Жанр: Драма
Творчество
..., которой на протяжении веков пропитались
старые камни Парижа. В декабрьские холода Кристина начала приходить в
мастерскую, художника после полудня; в четыре часа, когда солнце начинало
садиться, Клод вел ее под руку по набережным. Как только они переходили мост
Луи-Филиппа, в ясные дни перед ними разворачивалась бесконечная панорама
набережных. Косые лучи солнца золотили от края до края дома правого берега,
а острова и здания левого берега вырисовывались черной линией на
торжественно пламеневшем закатном небе. Между двумя берегами - ярко
озаренным солнцем и темным - осыпанная золотыми блестками Сена катила свои
сверкающие воды, перерезанные тонкими поперечинами мостов. Пять арок моста
Нотр-Дам, единая арка Аркольского моста, мост Менял, потом Новый Мост,
которые в перспективе становились все тоньше; за отбрасываемой ими тенью
сверкал ослепительный свет, открывалась атласная голубизна воды, отсвечивая
белым зеркальным блеском; темные очертания левого берега заканчивались
силуэтами остроконечных башен Дворца Правосудия, как бы нарисованных углем
на небосводе; на освещенной правой стороне закруглялась мягкая кривая линия,
вытягиваясь и как бы уходя в бесконечность, а вдалеке вырастал, похожий на
крепость, павильон Флоры; он казался легким и зыбким воздушным замком,
синеющим среди розовых столбов дыма. Кристина и Клод, освещенные солнцем,
шли под безлистыми платанами, порою отводя глаза от того великолепия,
которое расстилалось перед ними, и радуясь при виде знакомых уголков, в
особенности группы старых домов над Майль, стоявших вплотную один к другому;
ниже ютились одноэтажные лавочки, где торговали скобяным товаром и снастями
для рыбной ловли, на расположенных выше террасах цвели лавровые деревья и
дикий виноград, а еще выше, в высоких ветхих домах, виднелось на окнах
развешанное для просушки белье; тут было полное смешение стилей,
нагромождение деревянных и каменных пристроек, обваливающиеся стены и
висячие сады, где стеклянные шары, освещенные косыми лучами солнца,
искрились, как звезды. Кристина и Клод шли вперед, оставляя позади большие
здания казарм и ратуши; перед ними на другой стороне реки вставал старый
город, Ситэ, зажатый среди узких, тесных стен. Над потемневшими домами
блистали как бы заново позолоченные башни собора Парижской богоматери.
Дальше набережную заполняли лавочки букинистов; под аркой моста Нотр-Дам
боролась с сильным течением баржа, груженная углем. В дни, когда торговал
цветочный рынок, Кристина и Клод шли туда и, несмотря на зимнюю пору,
любовались первыми фиалками и ранними левкоями, с наслаждением вдыхая их
аромат. С другой стороны перед ними развертывался левый берег, за каменной
стеной Дворца Правосудия показывались белесые домишки набережной Орлож,
вплоть до группы деревьев, росших на валу; по мере того как молодые люди шли
вперед, другие набережные выступали из тумана: Вольтеровская набережная,
набережная Малакэ, затем купол Академии, квадратное здание Монетного Двора,
серые длинные фасады, где издали невозможно было различить окон, кровли в
виде высоких мысов с глиняными трубами, похожими на каменистые береговые
утесы, возвышавшиеся как бы среди фосфоресцирующего моря. А павильон Флоры,
озаренный последним пламенем заходящего светила, наоборот, терял сказочность
- материализовался. По обеим сторонам реки, и справа и слева, открывалась
далекая перспектива Севастопольского и Дворцового бульваров; новенькие
здания набережной Межиссери, новая Префектура, старый Новый Мост с
чернильным пятном статуи; вот Лувр, Тюильри; в глубине, над Гренель,
тянулись далекие холмы Севра, затопленные сверканием закатных лучей. Дальше
Кристина никогда не пускала Клода. Около Королевского моста, не доходя до
больших деревьев у купальни Вижье, она всегда останавливала его. Когда они в
последний раз оборачивались, чтобы на прощание подержаться за руки, и
смотрели назад, освещенные красным золотом закатных лучей, на горизонте
виднелся остров св. Людовика, откуда они начали свой путь, и смутные
очертания города, над которым, под свинцовым небом, уже спускались сумерки.
Сколько неповторимых закатов они видели во время этих еженедельных
странствий! Солнце как бы провожало их по оживленным набережным, где
разворачивалась кипучая жизнь Сены, они наблюдали танец световых рефлексов в
струях ее течения. Ряды забавных лавчонок, душных, как теплицы, цветы в
горшках на окнах торговцев семенами, клетки с певчими птицами - все то
смешение всевозможных звуков и красок, которое сохраняло на берегах реки
немеркнущую юность города. По мере того как молодые люди шли, слева, над
темной линией домов, все явственнее разгорался пламенеющий жар заката, и
светило, медленно склоняясь, как бы поджидало их, катясь к отдаленным
крышам, и заходило именно в тот момент, когда они, над расширяющейся в этом
месте рекой, проходили мост Нотр-Дам. Ни в вековом лесу, ни на горной тропе,
ни в полях, ни на равнинах не бывает таких торжественных закатов, как в
Париже, когда солнце садится за купол Академии. Париж засыпает во всей своей
славе. Каждую прогулку молодых людей сопровождал новый закат, все новые и
новые горнила взметали свой пламень к светящейся короне солнца. Однажды
вечером, когда молодых людей застал в пути ливень, солнце, показавшись из-за
туч, зажгло разом все облака, и над головами прохожих засверкали водяные
брызги, переливаясь всеми цветами радуги, от голубого до розового. В
безоблачные дни солнце, похожее на огненный шар, величественно опускалось в
спокойное сапфировое озеро неба: на какое-то мгновение срезанное черным
куполом Академии, оно принимало форму ущербной луны, потом солнечный шар
окрашивался в фиолетовый цвет и утопал в принимавшем кровавый оттенок озере.
Начиная с февраля кривая захода солнца удлинилась, теперь оно опускалось
прямо в Сену, которая как бы закипала на горизонте при приближении
раскаленного железа солнца. Но только при облачном небе загорались во всей
красе грандиозные декорации, разворачивались величественные феерии
пространств. Тогда, по прихоти ветра, все вокруг покрывали моря серы,
возникали дворцы и башни, обрамленные коралловыми скалами, загорались и
рушились архитектурные нагромождения, образуя бреши, в которые устремлялись
потоки расплавленной лавы; а иногда уже исчезнувшее светило, окутанное
дымкой, пронзало скрывшую его завесу такими неистово-пронзительными лучами,
что искры разбрызгивались по всему небу из конца в конец, отчетливо видимые,
словно летящие золотые стрелы. Спускались сумерки; обменявшись последним
взглядом, Кристина и Клод расставались, чувствуя, что величественный Париж
стал сообщником их неиссякаемой радости в этой любимой, без конца
повторяемой прогулке вдвоем вдоль старых каменных парапетов.
Настал день, когда случилось то, чего Клод все время опасался. Кристина
уже не боялась, что кто-нибудь встретит их. К тому же у нее не было
знакомых. Она могла, никем не узнанная, свободно гулять повсюду. Он же,
вспоминая о приятелях, испытывал неловкость, часто ему казалось, будто он
различает вдалеке чей-то знакомый силуэт. Целомудрие его возмущалось при
мысли, что кто-то будет разглядывать девушку, приставать к ней с вопросами,
а то даже и насмехаться над ней. Нет, этого он не в состоянии был бы
вынести! Однажды, когда они под руку подходили к мосту Искусств, навстречу
им попались Сандоз и Дюбюш, сходившие вниз по ступенькам. Немыслимо было,
столкнувшись лицом к лицу, скрыться от них, к тому же друзья уже заметили
Клода и улыбались ему. Страшно побледнев, Клод продолжал идти вперед, решив,
что все погибло, так как Дюбюш уже направлялся к ним, но Сандоз вдруг
потянул приятеля в сторону, и они, не оглядываясь, прошли мимо с
безразличным видом и скрылись во дворе Лувра. Оба узнали в. Кристине модель
рисунка, написанного пастелью, который художник, как ревнивый любовник,
прятал от них. Ничего не заметив, Кристина продолжала весело болтать, а
Клод, взволнованный, с бьющимся сердцем, отвечал ей невпопад, придушенным
голосом; он был до слез растроган деликатностью старых друзей и преисполнен
благодарности к ним.
Через несколько дней после этого случая Клода ждало еще одно
потрясение. Он не думал, что Кристина придет к нему, и назначил свидание
Сандозу, а она прибежала, воспользовавшись случайно представившейся ей
возможностью; такие неожиданные свидания всегда приводили их обоих в
восхищение. По обыкновению они заперлись на ключ, как вдруг кто-то
фамильярно постучал в дверь. Клод по стуку тотчас же узнал, кто это, и так
смутился, что опрокинул стул. Кристина, мертвенно побледнев, как потерянная,
умоляюще смотрела на него, а он стоял неподвижно, задерживая дыхание. В
дверь продолжали стучать. Раздался голос: "Клод! Клод!" А Клод все еще не
двигался с места; страшно смущенный, с побелевшими губами, он стоял,
уставившись в пол. Воцарилось гробовое молчание, потом послышался скрип
деревянных ступенек под удаляющимися шагами. Грудь Клода лихорадочно
вздымалась, и по мере того, как шаги затихали, угрызения совести терзали его
все больше. У него было такое чувство, как будто он предал верного друга
своей юности.
В другой раз, когда Кристина была в мастерской, в дверь вновь
постучали, и Клод в отчаянии прошептал:
- Ключ остался в двери!
Действительно, Кристина забыла вынуть ключ. Не помня себя, она
бросилась за ширму и упала на кровать, зажимая рот носовым платком, чтобы
заглушить дыхание.
Стучали все сильнее, послышался смех; художник принужден был крикнуть:
- Войдите!
Его смущение увеличилось, когда появился Жори, галантно ведя под руку
Ирму Беко. Вот уже две недели, как Фажероль уступил ее ему, вернее, уступил
ее прихоти, опасаясь, что иначе может совсем ее потерять. Не зная удержу
своему беспутству, снедаемая постоянным стремлением к новизне, Ирма
беспрестанно меняла любовников, каждую неделю перетаскивала свои скудные
пожитки из одной мастерской в другую, всегда готовая, если придет каприз,
вернуться на одну ночь.
- Она непременно хотела попасть к тебе в мастерскую. Вот я ее и привел,
- сказал журналист.
Не дожидаясь приглашения, она, громко болтая, бесцеремонно расхаживала
по мастерской.
- До чего же это все смешно!.. Какая странная живопись!.. Пожалуйста,
будьте умником, покажите мне все, я все хочу видеть... А где же вы спите?
Клод был вне себя от страха, что она отодвинет ширму. Он представлял
себе, что чувствует Кристина, которая притаилась там. Он был в ужасе от
того, что она может услышать.
- Знаешь, чего она хочет? - весело подхватил Жори. - Неужели ты не
помнишь? Ты ведь обещал взять ее моделью для какой-нибудь картины... Она
будет позировать в любом виде, не так ли, милочка?
- Конечно, черт побери! Хоть сейчас!
- Видите ли, в чем дело, - сказал в смущении художник, - до самого
Салона я буду занят только одной картиной... У меня не получается
центральная фигура. Ни одна натурщица мне совершенно не подходит!
Задравши свой курносый носик, Ирма уставилась на полотно.
- Голая женщина в траве... Ну что же! Я с удовольствием помогу вам.
Жори тотчас же воспламенился.
- Послушайте! Вот это мысль! А ты-то бьешься, отыскивая красивую
девушку, и никак не можешь найти!.. Она сейчас же разденется. Прошу тебя,
дорогая, разденься. Пусть он убедится.
Невзирая на энергичные протесты Клода, Ирма одной рукой развязывала
ленты своей шляпы, другой отстегивала крючки корсажа; Клод же сопротивлялся
так, как будто его насиловали.
- Нет, нет, это бесполезно!.. Вы чересчур малы ростом... Это совсем не
то, что мне надо, совсем не то!
- Ну и что же с того? - фыркнула она. - Посмотреть-то вы можете!
Жори стоял на своем:
- Оставь ее в покое! Ей это только приятно... Она не позирует как
профессионалка, ей нет в этом нужды, но ей доставит удовольствие показать,
какова она. Она всегда ходила бы обнаженная, если бы было можно...
Раздевайся, душенька! Обнажи по крайней мере грудь, дальше не надо: он
умирает от страху, что ты его съешь!
Клоду все же удалось удержать ее. Он лепетал извинения: позднее он
будет очень рад, но сейчас он боится, что новая натура помешает работе над
картиной; пожимая плечами, она уступила, пристально, с презрительной
усмешкой глядя на него своими красивыми порочными глазами.
Жори пустился разглагольствовать, рассказывая Клоду о приятелях. Почему
в прошлый четверг Клод не был у Сандоза? Теперь его нигде не встретишь.
Дюбюш уверяет, что у него связь с актрисой. Здоровая потасовка была вчера
между Фажеролем и Магудо по поводу скульптурных изображений в одежде! А в
прошлое воскресенье Ганьер подрался на концерте, где исполняли Вагнера, ему
там посадили огромный синяк. Что же касается самого Жори, то за одну из его
последних статей в "Тамбуре" его чуть не вызвали на дуэль в кафе Бодекена.
Здорово он с ними расправился, с этими копеечными художниками, присвоившими
себе славу не по заслугам! Кампания, которую он начал против жюри Салона,
подняла невообразимый шум: он сметет всех этих чинуш, которые
забаррикадировали вход в Салон от живой природы.
Клод слушал с бешеным нетерпением. Он схватился за палитру и топтался
перед картиной. Наконец Жори понял.
- Тебе не терпится приступить к работе, мы сейчас уйдем.
Ирма продолжала рассматривать художника, улыбаясь своей загадочной
улыбкой; ее бесила тупость этого дуралея, который отказывался от нее; именно
этот его отказ возбудил в ней капризное желание овладеть им против его воли.
До чего отвратительная у него мастерская, да и в нем самом нет ничего
хорошего! Чего ради он корчит из себя недотрогу? Она издевалась над ним;
тонкая, умная Ирма бессмысленно растрачивала свою юность, не забывая,
однако, извлекать из всего материальную выгоду. Уходя, она пожала ему руку и
долгим, завлекающим взглядом еще раз предложила ему себя.
- Как только вы захотите.
Они ушли, и Клод отодвинул ширму; Кристина, не имея сил подняться,
сидела на краю кровати. Ни словом не упомянув об этой женщине, она сказала
лишь, что натерпелась страху; она хотела немедленно уйти, боясь, что опять
раздастся стук в, дверь; в глазах ее стоял ужас, чувствовалось, что думает
она о таких вещах, о которых не в состоянии говорить вслух.
Долгое время резкие, неистовые полотна мастерской, этого средоточия
грубого искусства, пугали Кристину. Она не могла привыкнуть к обнаженной
натуре академических набросков, к жестокой реальности этюдов, сделанных в
провинции; они оскорбляли, отталкивали ее. Она ничего не могла понять в них,
ведь ее воспитали в преклонении перед нежным, изысканным искусством, она
восхищалась тончайшими акварелями своей матери, ее веерами, на которых
феерические лиловато-розовые парочки как бы парили в голубоватых садах. Да и
сама она еще школьницей развлекалась рисованием пейзажиков, в которых вечно
повторялись два или три мотива: развалины на берегу озера, водяная мельница
у речки, окруженная заснеженными елями хижина. Ее поражало, как это умный
молодой человек может писать столь бессмысленно, безобразно, фальшиво? Мало
того, что его поиски реальности казались ей чудовищными и уродливыми, она
еще находила, что они превосходят всякую меру невероятия. Чтобы так творить,
как он, нужно быть сумасшедшим.
Клоду захотелось во что бы то ни стало посмотреть ее Клермонский
альбом, о котором она ему рассказывала; в глубине души польщенная, сгорая от
нетерпения узнать его мнение, она долго отнекивалась, но наконец принесла
свой альбом. Он с улыбкой перелистал его, и, так как он хранил молчание, она
прошептала:
- Вы находите, что это очень плохо, не так ли?
- Нет, - ответил он, - это невинно.
Слово это ее покоробило, несмотря на то, что он высказал свое мнение
вполне добродушно.
- Боже мой! Почему я не воспользовалась возможностью учиться у моей
матери?.. Я так люблю, когда рисунок хорош и приятен!
Тогда он откровенно расхохотался.
- Признайтесь, от моей живописи вам становится не по себе. Я заметил,
что, глядя на мои картины, вы поджимаете губы и глаза у вас округляются от
ужаса... Да, моя живопись не дамская, а тем более не девичья... Но
постепенно вы привыкнете, глаз ведь тоже надо воспитывать; вы увидите
когда-нибудь, что моя живопись дышит здоровьем и честностью.
В самом деле, Кристина мало-помалу привыкла. Живопись тут была ни при
чем, тем более, что Клод презирал женские суждения, не старался ее
воспитывать, наоборот, даже избегал говорить с ней о живописи, стремясь
охранить эту главную страсть своей жизни от той новой страсти, которая
переполняла его сейчас. Кристина просто-напросто привыкла. Кончилось тем,
что она заинтересовалась его невозможными полотнами, убедившись, какое
огромное место они занимают в жизни художника. Это был первый шаг. Потом она
растрогалась, видя, как он одержим творчеством, как все приносит ему в
жертву. Да и могла ли она остаться равнодушной, - разве его страсть не была
прекрасной? Потом, начав разбираться в радостях и горестях, которые его
потрясали в зависимости от удачной или неудачной работы, она поняла, что не
может не разделять всех его чувств. Она печалилась, когда был печален он, и
радовалась, если, приходя, находила его веселым; настало время, когда она
прежде всего спрашивала, хорошо ли шла работа. Доволен ли он тем, что
написал за время их разлуки? К концу второго месяца она была окончательно
покорена; подолгу стояла перед полотнами, которые уже не пугали ее, и хотя
ей не слишком нравилась его манера письма, она уже начала повторять вслед за
художником, что его живопись "мощна, крепко сколочена, здорово освещена". Он
казался ей столь прекрасным, она так его любила, что, простив ему его
ужасную мазню, она не замедлила найти в ней такие качества, за которые она
могла бы хоть сколько-нибудь ее любить.
Однако была одна картина, та самая, большая, что предназначалась для
ближайшей выставки в Салоне, - ее Кристина дольше всего не могла признать.
Она уже без отвращения рассматривала рисунки обнаженной натуры, сделанные в
мастерской Бутена, и плассанские этюды, но голая женщина, лежавшая в траве,
все еще ее возмущала. Это была как бы личная вражда, злоба за то, что она на
мгновение узнала в ней себя, затаенный стыд перед этим крупным телом, нагота
которого продолжала ее оскорблять, хотя теперь она все меньше и меньше
находила там сходства с собой. Вначале Кристина просто отворачивалась;
теперь она подолгу простаивала перед картиной, молча ее разглядывая. Почему
у этой женщины совершенно исчезло сходство с ней? Чем больше художник
работал, никогда не удовлетворяясь сделанным, по сто раз возвращаясь к
одному и тому же, тем больше отдалялось сходство. Не отдавая себе отчета в
своих чувствах, далее не осмеливаясь признаться в них самой себе, Кристина,
уязвленная в своей стыдливости при первом взгляде на картину, теперь все
сильнее и сильнее огорчалась, что сходство с ней постепенно исчезало. Ей
казалось, что это ранит их дружбу; с каждой черточкой, которую он уничтожал,
она как бы отдалялась от художника. Может быть, он не любит ее и потому
изгоняет из своего произведения? Что это за женщина с незнакомым, туманным
лицом, которое проступает сквозь ее черты?
А Клод отчаивался, видя, что совершенно испортил голову, и не решался
упросить Кристину позировать. При первом же его намеке она тотчас же сдалась
бы, но он помнил, как она рассердилась в тот раз, и боялся вызвать ее гнев.
Много раз он собирался весело, по-дружески попросить ее, но не находил
слов, смущался, как если бы дело шло о чем-то недозволенном.
Придя к нему однажды, она была потрясена приступом отчаяния, с которым
он не мог совладать даже в ее присутствии. За всю неделю он не сдвинулся с
места. Кричал, что разорвет полотно в клочки, в гневе расшвыривал мебель,
расхаживая по мастерской. Вдруг он схватил Кристину за плечи и посадил на
диван.
- Прошу вас, окажите мне услугу, или я подохну, честное слово!
Перепугавшись, она не понимала, что ему надо.
- Что, что вы хотите от меня?
Увидев, что он хватается за кисти, она обрадованно сказала:
- Конечно! Пожалуйста!.. Почему вы меня раньше об этом не попросили?
Она откинулась на подушку и подложила руку под голову. Она была смущена
и удивлена, что так, сразу согласилась позировать ему, - еще недавно она
могла бы поклясться, что никогда в жизни этого не сделает.
В восхищении он кричал:
- Правда? Вы согласны!.. Черт побери! Уму непостижимо, что я теперь
сотворю при вашей помощи!
Невольно у нее вырвалось:
- Но только голову!
Он заверил ее с поспешностью человека, который боится зайти чересчур
далеко:
- Ну конечно, конечно, только голову!
Оба умолкли в смущении; он принялся за работу, а она, подняв глаза,
неподвижно лежала, потрясенная тем, что у нее могла вырваться подобная
фраза. Она уже раскаивалась в своем согласии, как будто бы, позволив придать
этой освещенной солнцем, обнаженной женщине свое лицо, она совершила нечто
недостойное.
Клод в два сеанса написал голову. Он весь исходил радостью, кричал, что
это лучшее из всего, что ему удалось сделать в живописи; именно так оно и
было, никогда еще ему не удавалось столь удачно осветить искрящееся жизнью
лицо. Счастливая его счастьем, Кристина тоже развеселилась и находила, что
голова ее написана прекрасно, с удивительным чувством, хотя и не слишком
похожа. Они долго стояли перед картиной, отходили к стене, прищуривались.
- Теперь, - сказал он наконец, - я закончу ее с натурщицей... Ну,
негодница, наконец-то я одолею тебя!
В приступе шаловливости он обнял девушку, и они принялись танцевать
некий танец, который он назвал "Триумфальным шествием". В восторге от этой
игры, она заливалась смехом, не испытывая больше ни смущения, ни стыда, ни
неловкости.
Но на следующей неделе Клод опять помрачнел. Он выбрал в качестве
натурщицы Зоэ Пьедефер, но она совершенно не подходила: он говорил, что
утонченная, благородная голова никак не садится на грубые плечи. Тем не
менее он упорствовал, соскабливал, начинал сызнова. В середине января, придя
в полное отчаяние, он перестал работать и повернул картину к стене, но через
две недели вновь принялся писать, взяв другую натурщицу, рослую Юдифь, что
вынудило его переменить тональность. Дело не шло никак, он вновь позвал Зоэ
и, еле держась на нотах от сомнений и отчаяния, уже сам не знал, что делает.
Хуже всего было то, что в отчаяние его приводила только центральная фигура,
а остальное: деревья, две маленькие женщины в глубине, господин в куртке -
все было закончено и вполне его удовлетворяло. Февраль кончался, до отправки
в Салон оставалось всего несколько недель - это была настоящая катастрофа.
Как-то вечером в присутствии Кристины Клод, проклиная все на свете, не
удержал гневного выкрика:
- Что тут удивляться моему провалу! Разве можно посадить голову, одной
женщины на тело другой?.. За это мало руки отрезать!
Втайне он думал только об одном: добиться, чтобы она согласилась
позировать не только для лица женщины, но и для торса. Это намерение
медленно созревало в нем, сперва как неосознанная мечта, тут же отвергнутая,
потом как молчаливый непрестанный спор с самим собой и, наконец, как острое,
неодолимое желание, подхлестнутое необходимостью. Грудь Кристины, которую он
видел всего лишь несколько минут, соблазняла его неотвязным воспоминанием.
Он видел ее вновь и вновь, во всей свежести и юности, сверкающую,
неповторимую. Если он не сможет писать Кристину, лучше ему отказаться от
картины, потому что ни одна натурщица его не удовлетворит. Упав на стул, он
часами грыз себя за бесталанность, не знал, куда положить краски, принимал
героические решения: как только она придет, он расскажет ей о своих
мучениях, опишет их такими проникновенными словами, что она сдастся на его
уговоры. Но когда она приходила в скромном, совершенно закрытом платье и
смеялась своим мальчишеским смехом, мужество оставляло его, и он
отворачивался, боясь, как бы она не заметила, что он старается угадать под
корсажем нежные линии ее тела. Невозможно просить об этом подругу, нет, на
это он не решится. И все же однажды вечером, когда она собиралась уходить и,
подняв руку, уже надевала шляпку, глаза их на мгновение встретились,
погрузились друг в друга, и, вздрогнув при виде ее приподнявшихся сосков,
натянувших материю, он почувствовал по се внезапной бледности и
сдержанности, что она разгадала его мысли. Они шли по набережным, едва
обмениваясь словами. Между ними встало нечто такое, чего они не в силах были
отогнать, и вот они шли молча, глядя, как солнце садилось в небе цвета
старой меди. Еще несколько раз он прочитал в ее глазах, что она знает об его
неотвязном желании. Так оно и было: с тех пор, как он думал об этом, ей
передались его мысли, и она понимала все его невольные намеки. Вначале это
оскорбляло ее, но она была бессильна бороться; все это казалось ей
призрачным, как сновидение, над которым человек не властен. Ей даже в голову
не приходило, что
...Закладка в соц.сетях
