исчезает, словно уходит куда-то в песок,
словно погружается в воду, словно всасывает ее злобно чвакающее болото. Не мне грустить о
былой красоте, а все же анафемски это обидно! Ты помнишь, как жрали меня комары, я
плакался о том тебе в Юрмале. Теперь они меня не едят, ушла из меня вся моя сладость. Что
делать? Не зря говорят тинейджеры: мир - шар, а солнце - фонарь. Вот и все.
Так эпически говорил Мельхиоров, и я не знал, как утешить Учителя, вернуть ему боевой
задор. Возможно, в том и был его умысел - слушая его скорбную речь, я вдруг забыл о своем
нытье.
Утром следующего дня - солнце, впрочем, уже раскалилось - ко мне пришла
журналистка 3. Веская. Ее натравил на меня мой приятель, которому я не мог отказать.
Зоя Веская была долговяза, угловата, но весьма миловидна. Впрочем, девушке в двадцать
три года от роду совсем несложно быть привлекательной. Ее напористость и решительность
были много выше обычных кондиций. Ей занадобилась моя консультация. Одна семья делила
наследство. И - нужно ей отдать справедливость - оказалась незаурядным гадюшником. Зоя
Веская точила перо, готовясь заклеймить эту свору.
Я сказал, что история заурядная. При делении наследства звереют. Немногие сохраняют
достоинство. Особенно когда нет завещания. Но и оно не помеха разборкам. Я, разумеется, ей
проясню, какие претензии справедливы, какие беспочвенны и бесплодны.
Она сказала, что дело не в этом. Права наследников ей - без разницы. Она бы хотела
провентилировать принципиальную проблему. Эта история - только повод. В своей статье,
даже в цикле статей, она собралась поставить вопрос об отмене института наследства.
Гром и молния! Я потерял равновесие. А вернув его, попросил разъяснений.
Зоя Веская, видимо, все продумала. Говорила она короткими фразами, заряженными
порохом и энергией. При этом рукой рассекала воздух. Казалось, что она рубит головы тем, кто
осмелился ей возразить. В желтых зрачках мерцал фанатизм.
Итак, институт наследства порочен. Он мерзок и отвратителен всюду, но в
социалистическом обществе он попросту смешон и нелеп. Общество, созданное в борьбе за
социальную справедливость, узаконивает свое расслоение. Одни молодцы вступают в жизнь,
имея автомобили и дачи, другие начинают с нуля. Такое неравенство нетерпимо. Стало быть,
после смерти владельца его имущество переходит в полную собственность государства. В этом
случае молодые люди будут на старте в равных условиях.
Оказывается, у наших правителей есть и еще одна оппозиция! Третья! И я о ней не
догадывался. Она святее и папы римского, и генерального секретаря, и всей его закаленной
компании. Святее Афиногена Рычкова, готового грызть чужие гортани за обожаемый
социализм. Полтинника не дам за того, кто покусится на дачку дочки, а также на все остальные
цацки, которые ей однажды достанутся.
Но, если вдуматься, Зоя Веская бесспорно имеет свои резоны. То, что она сейчас
изложила, это и есть социализм в чистом виде - здесь он освобожден от теоретической мути,
дышит той самой могучей страстью, которая его породила, - бессонной испепеляющей
завистью.
Я смотрел на нее почти с восхищением. В двадцать три года такая прыть! Неужто сама до
всего доперла? Уж верно кто-то ее заводит. Так чей это социальный заказ?
Я спросил: Веская - ее псевдоним? Она страдальчески усмехнулась. Этот вопрос ей
надоел. И кто бы выбрал такую вывеску? Во всяком случае, не она. Может быть, я имею в виду,
что эта фамилия ей подходит? И это ей доводилось слышать.
Я сказал, что вряд ли ей стоит рассчитывать на публикацию этих мыслей. Конечно,
дискуссия не возбраняется, однако должна же существовать какая-то правовая основа. Нельзя
завещать? А просто дарить? Может она объяснить различие меж завещанием и подарком? В
сущности, то, что она предлагает, есть конфискация имущества. За что? За какие же
преступления? По приговору какого суда?
Она фыркнула: не опубликуют? Посмотрим. То, что вы говорите, возможно, убедительно
для коллег-юристов. Но для меня это - казуистика. Главней всего - существо проблемы. И,
если хотите, не так уж мне важно быть - в вашем понимании - правой. Я прежде всего хочу
быть искренней.
Я улыбнулся. И в самом деле! Зачем быть правой, если можно быть Веской?
Неукоснительной Зоей Веской! Дерзайте, дорогое дитя.
Когда социалистка ушла, я сознался себе, что она мне занятна. Хочется надавать ей
шлепков по голой попке - такое желание чревато известными последствиями.
Она явилась деньков через десять, торжественно протянула газету - статья ее была
напечатана. Я согласился, что посрамлен, поздравил и пригласил к столу, который накрыл к ее
приходу. Нужно отметить такое событие. Мы с ходу выпили коньяку. Она, не умолкая,
рассказывала о том, какой резонанс имеет ее сокрушительное творение ("с одной стороны -
восторг, с другой - злоба"). Я думал, кто же ей ворожит? Кому так важно посеять семя,
грозящее опасными всходами? Я снова вспомнил шахматный клуб и четкие формулы
Мельхиорова. Не тот ли здесь классический случай, когда угроза важней исполнения?
Впрочем, не мое это дело. Мои интересы сейчас клубились в более важной и близкой мне
сфере. Я выпил рюмку, Зоя - четыре. Она сказала, что стало душно. Я возразил: не душно, а
жарко. И, как гостеприимный хозяин, заботливо предложил сбросить блузку. Зоины губки
сложились в гримасу, высокомерную и ядовитую: само собой, ничего другого от вас я не могла
ожидать. С презрительным вздохом она разделась.
Когда мы закончили наши игры, она сказала:
- Не мните себя победителем.
Я заверил ее, что и в мыслях нет.
- Мне этого самой захотелось.
Я сказал, что это ей делает честь.
Оставшись один, я стал гадать, куда она от меня направилась. Должно быть, к
какой-нибудь подружке. Сидит, покуривает сигарету и делится своим достижением: "Все
состоялось довольно быстро". "Надеюсь, ты получила кайф?" - спрашивает ее наперсница.
"Знаешь, он был совсем неплох".
Вычислить такой диалог было несложно. Труднее понять, с каким это трясением почвы
связано явление Зои. Ясно, что тут есть вдохновители, подумывающие об экспроприации.
Я все-таки успел отхватить кусочек лета - на две недели мы съездили с Зоей к морю, в
Гурзуф. Она была довольно мила, пока не заводила пластинки о социальном размежевании. Кто
ж обучил ее этой музыке, кому она сейчас подпевает? Она намекнула не слишком внятно, что
есть молодые здоровые силы. Все это было весьма туманно, я только просек, что кремлевским
старцам нужно держать ухо востро.
Бывало, что ее обличения обрушивались и на меня. Чаще всего такие приступы случались,
когда она отдыхала после неумеренных ласк. Она разглядывала меня с каким-то пристальным
интересом, походя давая оценку не то моей внешности, не то моим качествам.
При этом ее мало заботило, что я нахожусь в непосредственной близости - не только
предмет, но еще очевидец и свидетель этой инвентаризации.
- Да, - говорила она задумчиво, - Господь был на его стороне. От этого и точность
пропорций. Взять рост. Такой, каким должен быть. Без нависающей долговязости.
Узкобедрость подчеркивает мужественность, грудь внушительна, безволоса, бугриста. Ноги его
длинны, мускулисты. У серых глаз серебристый отлив. Невелики они, но выразительны -
смотрят холодно, нахально и нагло. Крылья носа отчетливы, ноздри очерчены и чувственны -
точно так же, как губы. В подбородке читается беспощадность, если даже не скрытая
жестокость. Медлителен. И во всей повадке - нечто ленивое и кошачье. Безусловно, он
доволен собой.
Это последнее утверждение было откровенной натяжкой. Я не был доволен. И больше
всего - тем, что она не давала уснуть. Моя естественная потребность отчего-то казалась ей
оскорбительной. Растормошив меня, публицистка принималась за все те же исследования.
Чудилось, что в своем тылу она обнаружила диверсанта.
- Конечно, ты из этой породы, самоуверенный, самовлюбленный, умеющий
зарабатывать денежки и покупать себе удовольствия. Ты можешь, конечно, все отрицать, но ты
буржуазен во всех отношениях. Ты изначально недемократичен, ты чувствуешь себя выше
других. Если у тебя будет сын, то именно это самосознание внушишь ты и сыну, чтоб он
понимал: есть он и другие. Другие ниже. Другим не положено того, что он имеет со дня
рождения. Ты сделаешь все, чтоб он был таким же, как ты - сибаритом и обывателем. Что это?
Кажется, ты засыпаешь?
Я отвечал, подавляя зевок:
- Ну что ты. Все слышу: рожу' сибарита. И обывателя. Дай-то Бог.
Она вскидывалась, как от удара под зад:
- Не смей зевать! Не смей! Это хамство! Демонстрируешь, что ты заскучал? Что ты
снизошел? Прошу запомнить: я здесь потому, что мне так захотелось.
- Кто бы спорил?.. - бормотал я сквозь сон.
Нельзя сказать, что ее монологи очень уж сильно меня допекали. Да я и не придавал им
значения. Мне уже пришлось убедиться, что новая Лаура Лафарг очень не прочь пошиковать и
радостей жизни не отвергает. Большею частью я дремал, с трудом ловил отдельные фразы,
дабы показать, что я ей внимаю, я не хотел ее обижать. Но прозвучавшие несколько раз
сожаления о моем будущем сыне, которого я воспитаю плантатором, меня безусловно
насторожили. Не хочет ли Зоя затяжелеть? Мне только этого не хватало! Я написал своему
приятелю, чтоб он поскорей меня вызвал в Москву. В начале сентября мы вернулись.
Я сообщил ей, что сложное дело, которое так внезапно вторглось в нашу гурзуфскую
сиесту, на некоторый срок разлучит нас. Как только я его расхлебаю, я сразу же ее извещу. Она
удивилась, но воздержалась от выяснений и уточнений. Я был уверен - с ее-то норовом сама
она паузы не прервет.
Осень прошла почти незаметно - моя клиентура лишь увеличивалась, и мне приходилось
трудиться без продыха. Иной раз мне искренне представлялось, что вся страна - от Посьета до
Кушки - только и делает, что сутяжничает. При этом
- бессмысленно и бесплодно. Советский закон, что английский монарх - он
представительствует, но не правит. Мы с ним живем в занятном мире, он устоялся, он и
подвижен. В нем все невозможно и все возможно. Создана цепкая система переливающихся
сосудов - личных связей, взаимной выручки, сплетенных между собой интересов.
Гражданский и Уголовный Кодексы не стоят и гривенника, если раздастся звонок из горкома
или райкома. Либо из некоей грозной конторы. А тот, кто слишком много ораторствует про
правовое государство, рискует однажды с ним познакомиться поближе и не в лучших условиях.
С Борисом я виделся несколько раз, но встречи были невнятны и коротки. Когда мы были
наедине, казалось, что все приступаем к делу, но так и не соберемся с духом. Оказываясь среди
людей, мы были как в оркестровой яме - вокруг настраивают инструменты, порхают в воздухе
разные звуки, никак не сольются в один поток, что-то мешает им стать мелодией.
Мое колесо совершало круг, бесшумно я въехал на нем в декабрь, не предвещавший
душевных гроз.
Однако в самый короткий день года раздался звонок. То была Зоя Веская. Голос ее звучал
насмешливо, но одновременно и требовательно.
- Привет, Белан.
- Ответный салют. Хочешь, должно быть, поздравить меня со столетием рождения
Кобы?
- Тебя - не хочу. Изволь объяснить, что означает это молчание? Принял монашество?
- Вроде того.
После маленькой паузы она процедила:
- Так. Чем это я не подошла?
- Мировоззренческая нестыковка. По мне - ты слишком эгалитарна.
- Так. Я давно тебя раскусила. Буржуазность не могла не сказаться.
Я согласился с этой гипотезой:
- Видимо, так и есть. Сказалась. Боюсь, что ты станешь грабить награбленное.
Она сардонически рассмеялась.
- Ты полагал, что ради тебя я откажусь от своих взглядов?
- Даже и не мечтал, дорогая. Террор бесплоден, но так заманчив!
Она объявила с такою страстью, как будто приносила присягу:
- Еще не родился тот мужчина...
Я даже не дал ей договорить - заверил, что сразу же это
...Закладка в соц.сетях
