Жанр: Драма
Творчество
..., закричал:
- Я просто голову потерял! Вы ведь не знакомы друг с другом... Дорогая
моя, этот господин - мой старинный друг Пьер Сандоз, я люблю его, как
брата... Дружище, представляю тебе мою жену. Поцелуйтесь!
Кристина доверчиво рассмеялась и от всего сердца подставила щеку для
поцелуя. Сандоз ей понравился с первого взгляда своей приветливостью,
дружелюбием и тем, что он с отеческой симпатией смотрел на нее. Слезы
выступили у нее на глазах, когда он взял ее руки в свои, говоря:
- Как вы милы, что любите Клода! Любите друг друга всегда, это лучшее,
что вы можете сделать.
Потом он склонился над малюткой, которого она держала на руках, и,
целуя его, сказал:
- Так, значит, один уже есть?
Художник сделал широкий жест, как бы извиняясь:
- Что поделаешь! Это случается прежде, чем подумаешь!
Клод удержал Сандоза в зале, а Кристина, переворачивая все в доме,
приготовляла завтрак. В двух словах Клод рассказал Сандозу историю их любви,
кто такая Кристина, как они познакомились, какие обстоятельства
сопутствовали их браку; он очень удивился, когда его друг спросил, почему он
не женился на ней. Боже мой! Почему? Да они просто никогда не говорили об
этом, она вовсе к этому не стремится, и разве это изменит что-либо в их
счастье? Словом, это не имеет значения.
- Хорошо, - сказал Сандоз. - Меня это не смущает... Но ведь она честная
девушка, и ты обязан на ней жениться.
- Да как только она захочет, старина! Неужели ты думаешь, что я могу ее
бросить, да еще с ребенком!
Тут Сандоз начал восторгаться развешанными по стенам этюдами. Да, Клод
недаром терял здесь время! Какая верность тона, солнечное освещение передано
во всем его блеске! Клод слушал друга, восхищенно, горделиво посмеиваясь, и
принялся расспрашивать его о приятелях, о том, что все они делают, но тут
появилась Кристина и заторопила их:
- Скорее, яйца на столе.
Завтракали в кухне, завтрак был необыкновенный: жареные пескари, яйца
всмятку, салат из картофеля со вчерашним вареным мясом и копченая селедка.
Все это было восхитительно: в кухне стоял сильный, аппетитный запах селедки,
которую Мели уронила на горячие угли, кофейник, пропуская жидкость капля за
каплей, через фильтр, ворчал в уголке очага. Когда появился десерт - только
что сорванная клубника и свежий сыр с соседней молочной фермы, - началась
нескончаемая беседа; облокотившись на стол, друзья говорили и говорили. В
Париже? Боже ты мой, в Париже приятели не создали ничего нового! Но тем не
менее они проталкивались, теснили друг друга, стараясь пробиться. Конечно,
нельзя отставать, нужно быть в гуще, иначе тебя забудут. Но ведь талант
остается талантом! И рано или поздно, при наличии воли и упорства, добьется
своего! Лучшее, о чем можно мечтать, - жить в деревне! Накопить шедевры и
однажды, раскрыв свои запасы, потрясти Париж!
Вечером, когда Клод провожал Сандоза на станцию, тот сказал ему:
- Я хочу тебе кое в чем признаться... Я собираюсь жениться.
Художник расхохотался.
- Притворщик! Теперь я понимаю, почему ты читал мне мораль утром!
Дожидаясь поезда, они продолжали болтать. Сандоз излагал свою точку
зрения на женитьбу, как благоразумный буржуа, считая ее непременным условием
для плодотворной работы, для серьезной, размеренной трудовой жизни.
Представление о женщине, как о демоническом начале, убивающем искусство,
опустошающем сердце художника и иссушающем его мозг, - романтические бредни,
действительность их опрокидывает. К тому же он нуждался в преданной подруге,
которая сможет охранить его спокойствие, нуждался в нежном внимании, хотел
замкнуться в тишине у себя дома и посвятить свою жизнь без остатка
творчеству, о котором он только и мечтал. Он добавил, что все дело в выборе
и что ему как будто посчастливилось найти именно то, что он искал; она
сиротка, скромная девушка, дочь мелких торговцев, бедная, но красивая и
умная. Последние полгода, оставив службу, он занялся журналистикой, и
заработок его увеличился. Он перевез мать в Батиньоль, где снял маленький
домик и мечтал поселиться там навсегда, втроем, окруженный любовью и
заботой, чувствуя себя достаточно сильным, чтобы содержать семью.
- Женись, старина, - сказал Клод. - Нужно делать то, что хочется...
Прощай, вот и поезд. Не забудь о своем обещании приехать к нам поскорее.
Сандоз стал часто их навещать. Он приезжал без предупреждения, когда
работа в газете позволяла ему это; жениться он собирался только осенью и
пока был свободен. Они проводили с Клодом счастливые дни, как прежде,
целиком предаваясь излияниям и общим мечтам о славе.
Однажды, когда они лежали на траве одного из островков, Сандоз, подняв
глаза к небу, исповедался Клоду:
- Газета, видишь ли, - это только небольшой участок битвы. Нужно жить,
а чтобы жить, нужно бороться... Как ни противно ремесло газетчика, а все же
эта проклятая девка, пресса, если возьмется за нее парень с головой,
обладает дьявольской мощью, невидимой армией... Хоть я и вынужден ею
пользоваться, но это не надолго! То, к чему я стремлюсь, непременно будет
мною достигнуто. Я примусь за грандиозное, необъятное произведение, которое
поглотит меня целиком.
От деревьев, неподвижных в раскаленном воздухе, исходила тишина. Сандоз
продолжал, замедляя речь:
- Что я делаю? Изучаю человека таким, каков он есть, не
метафизического, картонного паяца, но человека, как понятие физиологическое,
выросшего в определенной среде, поступки которого зависят от совокупности
восприятий всех органов чувств... Тебе не кажется забавным без конца изучать
функции мозга под тем предлогом, что мозг - самый благородный из
человеческих органов?.. Мысль, мысль! Черт побери! Ведь мысль - продукт
всего человеческого существа. Ну-ка! Попробуй заставь работать мозг в отрыве
от всего остального, тогда увидишь, что будет с его благородством, если,
например, болит живот!.. Нет, это глупо, философия ушла дальше, наука ушла
дальше, мы стали позитивистами, эволюционистами, - пора сдать в архив
литературных манекенов классического периода и перестать распутывать колтун
чистого разума! Быть психологом не значит ли предавать истину? Физиология,
психология - все это еще ничего не говорит: одно пронизывает собой другое,
сейчас они уже представляют собой одно целое, человеческий механизм надо
рассматривать в совокупности всех его функций... Вот в чем новая формула,
современная революция опирается именно на эту базу. Это гибель старого
общества, рождение нового, именно тут и лежит новый путь нового искусства...
Да, скоро все увидят, как зародится литература будущего века науки и
демократии!
Его голос креп, поднимаясь к высоким небесам. Воздух был совершенно
неподвижен; слышалось только, как журчит вдоль берегов река. Сандоз внезапно
повернулся к товарищу и сказал ему в упор:
- Я нашел то, что искал. Не так много, маленький уголок, но этого
достаточно для человеческой жизни, даже при самых честолюбивых мечтаниях...
Я возьму одну семью и прослежу историю ее развития, рассмотрю одного ее
члена за другим, откуда они произошли, куда идут, как относятся один к
другому; в конечном счете это будет вселенная в миниатюре, анализ того, как
общество слагается и движется... Я помещу своих голубчиков в законченный
исторический период, это создаст среду и обстановку, кусок истории... Ну, ты
меня понимаешь, серия книг, пятнадцать, двадцать томов, их темы
соприкасаются, но каждая замкнута в своей сфере, серия романов, на которые я
к старости построю дом, если они не раздавят меня!
Он откинулся на спину, раскинул руки, как бы зарываясь в траву, смеясь,
насмешничая.
- Мать-сыра земля, возьми меня, ведь ты прародительница всего,
единственный источник жизни! Ты вечная, бессмертная, в тебе душа мира, твое
семя всходит даже на камнях и зарождает наших старших братьев - деревья!..
Ощущая тебя всем своим телом, я хочу раствориться в тебе, ты сжимаешь меня в
объятиях и воспламеняешь меня, тебя я перенесу в мое творчество как главный
источник силы, как средство и цель, необъятное лоно, в тебе дыхание всех
существ!
Начатое в шутку, с напыщенностью лирического пафоса, это обращение
закончилось воплем пламенной веры, которая глубоко пронизала все существо
поэта; глаза его увлажнились, и, чтобы скрыть свою растроганность, он резко
сказал, широким жестом охватывая горизонт:
- Разве не глупо каждому из нас иметь душу, когда есть эта огромная
всеобщая душа?!
Как бы исчезнув в траве, Клод не двигался. После долгого молчания он
закричал:
- Валяй! Сокруши их всех, старина!.. Только бы они тебя не укокошили!
- О, - сказал Сандоз, вставая и потягиваясь, - плечи у меня сильные. Об
меня любые кулаки обломаешь... Пойдем, я не хочу опоздать на поезд.
Кристина испытывала к Сандозу дружеские чувства, ей казалось, что он
прямо и мужественно идет по жизни, и она решилась обратиться к нему с
просьбой стать крестным отцом Жака. Правда, она никогда не ходила в церковь,
но почему же ребенок должен жить вне установленных обычаев? Основным в ее
решении было желание, чтобы у ребенка была какая-то поддержка в лице
крестного отца, казавшегося ей таким уравновешенным, рассудительным и
сильным. Клод удивился и, пожимая плечами, согласился. Крестины состоялись,
нашли и крестную мать, девушку, жившую по соседству. Это был настоящий
праздник. Даже съели омара, привезенного из Парижа.
Именно в этот день, при расставании, Кристина отвела Сандоза в сторону
и сказала ему умоляющим голосом:
- Приезжайте поскорее! Он скучает.
Клод в самом деле впал в черную меланхолию. Он забросил этюды, бродил в
одиночестве и помимо своей воли все слонялся около постоялого двора Фошеров,
в том месте, где пристает паром, как бы ожидая, что однажды тут высадится
весь Париж. Париж манил его к себе, он ездил туда каждый месяц и возвращался
отчаявшимся, неспособным к работе. Наступила осень, потом зима, сырая зима,
с непролазной грязью. Клод провел зиму в угрюмом оцепенении, озлобленный
даже против Сандоза, который после своей женитьбы, состоявшейся в октябре,
не мог уже так часто приезжать в Беннекур. С каждым его приездом Клод
воодушевлялся, и возбуждение его держалось еще около недели, выражаясь в
неистощимых лихорадочных пересудах парижских новостей. Раньше он скрывал от
Кристины свою тоску по Парижу, теперь же не давал ей покоя, с утра до вечера
рассказывая о делах, в которых она ничего не понимала, и о людях, которых
никогда не видела. Сидя возле огня, когда Жак засыпал, он без конца говорил
с ней. Он воодушевлялся, требовал, чтобы она высказывала свое мнение,
откликалась на все его истории.
Ну не идиот ли Ганьер, погрязший в этой музыке, ведь у него талант
добросовестного пейзажиста! Подумать только, говорят, он берет уроки игры на
пианино у какой-то барышни, это в его-то годы! Что Кристина скажет на это?
Не чудачество ли? А Жори, который всячески старается опять соединиться с
Ирмой Беко, потому что у нее теперь собственный дом на улице Москвы! Ведь
Кристина их помнит, эту парочку, они приходили в мастерскую! Но кто хитрец
из хитрецов, так это Фажероль, он ему так и скажет при встрече. Подумать
только! Этот предатель выступал как соискатель премии Рима, которую он
так-таки и не получил! Вечно-то он издевался над Академией, грозился все там
опрокинуть! Что же им двигало? Непреодолимое стремление к успеху,
потребность любой ценой, пусть даже за счет товарищей, быть признанным этими
кретинами, ради этого он пошел на многие подлости. Уж не думает ли она
защищать его? Не настолько же она буржуазна, чтобы защищать его? Когда
Кристина с ним соглашалась, он с нервным смехом повторял ей все одну и ту же
историю, находя ее необыкновенно комичной: историю Магудо и Шэна, которые
убили маленького Жабуйля, мужа Матильды, чудовищной аптекарши; да, именно
убили! Когда однажды вечером чахоточный задыхался от кашля, его жена позвала
их обоих, и они принялись так грубо растирать его, что он уже не встал
живым!
Если Кристина не смеялась, Клод вставал и ворчливо говорил:
- Ничем-то тебя не рассмешишь... Идем спать, так будет лучше.
Он все еще обожал ее, обладал ею с отчаянным увлечением любовника,
ищущего в любви полного забвения, замены всех радостей. Но ее поцелуев ему
было уже недостаточно, им владела невысказанная тоска.
Клод, который в порыве негодования поклялся никогда больше не
выставляться, весной вдруг начал беспокоиться по поводу Салона. Когда он
видел Сандоза, он жадно расспрашивал, что пошлют в Салон их приятели. В день
открытия он отправился туда и вернулся в тот же вечер мрачный, содрогаясь от
злобы. Был там всего один только бюст Магудо, да и то не особенно
значительный; маленький пейзаж Ганьера среди кучи других был неплох - в
довольно красивой бледной тональности; а больше ничего, да еще картина
Фажероля - актриса гримируется перед зеркалом. Сперва он промолчал о ней,
потом забросал Фажероля гневными насмешками. Ну и трюкач этот Фажероль!
После того, как он проморгал премию, он уже не боялся выставляться; конечно,
он предавал Академию, но с какой ловкостью, с какими уловками! Его живопись
претендует на правду, но в ней нет ни одной оригинальной черты! Однако он
имел успех; ведь буржуа очень любят, когда их щекочут, делая вид, будто
толкают! Да, совершенно необходимо, чтобы в этой мертвой пустыне Салона,
среди ловкачей и ничтожеств появился истинный художник! Какое поприще перед
ним открыто, уму непостижимо!
Кристина, которая молча слушала его злобные нападки, неуверенно
сказала:
- Если хочешь, вернемся в Париж,
- Кто тебе говорит об этом? - закричал он. - С тобой совершенно
невозможно разговаривать, ты постоянно попадаешь пальцем в небо.
Через полтора месяца он услышал новость, которая занимала его целую
неделю: его друг Дюбюш женился на Регине Маргельян, дочери владельца
Ришодьера; это была довольно сложная история, подробности которой удивляли и
смешили Клода. Прежде всего скотина Дюбюш заработал-таки медаль за
выставленный им проект павильона в парке; одно это само по себе было
достаточно забавным, потому что проект, как говорили, был продвинут его
патроном Декерсоньером, который преспокойно премировал его как председатель
жюри. А венцом было то, что это ожидаемое награждение решило вопрос
женитьбы. Нечего сказать, хорош товарообмен - за медаль нуждающихся
студентов принимают в лоно богатой семьи! Папаша Маргельян, как все
выскочки, мечтал, что зять своими дипломами и элегантными костюмами поможет
ему выдвинуться в свете; он долго выслеживал этого молодого человека,
студента Академии художеств, получавшего отличные отметки, такого
прилежного, любимца учителей. Медаль решила дело, он отдал свою дочь и взял
себе компаньона, который умножит его миллионы, потому что он ведь умеет
строить дома. К тому же бедная Регина, всегда печальная, болезненная,
получала здорового, сильного мужа!
- Подумать только, - повторял Клод своей жене, - до чего же нужно
любить деньги, чтобы жениться на этой драной кошке!
Кристина, сжалившись, защищала ее.
- Да и я не хочу ей зла, - возражал он. - Пусть себе, если только
замужество не доконает ее! Она-то, конечно, ни при чем во всех махинациях
отца. Тому в свое время из дурацкого тщеславия понадобилось жениться на
буржуазной девице, вот его дочь и получила от отца наследственность пьяниц,
от матери - худосочие, истощенную кровь, отравленную ядами вырождающейся
расы. Вот оно, безудержное падение, осыпаемое дождем монет! Наживайтесь,
наживайтесь, вашим недоноскам место в спирту!
Он свирепел все больше; жена начала его успокаивать, обняла его,
принялась смеяться и целовать его, чтобы вернуть ему добродушие былых дней.
Успокоившись, он понял и примирился с женитьбой двух своих старых приятелей.
В конце-то концов ведь они все трое обзавелись женами! Как смешна, однако,
жизнь!
Четвертое лето жизни в Беннекуре приходило к концу. Казалось, ничто не
мешало их счастью в тишине деревни. С тех пор, как они здесь жили, у них
всегда водились деньги, им вполне хватало тысячи франков ренты и денег от
продажи нескольких полотен; удалось даже отложить кое-что и купить белье.
Жак, которому было уже два с половиной года, чувствовал себя в деревне как
нельзя лучше. С утра до вечера он копался в земле, рос на полной свободе и
был всегда здоров. Мать часто приходила в недоумение, не зная, с какого
конца за него взяться, чтобы хоть сколько-нибудь его отмыть; вообще-то он ее
мало беспокоил, аппетит и сон у него были отличные, и вся ее нежность
устремлялась на другого большого ребенка - художника, ее дорогого мужа,
черная меланхолия которого внушала ей беспокойство. С каждым днем его
состояние ухудшалось; хотя они жили спокойно и не было у них никакого повода
для печали, тоска подступала к ним все ближе, постепенно омрачая каждый час
их существования.
Было давно покончено с первыми деревенскими радостями. Сгнившая лодка с
продырявленным дном затонула в Сене, и им вовсе не хотелось пользоваться
лодкой Фошеров, которую те предоставили в их распоряжение. Река надоела им,
им было лень грести, и хотя они вспоминали о некоторых восхитительных
уголках на островах, их не тянуло туда возвращаться. Даже прогулки вдоль
берега потеряли все свое очарование; летом там можно было сгореть на солнце,
а зимой подхватить насморк; что же касается равнины, обширного пространства,
засаженного яблонями, она превратилась для них в далекую страну, настолько
удаленную, что казалось безумием отправиться туда. Дом тоже осточертел им, -
настоящая казарма, где обедать приходилось в кухонной грязи, а в спальне
разгуливал ветер. В довершение всего в этом году был неурожай абрикосов, а
самые красивые из старых розовых кустов пожрали черви, и они погибли.
Беспросветна тоска такого существования. Привычка все окрашивала в унылые
тона. Сама вечная природа, замкнутая все в те же самые рамки, как будто
постарела. Но хуже всего было то, что художнику все вокруг опротивело, он не
находил больше ни одного мотива, который вдохновлял бы его. Он угрюмо бродил
по полям медленным шагом, как по мертвой пустыне, от которой он взял все
живое, не находя ни интересного дерева, ни неожиданного светового блика.
Нет, с этим покончено, все умерло, он ничего не может создать в этом
собачьем месте!
Наступил октябрь, небеса тонули в тумане. В первый же дождливый вечер
Клод вышел из себя, когда обед не был вовремя подан. Он вытолкал эту гусыню
Мели за дверь и ударил Жака, который мешался под ногами. Тогда Кристина,
плача, обняла его и сказала:
- Уедем отсюда! Вернемся в Париж!
Он высвободился от нее и гневно крикнул:
- Опять ты пристаешь ко мне!.. Никогда, слышишь, никогда!
- Сделай это для меня! - горячо продолжала она. - Я прошу тебя, ты мне
доставишь удовольствие!
- Разве тебе скучно здесь?
- Да, я умру, если мы тут останемся... И потом я хочу, чтобы ты
работал, я чувствую, что твое место там. Просто преступление - хоронить тебя
здесь.
- Оставь меня в покое!
Он содрогался. Париж манил его к себе, зимний Париж, который вновь
загорается огнями. Он видел там средоточие усилий своих друзей, он хотел
вернуться, чтобы разделить их триумф, чтобы снова стать их главой, потому
что ни у кого из них не было для этого ни достаточных сил, ни смелости. Как
бы бредя наяву, он рвался туда, хотя и продолжал упрямиться, отказываясь
переехать в силу бессознательного противодействия, которое поднималось из
глубины его существа, необъяснимое для него самого. Может быть, то был
инстинктивный страх, охватывающий самых храбрых, глухая борьба счастья с
роковым предначертанием судьбы?
- Послушай, - порывисто заявила Кристина, - я укладываюсь, мы уезжаем.
Через пять дней, все запаковав и отправив багаж по железной дороге, они
отправились в Париж.
Клод уже шел по дороге с маленьким Жаком на руках, а Кристине вдруг
показалось, что она что-то позабыла. Она вернулась в дом, увидела его
опустевшим, заброшенным и расплакалась: у нее было такое чувство, будто
что-то оборвалось, будто она оставила здесь нечто от самой себя, не умея
определить, что именно. О, как бы она желала остаться! Как пламенно она
хотела жить всегда тут, хотя она сама и настояла на этом отъезде, на
возвращении в город, где Клода ждала его всепоглощающая страсть, ее вечная
соперница. Она продолжала отыскивать забытую вещь и, ничего не найдя,
сорвала около кухни розу, последнюю розу, увядшую от мороза. И закрыла дверь
в опустевший сад.
¶VII §
Вновь очутившись в Париже, Клод был охвачен лихорадочной жаждой шума и
движения, встреч с друзьями; он бродил по парижским улицам, убегал с самого
утра, предоставив Кристине одной обживать мастерскую, которую они сняли на
улице Дуэ, возле бульвара Клиши. Через день после приезда, в восемь утра,
когда серенький холодный ноябрьский денек еще только занимался, он уже был у
Матудо.
Дверь лавочки на улице Шерш-Миди, которую скульптор все еще занимал,
была открыта, а сам скульптор, бледный, не совсем проснувшийся, дрожа,
растворял наружные ставни.
- А, это ты!.. Раненько ты привык вставать у себя в деревне... Ну как?
Вернулся?
- Да, позавчера.
- Хорошо! Будем видеться... Входи, утро холодное.
Но внутри было еще холоднее, чем на улице. Клод, охваченный дрожью во
влажном воздухе лавки, поднял воротник пальто и засунул руки поглубже в
карманы; от мокрых куч глины и никогда не просыхавших на полу луж веяло
ледяной сыростью. Нищета чувствовалась во всем; уже не видно было античных
слепков, скамейки изломались, чаны прохудились и были перевязаны веревками.
Мокрое месиво, грязь, беспорядок делали лавку похожей на подвал
разорившегося каменщика. А на замазанном мелом стекле входной двери, как бы
в насмешку, было нарисовано пальцем изображение солнца, которое раздвинуло
полукружие рта и вовсю хохотало.
- Подожди, - сказал Магудо, - сейчас растопим печку, от мокрых тряпок
мастерская мгновенно застывает.
Обернувшись, Клод заметил Шэна, который раскалывал старую табуретку,
сидя на корточках перед печкой; уголь не разгорался, Клод поздоровался с
Шэном, но в ответ услышал только глухое ворчание.
- Над чем ты сейчас работаешь, старина? - спросил он у скульптора.
- Да так, ничего особенного! Пропащий год, еще хуже, чем прошлый, а и
тот ничего не стоил!.. Видишь ли, торговля изображениями святых переживает
кризис. Святость сейчас не в цене, вот мне и приходится, черт побери,
подтянуть живот... В ожидании лучшего пришлось заняться вот чем.
Он раскутал один из бюстов и показал вытянутое лицо, еще более
удлиненное бакенбардами, лицо, изобличавшее чудовищное самомнение и
непроходимую глупость.
- Это один адвокат, проживающий по соседству... Ну как? Достаточно
омерзительный гусь? И он еще пристает ко мне, чтобы я переделал ему рот!..
Но ведь есть-то мне надо.
Он придумал, однако, кое-что для Салона - купальщицу, которая, стоя,
пробует ногой воду; от холода по обольстительному женскому телу пробегает
дрожь. Он показал уже растрескавшийся скульптурный этюд; Клод молча его
разглядывал, недовольный и удивленный теми уступками общепринятому вкусу,
какие он в нем обнаружил: здесь прекрасные пропорции были как бы задавлены
преувеличенными формами, чувствовалось стремление художника угодить публике,
не отказываясь от взятого им когда-то курса на преувеличение. Скульптор
жаловался на затруднения, ведь очень сложно создать стоящую фигуру. Нужна
железная арматура, а она очень дорого стоит, и особые подставки, которых у
него нет, да и еще разное оснащение. Должно быть, ему придется положить
купальщицу на берег.
- Ну как? Что скажешь?.. Как ты ее находишь?
- Неплохо, - ответил наконец художник. - Немного романтична, несмотря
на бедра мясничихи, но об этом сейчас еще рано судить... Только она должна
стоять, обязательно стоять, старина, иначе ничего не получится!
Печка загудела, и Шэн, все так же молча, поднялся. Походив по лавке, он
вошел в темную каморку, где стояла кровать, на которой они спали вдвоем с
Магудо, и появился оттуда в шляпе, но все еще не произнеся ни слова. Не
спеша, своими неуклюжими крестьянскими пальцами он поднял кусочек угля и
написал на стене: "Я иду за табаком, подложи угля в печку". И вышел.
Пораженный Клод смотрел на него во все глаза. Потом спросил Магудо:
- В чем дело?
- Мы больше не разговариваем друг с другом, только переписываемся, -
спокойно ответил скульптор.
- С каких пор?
- Уже три месяца.
- А спите по-прежнему вместе?
- Да.
Клод расхохотался.
- Вот это мне нравится! Вот дурьи башки! А из-за чего ссора?
Оскорбленный Магудо с негодованием обрушился на Шэна, называя его
скотиной. Однажды вечером Магудо пришел неожиданно и застал этого скота с
Матильдой, соседкой-аптекаршей, оба были в одних рубашках и лакомились
вареньем! На то, что Матильда была без юбки, ему наплевать, а вот варенье -
это уже чересчур. Нет! Никогда он не простит, что они покупали сласти тайком
от него, в то время как он питается одним черствым хлебом! Какого черта!
Делиться, так делиться всем, не только женщиной!
Уже три месяца длится их размолвка, без передышки,
...Закладка в соц.сетях
