Жанр: Драма
Земля
...прониклась к нему уважением, узнав, что у него есть рента.
Но вдруг старуха ринулась прочь, заметив издали, что ее внук Иларион,
воспользовавшись ее отлучкой, за обе щеки уплетает виноград. Она принялась
тузить его клюкой: эта скотина больше портит, чем работает!
- О тетушке не пожалеют, когда она протянет ноги! - сказал Бюто,
подсаживаясь к отцу, чтобы сделать ему приятное. - Хорошо ли так обижать
дурачка, потому что он силен и глуп, как осел!
Потом он напал на Деломов, виноградник которых находился внизу, ближе к
дороге. Это был лучший виноградник в округе, два гектара целиком, и работало
на нем человек десять. Их лозы, за которыми они тщательно ухаживали, давали
такие гроздья, каких не было ни у одного из соседей; и Деломы до того
гордились этим, что во время сбора держались как-то обособленно, не принимая
участия даже в общих шуточках, раздававшихся по адресу девушек, которых
внезапные колики заставляли опрометью бежать под забор. Как же, у них ноги
не выдержат, если они поднимутся наверх поздороваться с отцом!.. Точно они
его и не видят... Этот болван Делом, этот тюфяк, только и умеет хвастать
своим трудолюбием и справедливостью! А сорока Фанни, которая вечно готова
повздорить из-за всякого пустяка, тоже требует, чтобы на нее молились, как
на икону, даже не замечая, какие гадости она делает другим!
- По правде, - продолжал Бюто, - я-то вас люблю, отец, а вот брат и
сестра... Право, у меня до сих пор сердце болит, как подумаю, из-за какой
ерунды мы расстались.
Он обвинял во всем Франсуазу, которой Жан вскружил голову. Теперь она
угомонилась. А если опять задурит, он выкупает ее в луже, чтобы охладить.
- Послушайте, отец, надо бы нам столковаться. Почему бы вам не
вернуться?
Фуан благоразумно помалкивал. Он ожидал этого предложения от младшего
сына, и тот сделал его наконец. Но старик предпочитал не отвечать ни да, ни
нет, так как кто его знает, что лучше. Бюто продолжал, убедившись, что его
брат на другом краю виноградника:
- Разве не правда? Разве вам место у этой шельмы Иисуса Христа? Да ведь
вас там когда-нибудь зарежут... А я, послушайте, я буду вас кормить, давать
ночлег и сверх того выплачивать пенсию.
Ошеломленный отец только хлопал глазами. Так как он продолжал молчать,
то сын решил сразить его окончательно:
- И лакомства - кофе, выпивка, четыре су на табак - словом, все
удовольствия.
Это было слишком. Фуан испугался. Без сомнения, у Иисуса Христа не
совсем ладно. Но если у Бюто все опять пойдет по-старому?
- Там видно будет, - промолвил он, вставая, чтобы прекратить разговор.
Сбор винограда длился до темноты. Телеги, не переставая, отвозили
наполненные бочки и привозили пустые. На виноградниках, позолоченных
заходящим солнцем, корзины и плетушки заходили быстрее от общего опьянения,
вызванного этим количеством винограда. С Бертой же случилось настоящее
несчастье: у нее вдруг так схватило живот, что она даже не успела отбежать в
сторону. Пока она присаживалась на корточки тут же между тычин, Селина и
Леке поспешили встать таким образом, чтобы загородить ее. Но с соседнего
участка ее все-таки заметили. Виктор и Дельфен собрались нести ей бумагу,
однако Флора и старуха Бекю удержали их, находя, что невоспитанность молодых
людей заходит слишком далеко. Наконец стали разъезжаться. Деломы отправились
первые. Большуха заставила Илариона наравне с лошадью тащить телегу. Лангени
и Макроны братались между собой, в состоянии полуопьянения почти позабыв о
разделявшем их соперничестве. Особенное внимание все обратили на учтивость
аббата Мадлина к Сюзанне: без сомнения, он принял ее за барыню, видя, что
она наряднее всех одета. Они шли рядышком. Он смотрел на нее с выражением
большого почтения, она же, сладко улыбаясь, спрашивала, в котором часу будет
в воскресенье обедня. За ними шел Иисус Христос, который, негодуя против
духовенства, возобновил свои непристойные шутки. Через каждые пять шагов он
задирал ногу и выпускал заряд. Девушка кусала губы, чтобы не расхохотаться,
а священник делал вид, что не слышит, и под аккомпанемент этой музыки они с
серьезным видом продолжали свою благочестивую беседу, идя за вереницей
груженных виноградом телег.
Когда наконец, прибыли в Ронь, Бюто и Фуан, стыдясь священника,
пытались угомонить Иисуса Христа. Но он продолжал свое, повторяя, что г-н
кюре не должен на него обижаться.
- Черт возьми! Да говорят же вам, что это не для других, а для
собственного удовольствия!
На следующей неделе Бюто ждали гостей, приглашенных пробовать вино.
Супруги Шарль, Фуан, Иисус Христос и еще несколько человек должны были
явиться к семи часам. Была приготовлена баранина, орехи, сыр - словом,
настоящее угощение. Днем Бюто разливал вино; из бродильного чана вышло шесть
бочек. Соседи от него отставали. Один из них, раздевшись догола, с самого
утра еще давил виноград; другой, вооружившись шестом, наблюдал за брожением,
помешивая бурлившее сусло; третий, у которого была давильня, отжимал сок,
сваливая выжимки в дымящуюся груду на своем дворе. И так в каждом доме, и от
всего этого: от бурлившего сусла, от давилен, от полных до краев бочек, от
всей Рони распространялся винный дух, который один способен был опьянить
человека.
В этот день, перед уходом из Замка, какое-то предчувствие заставило
Фуана взять из горшка свои бумаги. Ему показалось, что Иисус Христос и
Пигалица как-то странно поглядывают на полку, и решил, что лучше будет
захватить бумаги с собой. Они отправились втроем довольно рано и пришли к
Бюто одновременно с Шарлями.
Полная луна была так велика и так ясна, что светила, как настоящее
солнце. Входя во двор, Фуан заметил, что стоявший под навесом осел Гедеон
засунул голову в кадушку. Старик не удивился, что скотина гуляет на свободе,
так как этот мошенник ловко умел снимать мордой запоры, но кадушка его
заинтересовала. Он подошел и убедился, что это чан с вином, еще не разлитым
по бочкам. Проклятый Гедеон опоражнивал его.
- Эй, Бюто! Сюда!.. Осел-то твой хорошо устроился! Бюто появился на
пороге кухни.
- Что там такое?
- Он все вылакал!
Не обращая внимания на крики, Гедеон преспокойно продолжал тянуть
жидкость. Он тянул ее, может быть, уже с четверть часа, так как в кадушке
было добрых двадцать литров. Он выпил все, и брюхо его, готовое лопнуть,
раздулось, как бурдюк. Когда он наконец поднял голову, с морды у него
стекало вино и красная полоса пониже глаз указывала, до каких пор он
окунался.
- Ах, мерзавец! - заревел Бюто, подбегая. - Узнаю его штуки! Другого
такого разбойника нет больше на свете.
Когда Гедеона в чем-либо упрекали, его это, по-видимому, не трогало, и
он стоял, широко расставив уши. На этот раз, обалдев, он потерял всякое
почтение и, издевательски покачивая задом, выражал полное удовольствие,
ничуть не омраченное раскаянием. Хозяин толкнул его, он едва устоял на
ногах, так что Фуану пришлось подпереть его плечом.
- Да этот прохвост вдребезги пьян!
- В стельку пьян, ничего не скажешь, - заметил Иисус Христос, глядя на
осла с выражением братского восхищения. - Целую кадушку одним духом. Вот
прорва!
Что касается Бюто, то он не смеялся, так же как не смеялись прибежавшие
Лиза и Франсуаза. Во-первых, пропало вино, а во-вторых, и это главное,
досадно было то неловкое положение, в котором они очутились перед Шарлями
из-за этой мерзкой выходки осла. Супруги Шарль уже поджимали губы, потому
что рядом находилась их внучка. В довершение бед случилось так, что Сюзанна
и Берта, прогуливаясь вместе, встретили аббата Мадлина как раз у дверей
Бюто, где все трое и остановились. Хорошенькая история, когда собралось
столько народу и все таращат глаза!
- Отец, толкните его, - тихо сказал Бюто. - Надо загнать его в конюшню.
Фуан толкнул осла, но Гедеон, пребывая в блаженном состоянии, не желал
двигаться с места и без всякой злобы упирался, как опьяневший ребенок.
Помутневшие глаза его подмигивали, изо рта текла слюна. Казалось, что осел
смеется. Он отяжелел, ноги его разъезжались в разные стороны, он еле стоял,
и все происходящее, по-видимому, забавляло его. Бюто вмешался и тоже стал
толкать Гедеона, но это продолжалось недолго: осел опрокинулся, задрав
кверху все четыре копыта, затем, лежа на спине, заржал так сильно, словно
хотел доказать, что он чихал на всех присутствующих.
- Ах, выдра! Бездельник! Я тебя научу напиваться! - рычал Бюто,
поддавая ему каблуком.
Разжалобившись, Иисус Христос решил вмешаться:
- Ну, ну, чего ты?.. С пьяного что возьмешь? Он тебя и не слышит! Лучше
бы помог ему добраться до конюшни.
Шарли посторонились, совершенно шокированные безобразным поведением
этого сумасбродного животного. А Элоди, покраснев, отвернулась в сторону,
как будто у нее на глазах происходила неприличная сцена. Стоявшие в дверях
кюре, Сюзанна и Берта молчаливо протестовали уже самим своим присутствием.
Сбежались соседи, они громко отпускали шуточки. Лиза и Франсуаза чуть не
плакали от стыда.
Тем временем, сдерживая бешенство, Бюто с помощью Фуана и Иисуса Христа
старался поставить Гедеона на ноги. Это оказалось нелегко, так как он
чертовски много весил - ведь внутри у него была целая кадушка вина. Едва
только поставили его на передние ноги, как он рухнул на задние. Все трое
выбивались из сил, пытаясь подпереть его своими локтями и коленями. Наконец
им удалось поставить его на все четыре ноги, они заставили его даже пройти
несколько шагов, но вдруг, подавшись назад, осел снова свалился. А до
конюшни нужно было пройти через весь двор. Как быть?
- Черт бы тебя драл! - ругались трое мужчин, оглядывая осла со всех
сторон и не зная, с какой же стороны за него взяться.
Иисусу Христу пришла в голову мысль прислонить животное к стене сарая и
протолкнуть вдоль стены дома до конюшни. Сначала это удалось, хотя осел
обдирал себе бока о штукатурку. Вся беда была в том, что это причиняло ему
невыносимую боль. Внезапно он вырвался из рук, прижимавших его к стене, и
поскакал.
Фуан чуть не растянулся, оба брата кричали:
- Держите его, держите его!
При ярком свете луны все увидели, как Гедеон, расставив свои волосатые
уши, понесся по двору, описывая причудливые зигзаги. Ему сильно намяли
живот, и он почувствовал себя плохо. Приступ икоты заставил его
остановиться. Он хотел снова пуститься вскачь, но ноги отказались его нести,
и он упал. Шея его вытянулась, бока судорожно вздрагивали. И, качаясь, как
пьяный, которого одолевает позыв тошноты, осел начал блевать, при каждом
усилии дергая головой.
За воротами раздался хохот столпившихся крестьян, а аббат Мадлин,
который был слаб на желудок, побледнел. Сюзанна, и Берта увели его,
возмущаясь всем, что произошло. Но красноречивее всего был оскорбленный вид
Шарлей, считавших, что показывать осла в таком состоянии было противно не
только понятию о добропорядочности, но даже и элементарной вежливости по
отношению к прохожим. Элоди плакала на груди у г-жи Шарль и спрашивала,
останется ли осел жив. Г-н Шарль тщетно кричал своим властным хозяйским
голосом: "Довольно! Довольно!" Несносный осел продолжал изрыгать красные
потоки, которые текли ручьями, как из прорвавшейся плотины, и заливали весь
двор. Затем он поскользнулся и шлепнулся в лужу, раскинув ноги. Кажется,
никогда еще ни один пьяница, валявшийся поперек улицы, не имел такого
неблагопристойного и отвратительного вида. Можно было подумать, что негодяй
делает все это нарочно, чтобы обесчестить хозяев. Это было слишком! Лиза и
Франсуаза, закрыв глаза руками, убежали в дом.
- Довольно! Унесите же его!
Действительно, другого выхода не оставалось. Гедеон размяк, как тряпка,
и, окончательно отяжелев, стал засыпать. Бюто побежал за носилками и с
помощью шести человек уложил на них осла. Его так и понесли с беспомощно
болтавшимися ногами и повисшей головой. Мощный ослиный храп напоминал
ржание, словно Гедеону было начхать на весь свет.
Естественно, что поначалу это происшествие омрачило ужин. Но все быстро
пришли в себя и вскоре уже настолько усердствовали, пробуя новое вино, что к
одиннадцати часам уподобились ослу. Каждую минуту кто-нибудь да выбегал на
двор за нуждой.
Фуан был очень весел. Может быть, ему и в самом деле следовало
вернуться к младшему сыну: вино у Бюто в этом году будет очень хорошим.
Старику тоже понадобилось выйти, и он продолжал обдумывать этот вопрос среди
ночной темноты. Вдруг он услышал, что Бюто и Лиза, сидя на корточках у
изгороди, о чем-то переругиваются. Муж упрекал жену, что она недостаточно
ласкова с отцом. Проклятая индюшка! Надо было ублажить старого хрыча,
заманить его к ним вместе с кубышкой и обчистить. Протрезвевший старик
похолодел и пощупал, не выкрали ли у него из кармана бумаги. После того, как
все, перецеловавшись на прощание, разошлись и он снова очутился в Замке, он
твердо решил не уходить отсюда. Но в ту же ночь он увидел нечто такое, что
привело его в оцепенение: Пигалица, шмыгая по комнате в одной рубашке,
обыскивала его штаны и блузу и заглядывала даже в башмаки. Очевидно, Иисус
Христос, не обнаружив свертка в горшке, велел дочери отыскать его и
обчистить старика, как выражался Бюто.
Фуан не мог больше оставаться в постели. У него из головы не выходило
зрелище, которое ему пришлось увидеть. Он встал и открыл окно. Лунная ночь
была совершенно светлой. Из Рони доносился запах вина, смешанный с запахом
тех вещей, через которые уже неделю приходилось переступать, шагая вдоль
изгородей, - отвратительное зловоние, обычно отравлявшее воздух в дни сбора
винограда. Как быть? Куда деваться? Нет, он больше не расстанется со своими
деньгами, он пришьет их к коже. Затем под влиянием запаха, который с
порывами ветра ударял ему прямо в лицо, Фуан вспомнил о Гедеоне: крепко же
сделана такая скотина, как осел, - выпьет в десять раз больше человека и не
подохнет... Не все ли равно! У младшего обворуют, у старшего обворуют -
выбора не было. Лучше уж остаться в Замке и посматривать, что будет дальше.
При этой мысли старые кости его заныли.
¶V §
Прошли месяцы, миновала зима, затем весна, а в Рони все продолжалось
по-старому; понадобились бы целые годы, чтобы в этой унылой и монотонной
трудовой жизни что-нибудь изменилось. Тем не менее в июле, в знойную
солнечную пору, приближение выборов расшевелило деревню, На этот раз за ними
скрывалось нешуточное дело. О них толковали; дожидались приезда кандидатов.
В то самое воскресенье, когда Ронь ожидала шатоденского заводчика г-на
Рошфонтена, утром в доме Бюто между Лизой и Франсуазой разыгралась, ужасная
сцена. Этот пример доказывает, что хотя с виду события и не развиваются,
они, тем не менее, идут своим чередом. Последняя связь, соединявшая сестер,
связь, которая в любой момент готова была порваться, но которую до сих пор
удавалось восстанавливать, под влиянием ежедневных ссор сделалась настолько
непрочной, что порвалась наконец совсем, и порвалась навсегда. При этом все
произошло из-за сущих пустяков, действительно не стоивших и выеденного яйца.
В это утро, пригнав с поля коров, Франсуаза остановилась на минутку
поговорить с Жаном, которого встретила около церкви. Надо сказать, что она
это сделала не без умысла и нарочно остановилась перед самым домом, только
ради того, чтобы позлить сестру и зятя. Когда она вернулась домой, Лиза
крикнула ей:
- Слушай-ка, когда ты вздумаешь устраивать свидания с твоими мужиками,
постарайся делать это не под окнами!
Бюто был тут же. Продолжая точить садовый нож, он прислушался.
- С моими мужиками? - повторила Франсуаза. - Да они мне и здесь
осточертели! Есть тут один, он взял бы меня не то что под окнами, но и в
твоей постели, если бы только я далась этому скоту.
Этот намек на Бюто вывел Лизу из себя. Давно уже у нее было
одно-единственное желание - выпроводить сестру, даже отдав ей половину
имущества, только бы быть наконец спокойной у себя дома. За это ей даже
попадало от мужа, который держался противоположного мнения и решил хитрить
до конца, не теряя надежды добиться своего от девчонки, раз и у него и у нее
имеется все, что для этого нужно. Лизу же раздражало то, что муж стал к ней
совершенно безразличен. Она терзалась какой-то особой ревностью, готова была
позволить Бюто взять младшую сестру, чтобы только покончить с этим,
настолько ее бесило, что девка возбуждает его. В ней вызывали отвращение ее
молодость, ее маленькая упругая грудь, белизна ее рук под засученными
рукавами. Если она готова была потворствовать мужу, то только ради того,
чтобы он все это погубил, она соглашалась делить его пополам и страдала лишь
при мысли, что сестра лучше ее и должна доставлять больше удовольствия,
- Стерва! - закричала она. - Это ты его дразнишь! Если бы ты не висла
на нем, он бы не бегал за твоим неподтертым задом! Хороша, нечего сказать!
Франсуаза побледнела, как полотно, возмущенная этой ложью. Она ответила
спокойно, сдерживая гнев:
- Ладно, хватит... Подожди еще две недели, и я перестану тебе мешать,
если ты этого требуешь. Да, через две недели мне исполнится двадцать один
год, и я уйду.
- А, ты ждешь совершеннолетия! Ты на это рассчитываешь, чтобы настроить
нам пакостей! Нет, шельма, не через две недели, а убирайся сейчас же!..
Марш, проваливай!
- Пожалуй... Макронам нужна работница. Они меня возьмут... Прощай!
С этими словами Франсуаза вышла. Бюто, бросив точить нож, кинулся было
к ним, чтобы водворить мир несколькими оплеухами и еще раз уладить дело. Но
он подоспел слишком поздно и мог только в бешенстве хватить кулаком, жену
так, что из носа у нее хлынула кровь. Окаянные бабы! То, чего он боялся,
чему так долго старался помешать, как раз и произошло! Пташка улетела,
теперь заварится каша! Он уже видел, как все уходит, ускользает от него, -
девка, земля...
- Пойду к Макронам! - заорал он. - Верну ее, хотя бы коленом под
задницу!
У Макрона в это воскресенье была суета, так как ждали одного из
кандидатов, г-на Рошфонтена, владельца строительных мастерских в Шатодене. В
последнюю сессию г-н де Шедвиль впал в немилость, по словам одних, - из-за
своих орлеанистских симпатий, по словам других, - оттого, что шокировал
Тюильри приключением с женой одного из приста-! BOB Палаты, втрескавшейся в
него по уши, невзирая на его годы. Как бы то ни было, но префект поддерживал
теперь уже не старого депутата, а г-на Рошфонтена, бывшего кандидата
оппозиции, который удостоился посещения министра, осматривавшего его
мастерские, и написал брошюру о свободе торговли, одобренную императором.
Раздраженный этой опалой, г-н де Шедвиль выставил свою кандидатуру, так как
нуждался в депутатском мандате, чтобы поправить свои дела. Доходов с Шамад,
заложенного, полуразрушенного имения, ему не хватало. Таким образом, в силу
странного стечения обстоятельств роли переменились: крупный землевладелец
выступал в качестве независимого, а крупный заводчик оказывался официальным
кандидатом.
Урдекен, хотя и был мэром Рони, оставался верен г-ну де Шедвилю, решив
не считаться с требованиями администрации. В крайнем случае он готов был
даже воевать открыто. Во-первых, он считал нечестным вертеться, как флюгер,
в ту сторону, куда дунет префект; во-вторых, в борьбе между протекционистом
и сторонником свободы торговли он предпочитал вверять свои интересы первому,
предчувствуя крах, которым грозил сельскохозяйственный кризис. С некоторых
пор огорчения, причиняемые Жаклиной, и заботы по хозяйству мешали ему
присутствовать на заседаниях совета, и он возложил текущие дела на своего
помощника Макрова. Теперь, когда заинтересованность в выборах заставила его
вернуться к председательству в совете, он был поражен, почувствовав, что
последний настроен к нему оппозиционно и даже резко враждебно.
Это была тайная работа Макрона; он вел ее с осторожностью дикаря,
который был наконец близок к своей цели. У этого разбогатевшего и
обленившегося крестьянина, грязного и неопрятного, коротавшего свои досуги в
барских развлечениях, наводивших на него смертельную скуку, мало-помалу
зародилась честолюбивая мечта сделаться мэром. Она стала единственной утехой
его существования. Он подкапывался под Урдекена, играя на закоренелой
ненависти, таившейся в сердцах всех обитателей Рони, - ненависти, которую
они когда-то питали к сеньорам, а теперь питают к сыну буржуа, владевшему
землей. Разумеется, он получил ее за бесценок! Самое настоящее воровство,
совершенное во времена революции! Нечего было опасаться, что какой-нибудь
бедняк воспользуется удобным случаем: всегда все доставалось этим канальям,
умевшим набить мошну. А что там теперь творится, в Бордери! Ведь чистый срам
эта Жаклина, которую хозяин подобрал с лакейского тюфяка! Все это
ворошилось, передавалось в грубых выражениях по всей округе, возбуждало
негодование даже со стороны тех, которые готовы были продать родную дочь,
лишь бы дело того стоило. В конце концов члены совета стали говорить, что
буржуа пусть продолжает воровать и грабить вместе с буржуа, а чтобы вести
как следует крестьянские дела, нужен крестьянин.
Первый случай сопротивления, удививший Урдекена, произошел как раз по
поводу выборов. Когда он говорил о г-не де Шедвиле, все физиономии точно
одеревенели. Макрон, видя, что Урдекен остался верен опальному кандидату,
решил, что это будет самым подходящим полем сражения, отличным случаем
попытаться спихнуть его. Поэтому Макрон высказался в пользу кандидата
префекта г-на Рошфонтена, крича, что все благомыслящие люди должны
поддерживать правительство. Этого заявления было достаточно, увещевать
членов совета не приходилось: в страхе перед метлой, которая могла их
вымести, они всегда принимали сторону сильнейшего, сторону хозяина, лишь бы
все оставалось по-старому и пшеница шла по высокой цене. Делом, честный,
справедлив вый, державшийся этого мнения, увлек за собой Клу в остальных.
Окончательно же Урдекена погубило то, что за него был один Лангень,
раздраженный усилившимся влиянием Макрона. Сюда примешалась клевета: фермера
называли "красным", уверяли, что он принадлежит к числу негодяев, которые
хотят восстановить республику, чтобы извести крестьян, так что аббат Мадлин,
растерявшись и считая, что обязав получением прихода помощнику мэра, со
своей сторону рекомендовал г-на Рошфонтена, хотя архиепископ оказывал
скрытую поддержку г-ну де Шедвилю. Наконец последний удар поколебал
положение мэра: прошел слух, будто при открытии пресловутой прямой дороги из
Рони в Шатоден он прикарманил половину субсидии, вотированной советом. Каким
образом, этого не объясняли: всю историю считали весьма таинственной и
гнусной. Макрон, когда его расспрашивали об этом, принимал испуганный,
скорбный и сдержанный вид человека, которому известные приличия не позволяют
говорить. На самом же деле эту историю выдумал он сам. Словом, в Рони все
пошло вверх дном, муниципальный совет разделился на две партии: с одной
стороны - помощник мэра и все советники, кроме Лангеня; с другой - мэр,
только теперь осознавший серьезность положения.
Еще две недели тому назад Макрон нарочно съездил в Ша.тоден на поклон к
г-ну Рошфонтену. Он умолял его, если тот удостоит Ронь своим посещением,
остановиться только у него, Макрона. Вот почему в это воскресенье после
завтрака кабатчик то и дело выбегал на улицу, поджидая своего кандидата. Он
предупредил Делома, Клу и других муниципальных советников, и они коротали
время за бутылкой вина. Старик Фуан и Бюто тоже были здесь и играли в карты,
был тут и школьный учитель Леке, уткнувшийся в газету, которую он принес с
собой, делая вид, что никогда ничего не пьет. Но двое посетителей внушали
помощнику мэра беспокойство: Иисус Христос и его приятель Пушка,
бродяга-ремесленник. Оба уселись нос к носу и распивали, ухмыляясь, бутылку
водки. Макрон посматривал на них искоса и тщетно искал повода выпроводить
их, так как эти разбойники против обыкновения не шумели, а только делали
вид, что им на всех плевать. Пробило три часа; г-н Рошфонтен, обещавший
прибыть в Ронь к двум часам, еще не показывался.
- Селина, - с тревогой в голосе обратился Макрон к жене, - ты достала
бордо, чтобы тотчас же предложить стаканчик?
Селина, прислуживавшая посетителям, махнула рукой, сокрушаясь о своей
забывчивости, и кабатчик сам бросился в погреб. В соседней комнате, которая
служила лавкой и куда дверь постоянно оставалась открытой, Берта с
элегантным видом продавщицы большого магазина показывала розовые ленты трем
женщинам, а Франсуаза, уже приступившая к обязанностям прислуги, выметала
пыль из ящиков, несмотря на воскресенье. Помощник мэра, обуреваемый желанием
власти, взял ее к себе немедленно, польщенный тем, что может оказать ей
покровительство. Кстати, его жена нуждалась в помощнице. Он сказал, что
будет ее поить, кормить, пока она не помирится с Бюто; она же клялась, что
наложит на себя руки, если ее отведут к ним силой.
Вдруг к дверям кабачка подъехало ландо, запряженное двумя великолепными
першеронами. Из него вышел г-н Рошфонтен, удивленный и уязвленный тем, что
никто его не встреча
...Закладка в соц.сетях
