Жанр: Драма
Земля
..., супруги Бюто повторяли, что они здесь только на
время, что они, конечно, вернутся на днях на свою прежнюю квартиру: так
стоит ли после этого хлопотать о переезде? Почему, каким образом они
вернутся? В этом Бюто не отдавали себе отчета. И их апломб, их безрассудная,
неизвестно на чем основанная уверенность выводили Франсуазу из себя,
отравляя ей радость от сознания того, что она осталась хозяйкой дома. К тому
же порою сестра ее Лиза, приставив лестницу к стене, выкрикивала по адресу
Франсуазы всякие гадости. После окончательного расчета между сестрами,
произведенного г-ном Байашем, Лиза утверждала, что ее обобрали, и, не
уставая, сыпала гнусными обвинениями, перебрасывая их из своего двора в
соседний.
Когда Бюто вернулся домой, старик Фуан лежал уже на постели, в углу,
который он занимал за кухней, под лестницей, ведущей на сеновал. К нему были
приставлены двое детей, восьмилетний Жюль и трехлетняя Лаура; они
забавлялись тем, что пускали по полу ручейки, выливая воду из кружки деда.
- Ну? Что такое? - спросил Бюто, подойдя к кровати.
К Фуану уже вернулось сознание. Его широко раскрытые глаза медленно
обратились к сыну, пристально уставились на него, но голова лежала
неподвижно. Он, казалось, был в столбняке.
- Слышите, отец, дел по горло! Без глупостей! Не время ноги
протягивать!
Лаура и Жюль разбили кружку - Бюто закатил им по затрещине; они подняли
рев. Старик не опустил век: он все так же глядел перед собой своими
расширенными и неподвижными зрачками. Ну, если его так пристукнуло, ничего
не поделаешь! Посмотрим, что скажет врач. Бюто пожалел о том, что бросил
работу в поле; чтобы не сидеть без дела, он принялся у порога колоть дрова.
Вскоре вернулась Лиза вместе с г-ном Финэ. Врач подверг больного
продолжительному осмотру. С выражением тревоги на лице Бюто ждали его
заключения. Если бы старика прихлопнуло сразу, смерть его развязала бы им
руки. Но, судя потому, какой оборот принимало дело, болезнь могла
затянуться, потребовать крупных расходов. А кроме того, умри старик прежде,
чем доберутся до его кубышки, Фанни и Иисус Христос наверняка начнут чинить
им разные неприятности. Молчание врача окончательно смутило их. Когда он сел
на кухне писать рецепт, они решили приступить к нему с расспросами.
- Так нешуточное, выходит, дело-то? Может, и неделю прохворает, а?..
Господи боже, ну и понаписали вы ему!.. Какие же тут лекарства?
Г-н Финэ не отвечал. Он привык к этим обычным вопросам крестьян,
которых болезнь приводила в смятение, и усвоил мудрое правило лечить их, как
лошадей, не вступая с ними в разговоры. У него был большой опыт в лечении
наиболее распространенных болезней, и обычно он излечивал от них очень
удачно - удачнее, чем это мог бы сделать человек с большими научными
познаниями. Но он не мог простить крестьянам того незавидного положения, на
которое его обрекала работа в деревне. Это делало его суровым по отношению к
пациентам, что увеличивало их уважение к нему, несмотря на постоянное
недоверие к его лекарствам: окупит ли их действие затраченные на них деньги?
- Так, по-вашему, ему от всего этого полегчает? - спросил Бюто,
испуганный видом исписанного листа.
Врач только пожал плечами. Он вернулся к Фуану: его заинтересовало и
удивило небольшое повышение температуры, появившееся у больного после
легкого кровоизлияния в мозг. Вынув часы, он вновь проверил у него пульс,
даже не пытаясь обратиться с вопросом к тупо смотревшему на него старику.
Перед уходом он сказал:
- Это история недели на три. Я загляну к вам завтра. Не удивляйтесь,
если ночью он будет бредить.
Три недели!.. Подавленные этими словами, Бюто больше ничего не слышали.
Какая уйма денег уйдет, если каждый вечер будет прописываться столько
лекарств! Всего хуже было то, что Бюто пришлось, в свою очередь, сесть в
тележку и отправиться к аптекарю в Клуа. Была суббота. Тетка Фрима,
вернувшись с рынка, где она торговала овощами, застала Лизу одну. Лиза была
так расстроена, что не могла ничем заняться и ходила из угла в угол, не
находя себе места. Когда старуха узнала, в чем дело, она пришла в отчаяние:
никогда-то ей не везло, - случись это в другой день, она заодно
воспользовалась бы приходом врача и для своего старика.
Новость уже распространилась по деревне: с наглым видом прибежала
Пигалица; она заявила, что не уйдет, пока не дотронется до руки деда.
Вернувшись назад, Пигалица сказала Иисусу Христу, что старик не умер, что
она сама в этом убедилась. Тотчас же за этой стервой явилась Большуха - ее,
очевидно, прислала Фанни. Подойдя к постели брата, она стала рассматривать
его глаза - потускнели они или нет, - как будто разглядывала угря,
выловленного в Эгре. Потом, наморщив нос, она ушла. Старуха, вероятно,
жалела о том, что на сей раз с братом не покончено. На этом вся семья
успокоилась: к чему тревожиться, если старик, видимо, выживет?..
До полуночи весь дом был на ногах. Бюто вернулся в отвратительном
настроении. Были прописаны горчичники к ногам, микстура, которую нужно было
давать больному каждый час, наутро, в случае облегчения, - слабительное.
Тетка Фрима сначала с охотой предложила свои услуги, но к десяти часам,
засыпая на ходу и к тому же будучи весьма мало заинтересована в судьбе
больного, легла спать. Бюто, которого тоже клонило ко сну, вымещал свою
досаду на Лизе. Какого черта они здесь возятся? Старику-то уж наверное не
легче оттого, что они на него смотрят. Теперь больной бредил. Его речь была
бессвязна, - по-видимому, он воображал, что он в поле, за тяжелой работой,
как в те далекие дни, когда он еще был крепок и здоров. Лизе было не по себе
от этих воспоминаний, от этого тихого бормотания старика: ей казалось, что
отец уже лежит в могиле и что это вернулся его призрак. Она собиралась
последовать за мужем, - тот уже раздевался, - но тут ей пришла мысль
прибрать одежду больного, оставшуюся на стуле. Тщательно обшарив его
карманы, - в них нашелся только дрянной нож и бечевка, - она" перетряхнула
одежду и повесила ее в платяной шкаф. В этот момент ей бросился в глаза
небольшой сверток бумаг, лежавший на полке. Ее так и схватило за сердце:
сокровище! Сокровище, которое они высматривали в течение месяца, которое
искали в самых невероятных местах и которое теперь открыто давалось ей в
руки! Так, значит, перед тем как его скрутила болезнь, старик собирался
перепрятать свою кубышку?
- Бюто! Бюто! - позвала она до того сдавленным голосом, что тот
прибежал в одной рубашке, думая, что отец кончается.
В первую минуту и он остолбенел. Потом их охватила безумная радость.
Взявшись за руки, они принялись прыгать друг перед другом, как козы, забыв о
больном, который, лежа с закрытыми глазами, уйдя головой в подушку,
продолжал разматывать обрывки нитей своего бессвязного бреда. Он пахал.
- Эй ты, кляча, пошевеливайся!.. Сухота... Не земля, а камень, громом
меня разрази!.. Руки обломаю, придется другие покупать! Ну! Ну! Окаянная
скотина!..
- Тсс... - прошептала Лиза, обернувшись и дрожа всем телом.
- Черта с два! - ответил Бюто. - Он все равно ничего не знает! Не
слышишь, что ли, какую он чушь несет?
Они сели у кровати. У них подкашивались ноги, настолько сильным было их
радостное потрясение.
- Впрочем, - продолжала Лиза, - нас не смогут обвинить в том, что мы
разыскивали деньги: бог свидетель, что я и не думала о них! Они сами
попались мне под руку. Ну-ка, подсчитаем.
Бюто уже разбирал бумаги. Он подсчитывал вслух.
- Двести тридцать и семьдесят. Ровно триста... Так и выходит... В тот
раз у сборщика налогов я правильно сосчитал, помнишь? За три месяца
пятнадцать пятифранковиков... Это пятипроцентные. А? Не чудно ли, что такие
маленькие, паршивенькие бумаги - все-таки деньги, и такие же надежные, как
настоящие!
Но Лиза снова шикнула на мужа, - ее испугало поведение старика. Тот
вдруг засмеялся, вообразив, по-видимому, что он перенесся во времена того
неслыханно богатого урожая при Карле X, когда не хватало места, куда убирать
хлеб.
- Ну, и взошло его! Ну, и взошло!.. Прямо смех, сколько его взошло!..
Да, уж если взошло, так взошло!..
Сдавленный смех Фуана походил на хрипение; радость была, вероятно,
где-то очень глубоко внутри, - на неподвижном лице ничего не отражалось.
- Это у него так, вроде как у блаженного, - сказал, пожимая плечами,
Бюто.
Наступило молчание. Оба задумчиво смотрели на бумаги.
- Так как же, - пробормотала наконец Лиза, - положить их назад, что ли?
Энергичным жестом Бюто выразил несогласие.
- Нет, нет, нужно положить их назад! - настаивала Лиза. - Он примется
разыскивать их, начнет скандалить. Заварят нам тогда кашу наши свиньи
родственники.
Она в третий раз замолчала: отец плакал. То была беспредельная тоска,
безысходное отчаяние, рыдания, в которых, казалось, изливалась вся горечь
его жизни. Неизвестно было, о чем он плакал. Он только повторял все более и
более глухо:
- Крышка... Крышка... Крышка...
- И ты думаешь, - резко сказал Бюто, - что я оставлю бумаги этому
полоумному старику? Чтобы он разорвал их или сжег? Нет уж, дудки!
- Это, конечно, правильно, - пробормотала она.
- Ну и баста! Давай ложиться... Если он их у меня спросит, я ему
отвечу. Это дело мое. И нечего другим в это дело нос совать!
Они легли, спрятав бумаги под мрамором старого комода, - это им
показалось надежнее, чем запирать их в ящик. Старика оставили одного, свечу
убрали во избежание пожара. Фуан продолжал в бреду разговаривать и рыдать до
утра.
На следующий день г-н Финэ нашел больного более спокойным, в лучшем
состоянии, чем он того ожидал. Эти старые рабочие лошади, - душа у них как
гвоздями прибита к телу! Жар, которого он опасался, по-видимому, уже не
угрожал. Он прописал железо, хину - лекарства для богатых, дороговизна
которых ужаснула супругов. Когда врач уходил, к нему пристала тетка Фрима,
так что ему пришлось от нее отбиваться.
- Послушайте, моя милая, ведь я уже сказал вам, что ваш муж и эта тумба
- одно и то же... Не могу же я, черт побери, расшевеливать камни! Вам
известно, чем это кончится, не правда ли? И чем скорее это случится, тем
лучше для него и для вас.
Он погнал лошадь. Тетка Фрима в слезах присела на тумбу. Правда, уже
двенадцать лет ухаживала она за своим мужем - срок немалый; силы ее с годами
слабели, она с содроганием думала о том, что, может быть, скоро не будет в
состоянии обрабатывать свой участок земли. И все же мысль потерять старого
калеку ужасала ее. Он стал для нее как бы ребенком: она переносила его с
места на место, меняла ему белье, баловала его лакомствами. Здоровая рука,
которой он действовал до сих пор, теперь тоже отнялась, и жене приходилось
вкладывать ему в рот его трубку.
Спустя неделю т-н Финэ был весьма удивлен, увидев Фуана уже на ногах.
Старик еще покачивался, но упорно стремился ходить. По его словам, тот, кто
этого не хочет, не умирает. Бюто ухмылялся за спиной у врача: он выбрасывал
все его рецепты, начиная со второго, объявив, что самое верное лечение -
дать болезни самой съесть себя. Однако в базарный день, не выдержав
характера, Лиза принесла из аптеки прописанную накануне микстуру, и когда в
понедельник доктор зашел в последний раз, Бюто сообщил ему, что старику
опять чуть не сделалось хуже.
- Не знаю, чего они там набухали в ваш пузырек, только старика-то
скрутило.
В тот вечер Фуан решил заговорить. С тех пор, как старик встал на ноги,
он с озабоченным видом бродил по дому, в голове его была какая-то пустота, и
он не мог вспомнить, куда же он девал свои бумаги. Он всюду заглядывал,
везде рылся, отчаянно напрягая память. Потом какое-то смутное воспоминание
мелькнуло у него: быть может, он их не спрятал, а они остались лежать на
полу? А и то сказать: вдруг он ошибается? Вдруг никто не брал их? Неужели он
сам заговорит о них, признается в существовании денег, которые накопил с таким
трудом и скрывал с такой тщательностью? Еще два дня боролся он с собой:
с одной стороны, его терзало бешенство, вызванное внезапной пропажей, с
другой стороны, его мучила необходимость молчать. Однако память его
постепенно прояснялась; он вспомнил, что в утро того дня, когда с ним
случился припадок, он положил сверток на пол, собираясь спрятать его в щель
балки на потолке - эту щель он приметил, лежа на кровати кверху лицом.
Ограбленный, страдающий, он не выдержал и все выдал.
Семья поужинала. Лиза убирала тарелки. Бюто, наблюдавший за отцом со
дня его выздоровления, покачиваясь на стуле и усмехаясь про себя, ждал
развязки: он видел, что она неминуема, - слишком уж старик был возбужден и
расстроен. И действительно, Фуан, обходивший неверными шагами комнату, вдруг
остановился перед сыном.
- Где бумаги? - спросил он сдавленным голосом.
Бюто заморгал с видом глубокого удивления, будто не понимая, о чем идет
речь.
- Что такое?.. Бумаги?.. Какие бумаги?..
- Мои деньги! - выпрямившись во весь свой высокий рост, прогремел
старик.
- Ваши деньги?.. Так у вас, оказывается, есть деньги? А вы-то клялись,
что мы вам стоили слишком дорого, что у вас не осталось ни гроша... Ах,
хитрец этакий, так у вас есть деньги?
Он продолжал покачиваться, усмехаясь от удовольствия, он торжествовал,
гордый своим нюхом: ведь он первый почуял когда-то сокровище отца.
Фуан дрожал всем телом.
- Отдай мне их!
- Отдать их? Да у меня они, что ли? Почем я знаю, где они, ваши деньги?
- Ты украл их у меня, отдавай их, не то я вырву их у тебя силой, будь
ты трижды проклят!
И, несмотря на свои годы, старик схватил сына за плечи и начал трясти
его. Но тот, встав с места, тоже схватил отца и грубо проревел ему в лицо:
- Да, они у меня, и у меня останутся... Останутся! Слышите вы, старый
хрыч, выживший из ума! Да и пора было взять их у вас, бумаги-то, - ведь вы
их разорвать собирались! Верно, Лиза, он начал рвать их?
- Начал, провались я на месте, если лгу, - подтвердила Лиза. - Чего уж
тут, если человек не понимает, что делает!
Слова Бюто потрясли и испугали старика. Видно, он с ума сошел, раз уже
себя не помнит? Если он собирался уничтожить бумаги, как играющий картинками
мальчик, что же, значит, он делает под себя, и его пора прикончить?.. Словно
пришибленный, он вдруг лишился и мужества и силы.
- Отдай их мне!.. - пробормотал он со слезами.
- Нет!
- Отдай, мне ведь теперь лучше...
- Нет, нет! Чтобы вы подтерлись ими или раскурили ими трубку, -
спасибо!
И с того дня супруги Бюто упорно отказывались отдать старику его
бумаги. Они открыто говорили о бумагах, рассказывали целую драматическую
историю: они якобы едва успели вырвать их из рук больного, - он уже начал
рвать их. Однажды вечером они показали тетке Фрима надорванную бумагу. Кто
бы решился упрекнуть их за то, что они предотвратили такое несчастье,
помешав деньгам превратиться в клочья, пропасть без пользы? Вслух супругов
одобряли, втайне же подозревали их во лжи. В особенности бесился Иисус
Христос. Подумать только: у него в доме обнаружить сокровище не удалось, а
другие сразу докопались до него! А ведь он держал уже эти деньги в руках и
имел глупость не присвоить их! Стоило ли после этого слыть мошенником! Он
клялся, что потребует от брата отчета, когда отец отправится на тот свет.
Фанни тоже говорила, что придется посчитаться. Но супруги Бюто не очень-то
шли им навстречу: разве только старик получит назад свои деньги и будет ими
распоряжаться сам.
Со своей стороны Фуан, переходя из одного дома в другой, всем
рассказывал о происшедшем. Всюду, где ему удавалось остановить прохожего, он
начинал жаловаться на свою злосчастную судьбу. Однажды утром он зашел на
соседний двор, к племяннице.
Франсуаза помогала Жану грузить на телегу навоз. Он стоял в глубине ямы
и подавал его вилами. Франсуаза, стоя на телеге, принимала навоз и
утаптывала его, чтобы больше могло поместиться.
Старик остановился перед ними, опираясь на палку, и начал жаловаться.
- Ну, не обидно ли? Деньги мои, а они взяли их у меня и не отдают! Что
бы вы сделали на моем месте?..
Он трижды повторил свой вопрос, - Франсуаза молчала. Ей были очень не
по душе эти посещения и разговоры старика; она принимала его холодно, желая
избежать всякого повода к ссоре с семьей Бюто.
- Знаете, дядя, - ответила она наконец, - это нас не касается. Мы так
довольны, что выбрались из этого ада!
И, повернувшись к старику спиной, она продолжала утрамбовывать навоз.
Он уже доходил ей до бедер, она почти тонула в нем, а муж раз за разом
бросал ей все новые и новые кучи. Она исчезала среди горячего пара,
довольная я бодрая, в удушливом зловонии этой вывороченной выгребной ямы.
- Я ведь не сумасшедший, это видно, правда? - продолжал Фуан, будто бы
не слыша ее. - Они бы должны отдать мне мои деньги... Или вы думаете, что я
и впрямь мог бы разорвать их?
Ни Франсуаза, ни Жан не проронили ни слова.
- Ведь для этого надо быть сумасшедшим, а? Я ведь не сумасшедший. Вы бы
могли это подтвердить.
Франсуаза внезапно выпрямилась во весь рост. Высокая, здоровая,
сильная, она стояла на груженой телеге, и, глядя на нее, могло показаться,
что она выросла там и что этот запах плодородия исходит от нее. Она
подбоченилась. Теперь она стала настоящей женщиной с пышной грудью.
- Нет уж, дядя, нет, довольно! Сказала я вам, чтобы вы не впутывали нас
во все эти грязные дела... И знаете, к слову сказать, лучше бы вы к нам не
заходили.
- Так ты, значит, прогоняешь меня? - дрожа, спросил старик.
Жан решился вмешаться.
- Нет, мы только не хотим ссориться. Если Бюто увидит вас здесь, на три
дня заваруха будет... Каждый дорожит своим покоем, ведь так?
Фуан постоял неподвижно, попеременно глядя на них своими подслеповатыми
бесцветными глазами. Потом он ушел.
- Ладно. Если нужна будет подмога, придется к другим идти, не к вам...
Жан и Франсуаза не удерживали его, хотя на душе у них было неспокойно:
они еще не привыкли к жестокости. Но что было делать? Их участие ни в чем бы
не помогло старику, а они наверняка лишились бы сна и аппетита. Жан пошел за
кнутом. Франсуаза, взяв тем временем лопату, тщательно подобрала упавший
навоз и бросила его обратно на телегу.
На следующий день между Фуаном и Бюто разыгралась бурная сцена.
Впрочем, между ними ежедневно происходили объяснения по поводу бумаг; один с
настойчивостью маньяка повторял свое вечное: "Отдай мне их!"; другой
неизменно отказывал словами: "Отвяжитесь вы от меня!". Однако положение
мало-помалу обострилось, в особенности с тех пор, как старик принялся
искать, куда сын мог спрятать его деньги. Теперь он, в свою очередь,
обыскивал весь дом, осматривал щели в резьбе шкафов, стучал по стенам, не
обнаружится ли в них пустота. Поглощенный одной и той же заботой, он
постоянно шарил глазами по комнате и, как только оставался один, отсылал под
каким-нибудь предлогом внуков и снова принимался за свои розыски с
увлечением подростка, который атакует горничную, едва родители вышли за
дверь. Однажды, вернувшись домой неожиданно для Фуана, Бюто увидел, что тот
растянулся на полу и заглядывает под комод, не спрятаны ли там его деньги.
Бюто рассвирепел, так как старик уже почти напал на них: то, что он искал
под комодом, лежало на комоде, - скрытое, как бы запечатанное под тяжестью
мрамора.
- Черт полоумный! Вы уж теперь змеей извиваетесь! Вставайте-ка, нечего
тут!
Он за ноги оттянул его от комода и грубым движением поднял с пола.
- Долго вы еще будете прилипать глазом ко всякой скважине? Довольно
шарить в моем доме, вынюхивать каждую щель!
Старик был раздосадован, что его застали врасплох. В порыве бешеного
гнева он взглянул на сына, повторяя:
- Отдай мне их! Отдай мне их!
- Отвяжитесь вы от меня! - проревел Бюто ему в лицо.
- Невмоготу мне больше здесь, я ухожу.
- Вот и прекрасно, проваливайте ко всем чертям, скатертью дорога! А
если вернетесь, то, значит, мокрица вы, а не человек.
И, схватив отца за руку, он вытолкнул его за порог.
¶II §
Фуан направился вниз по склону. Его гнев разом прошел. Внизу, на
дороге, он остановился, ошеломленный сознанием, что находится под открытым
небом и не знает, куда идти. На колокольне пробило три часа. В этот серый
осенний день дул сырой, леденящий ветер. Старик дрожал от холода: все
произошло так быстро, что он даже не успел захватить шляпы. К счастью, при
нем была его палка. Некоторое время он шел по направлению к Клуа. Потом,
подумав про себя, зачем ему, собственно, идти в эту сторону, он вернулся в
Ронь своим обычным неторопливым шагом. У дома Макрона ему вдруг захотелось
выпить стаканчик, но, обшарив карманы, он убедился, что у него нет ни
единого су. При мысли о том, что людям, может быть, уже известно все
происшедшее, ему стало совестно показываться им на глаза. При виде Лангеня,
стоявшего на пороге своего дома, Фуану показалось, что тот с недоверием
косится на него, как косятся на бродяг с большой дороги. Леке, показавшийся
в окне школы, не поклонился ему. Ну, конечно, теперь все презирают его,
потому что он нищий, потому что его опять обобрали, и на этот раз уже до
последней нитки,
Дойдя до Эгры, Фуан остановился на мосту, прислонившись к перилам. Его
тревожила мысль о том, что приближается ночь. Где провести ее? У него не
было крова. Мимо пробежала собака Бекю, он позавидовал ей: у нее, по крайней
мере, была на ночь конура с соломой. Фуана одолевала дремота, мысли путались
у него в голове. Его веки сомкнулись; он старался припомнить, нет ли где
поблизости какого-нибудь защищенного от холода уголка. Начинался кошмар:
перед ним развертывался весь край, открытый бушующему ветру. Но он
встряхнулся, отогнал сон, - на миг энергия вернулась к нему. Не надо так
отчаиваться. Человеку его возраста не дадут подохнуть на улице.
Фуан машинально перешел мост и очутился перед маленькой фермой Деломов.
Заметив это, он тотчас свернул в сторону за дом, чтобы его не увидели.
Остановившись, он прижался к стене хлева. За ней слышался голос его дочери
Фанни, - она с кем-то беседовала. Уж не пришло ли ему в голову вернуться к
ней? Он не мог бы ответить на этот вопрос - ноги сами привели его сюда.
Перед ним рисовалась внутренняя обстановка дома, как будто он возвратился
туда: налево кухня; наверху, в глубине сеновала, его комната. Фуан размяк, у
него подкашивались ноги. Не поддержи его стена, он бы упал. Долго стоял он
неподвижно, опираясь своей старой спиной о дом. Фанни продолжала
разговаривать в хлеву, - слов нельзя было разобрать. Быть может, эти глухие
звуки и взволновали старика. Но вот Фарши заговорила громче, - она,
по-видимому, бранила служанку. Фуан услышал, как своим сухим и жестким
голосом она без грубых слов наговорила такие оскорбительные вещи, что
служанка зарыдала. Эти слова ранили и старика. Его умиление исчезло, он
ожесточался при мысли о том, что если только он откроет дверь, дочь
заговорит с ним этим недобрым голосом. Он вспомнил, как она сказала: "Папа
на коленях будет просить, чтобы мы приняли его обратно". Эта фраза как
топором разрубила все связывавшие их узы. Нет! Нет! Лучше умереть с голода,
ночевать под забором, чем видеть, как она торжествует с надменным видом
женщины, которой не в чем себя упрекнуть. Он отошел от стены и с трудом
двинулся в путь.
Чтобы не выходить второй раз на дорогу, - ему казалось, что все следят
за ним, - Фуан пошел по правому берегу Эгры, за мостом, и вскоре очутился в
винограднике. Этим путем он рассчитывал выйти в поле, минуя деревню. Но ему
пришлось идти мимо Замка: ноги сами привели его сюда, словно повинуясь тому
инстинкту, который гонит старых рабочих лошадей к конюшне, где их некогда
кормили овсом. Запыхавшись на крутом подъеме, он присел в сторонке, с трудом
переводя дыхание. Он размышлял. Конечно, скажи он Иисусу Христу: "Я подаю на
Бюто в суд, помоги мне", - мошенник встретил бы его своей обычной веселой
музыкой и устроил бы вечером знатный кутеж. Фуан издали почуял в доме пьяную
пирушку, продолжавшуюся, вероятно, с утра. Охваченный искушением, голодом,
он приблизился к дому. Он узнал голос Пушки, почувствовал запах тушеных
бобов, которые так вкусно готовила Пигалица, когда отец ее хотел
отпраздновать появление товарища. Почему бы ему не войти в дом, не выпить
вместе с этими двумя шалопаями? Он слышал, как они горланили, - сидя в
тепле, в клубах табачного дыма, настолько пьяные, что старику даже завидно
стало. Внезапный, похожий на выстрел, звук, по обыкновению изданный Иисусом
Христом, эхом отдался в сердце Фуана. Он уже протянул руку к двери, но
визгливый смех Пигалицы парализовал его. Старику стало страшно. Он вспомнил,
как она в одной рубашке, худая и гибкая, как уж, бросалась на него,
обшаривала, точно объедала. Что пользы, если даже отец ее и поможет ему
получить обратно деньги? Дочь выхватит их у него из-под носа. Вдруг дверь
отворилась: почуяв кого-то, шельма выглянула на улицу. Фуан едва успел
броситься в кусты. Он убежал. Оглянувшись, он различил в сумерках лишь блеск
ее зеленых глаз.
Выйдя на возвышенность в поле, Фуан почувство
...Закладка в соц.сетях
