Жанр: Драма
Карьера ругонов
...вое пятно, отбрасываемое на потолок ночником, повернулся и
шепотом поделился с женой- мыслью, только что пришедшей ему в голову.
- Ах, нет, нет! - прошептала Фелисите, вздрогнув. - Это было бы слишком
жестоко!
- Черт возьми! - воскликнул он. - Ты же сама хотела поразить наших
горожан... Если выйдет то, о чем я говорю, отношение ко мне сразу
переменится...
Потом, развивая свой план, он прибавил:
- Можно использовать Маккара. Кстати, это удобный способ избавиться от
него.
Фелисите захватила эта мысль. Некоторое время она обдумывала,
колебалась в нерешительности, потом прошептала взволнованно:
- Пожалуй, ты и прав. Посмотрим... Было бы глупо деликатничать: для нас
это вопрос жизни и смерти... Предоставь это мне, я завтра же повидаюсь с
Маккаром и попробую с ним сговориться. А то ты завяжешь с ним ссору и все
испортишь... Спокойной ночи, спи, бедненький мой... Ничего, наши страдания
скоро придут к концу.
Они еще раз поцеловались и заснули. А круглое пятно на потолке
светилось, как испуганный глаз, широко раскрытый, пристально взирающий на
этих бледных спящих буржуа, которые вынашивали преступление под одеялом и
видели во сне, что в комнате идет кровавый дождь и крупные капли, падая на
пол, превращаются в золотые монеты...
На рассвете Фелисите, получив наставления от Пьера, отправилась в мэрию
повидаться с Маккаром. Она захватила с собой мужнин мундир национальной
гвардии, завернутый в салфетку. На посту было всего несколько человек,
спавших крепким сном. Швейцар, которому поручено было приносить пленнику
еду, отпер туалетную комнату, превращенную в тюремную камеру, и спокойно
удалился.
Маккар просидел здесь двое суток. У него было достаточно времени для
размышлений. Выспавшись, он стал бушевать от гнева и бессильной ярости. Он
готов был вышибить дверь, представляя себе брата, важно восседающего в
соседней комнате. Он поклялся придушить Ругона собственными руками, как
только повстанцы его освободят. Но к вечеру, в сумерках, он успокоился и
перестал метаться по тесной комнатке. Он вдыхал запах духов, и постепенно им
овладевало довольство, нервы успокаивались. Г-н Гарсонне, человек
состоятельный, утонченных вкусов, заботившийся о своей внешности, изящно
обставил этот уголок: диван был мягкий и теплый, на мраморном умывальнике
стояли духи, помада, мыло. Вечерний свет, тихо угасая, падал с потолка мягко
и нежно, как свет лампы в алькове. Маккар заснул, убаюканный пряными,
приторными ароматами туалетной комнаты, с мыслью о том, что этим проклятым
богачам "чертовски хорошо живется". Он укрылся одеялом, которое ему дали, и
провалялся до утра, зарываясь головой, плечами и руками в подушки. Когда он
открыл глаза, луч солнца светил в окно. Он продолжал лежать, ему было тепло
и уютно, он размышлял, поглядывая по сторонам, и говорил себе, что никогда в
жизни у него не будет такого уголка для умывания. Особенно заинтересовал его
умывальник.
"Не велика хитрость, - думал он, - ходить в чистоте, если у тебя такая
уйма всяких баночек и скляночек". Тут Маккар горько призадумался над своей
пропащей жизнью. Ему пришла мысль, что, быть может, он избрал неправильный
путь. Что толку от общения с проходимцами? Напрасно он так ломался, - лучше
бы ему было поладить с Ругонами. Но через минуту он отказался от этой мысли.
Нет, Ругоны - негодяи, они обобрали его. Однако теплота и мягкая упругость
дивана смягчали его настроение, вызывали смутные сожаления. Ведь повстанцы
покинули его, их побили, как дураков. Антуан в конце концов пришел к
заключению, что Республика - сущий обман. Везет же этим Ругонам! Он вспомнил
все свои дурацкие злобные выходки, всю свою глухую вражду; никто в семье не
поддержал его: ни Аристид, ни брат Сильвера, ни сам Сильвер, этот простачок,
который в телячьем восторге от республиканцев и никогда ничего не добьется в
жизни. Теперь и жена умерла, и дети его бросили, он подохнет с голоду
где-нибудь под забором, как собака. Нет, ему решительно надо было продать
себя реакционерам. Размышляя об этом, Антуан искоса посматривал на
умывальник, испытывая сильное желание вымыть руки особым мыльным порошком,
белевшим в хрустальной баночке.
Маккар, как все бездельники, живущие на содержании у жены или у детей,
обладал вкусами парикмахера. Он ходил в заплатанных брюках, но любил
опрыскивать себя духами. Он проводил целые часы у цырюльника, где толковали
о политике и причесывали в промежутках между спорами. Соблазн был слишком
силен: Маккар подошел к умывальнику. Он вымыл руки, лицо, причесался,
надушился, совершил полный туалет. Он испробовал все флаконы, все куски
мыла, все порошки и пудру. Но приятнее всего было вытираться полотенцем
мэра. Оно было мягкое и пушистое. Маккар погрузил в него мокрое лицо и
блаженно вдохнул аромат богатства. Потом, напомадившись, надушившись с ног
до головы, он снова растянулся на диване, помолодевший и миролюбиво
настроенный. Его презрение к Республике еще усилилось после того, как он
сунул нос в склянки Гарсонне. У него явилась мысль, что, быть может, еще не
поздно примириться с братом, и он начал обдумывать, сколько можно запросить
за предательство. Правда, злоба на Ругонов все еще душила его, но Антуан
переживал один из тех моментов, когда человек, лежа в постели, высказывает
сам себе горькие истины, упрекает себя за то, что во-время не пожертвовал
своей заветной ненавистью и не приобрел такой ценой укромный уголок, чтобы
тешить на досуге свои душевные и плотские пороки. К вечеру Антуан принял
решение завтра же вступить в переговоры с братом. Но когда на следующее утро
к нему вошла Фелисите, он понял, что в нем нуждаются, и сразу насторожился.
Переговоры были долгие, исполненные коварства, и велись с изысканной
дипломатией. Сперва оба обменялись туманными жалобами. Фелисите, удивленная
тем, что Антуан почти вежлив с ней, после грубой сцены, которая произошла у
нее в доме в воскресенье вечером, повела разговор в тоне добродушного
упрека. Она скорбела о раздорах, раздиравших семью. Но ведь Антуан клеветал
на брата и преследовал его с таким упорством, что бедный Ругон, наконец,
потерял терпение.
- Чорт возьми! Пьер никогда не поступал со мной по-братски, - заявил
Маккар со сдержанной злобой. - Разве он пришел ко мне на помощь? Ему было бы
все равно, если бы я подох... Когда он по-человечески поступил со мной, -
помните, когда он дал мне двести франков, - меня, кажется, нельзя было
упрекнуть, что я о нем дурно говорю. Я твердил направо и налево, что он -
великодушный человек.
Все это значило:
"Если бы вы продолжали снабжать меня деньгами, я был бы любезен с вами,
помогал бы вам, вместо того чтобы бороться с вами. Сами виноваты. Почему вы
меня не купили?"
Фелисите отлично поняла его и ответила:
- Я знаю, вы обвиняете нас в жестокости, потому что все считают, что мы
хорошо живем. Но люди ошибаются, дорогой брат, мы бедны, мы никогда не могли
поступать в отношении вас так, как нам подсказывало сердце.
Подумав, она продолжала:
- В крайнем случае, при исключительных обстоятельствах мы могли бы
пойти на жертву. Но, право же, мы так бедны, так бедны!
Маккар насторожил уши.
"Они у меня в руках!" - пронеслось у него в голове. Делая вид, что не
понимает завуалированного предложения невестки, он грустным тоном стал
перечислять все свои несчастья, рассказал о смерти жены, о бегстве детей.
Фелисите, со своей стороны, упомянула о критическом моменте, переживаемом
страной; она уверяла, что Республика окончательно разорила их. Слово за
слово, она стала проклинать времена, которые вынудили брата арестовать
брата. У них сердце обливается кровью при мысли, что правосудие не пожелает
отдать свою жертву! И она произнесла слово "каторга".
- Что ж, попробуйте! - спокойно сказал Маккар.
Но она запротестовала:
- Я готова собственной кровью спасти честь семьи! Если я об этом
упомянула, то исключительно с целью показать, что мы вас не покинем... Я
пришла помочь вам бежать, мой бедный Антуан.
Мгновение они смотрели друг другу в глаза, меряясь взглядом перед
началом борьбы.
- На каких условиях? - спросил он наконец.
- Без всяких условий, - ответила она.
Она села на диван рядом с ним и продолжала решительным тоном:
- Больше того, если вы, перед тем как перейти границу, пожелаете
заработать тысячу франков, я могу вам в этом помочь.
Снова наступило молчание.
- Если только дело чистое... - пробормотал Антуан как бы в раздумье. -
Знаете, я не стану вмешиваться во все эти ваши интриги.
- Никаких интриг нет, - продолжала Фелисите, у которой щепетильность
старого плута вызвала невольную улыбку. - Нет ничего проще: вы сейчас
выйдете из этой комнаты, пойдете и спрячетесь у матери, а вечером соберете
своих друзей и вместе с ними явитесь сюда, чтобы захватить мэрию.
Маккар не мог скрыть своего удивления. Он ничего не понимал.
- Я думал, что вы победили, - сказал он.
- Ну, мне некогда вам объяснять, - нетерпеливо ответила старуха. -
Согласны вы или нет?
- Ну, так нет же, не согласен... Я хочу подумать. Было бы глупо
рисковать из-за какой-то там тысячи франков, может быть, целым состоянием.
Фелисите поднялась.
- Как хотите, дорогой мой, - холодно сказала она. - Право же, вы не
отдаете себе отчета в своем положении. У меня же в доме вы обозвали меня
старой мерзавкой, а теперь, когда я от всей души протягиваю вам руку, чтобы
вытащить вас из ямы, куда вы провалились по собственной глупости, вы
начинаете ломаться, вы не желаете, чтобы вас спасали. Ну, так оставайтесь
здесь и ждите, пока возвратятся власти. Я умываю руки.
Она была уже у дверей.
- Постойте, - остановил он ее с мольбой в голосе, - объясните мне, в
чем дело. Не могу же я уговориться с вами, ничего не понимая. Я сижу здесь
уже двое суток и понятия не имею о том, что происходит. Как знать, может
быть, вы обкрадываете меня.
- Вы просто дурак! - ответила Фелисите, которая вернулась, услышав этот
крик души. - Напрасно вы боитесь слепо нам довериться. Тысяча франков -
кругленькая сумма. Кто же станет рисковать такими деньгами, не будучи уверен
в успехе. Мой вам совет - соглашайтесь.
Он все еще колебался.
- Да разве нам дадут спокойно войти, если мы пожелаем занять мэрию?
- Вот этого я не знаю, - ответила она, улыбаясь.
Он пристально посмотрел на нее.
- Скажите-ка, матушка, - сказал он хрипло, - уж не собираетесь ли вы
всадить мне пулю в лоб?..
Фелисите покраснела. У нее действительно мелькнула мысль, что пуля при
атаке мэрии могла бы сослужить хорошую службу и навсегда избавить их от
Антуана, да к тому же и сэкономить им тысячу франков. Поэтому она сердито
пробормотала:
- Что за глупости?.. Бросьте эти ужасные мысли!..
Потом, сразу успокоившись, спросила:
- Вы согласны? Вы поняли? Да?
Маккар отлично понял. Ему предлагали заманить товарищей в ловушку. Но
он не представлял себе ни цели, ни последствий и потому продолжал
торговаться. Заговорив о Республике, как о любовнице, которую он, к
сожалению, разлюбил, Маккар стал распространяться о риске, которому
подвергается, и в конце концов запросил две тысячи. Но Фелисите держалась
стойко. Они долго спорили, пока, наконец, она не обещала выхлопотать ему по
возвращении во Францию такое место, где бы нечего было делать и хорошо бы
платили. На этом они и сговорились. Она предложила ему облачиться в мундир
национального гвардейца, который принесла с собой. Маккар должен был
прямехонько направиться к тете Диде, а потом, в полночь, привести на площадь
Ратуши всех республиканцев, каких только найдет, уверив их, что мэрия пуста
и что достаточно толкнуть дверь, чтобы завладеть ею. Антуан попросил задаток
и получил двести франков. Фелисите обещала отсчитать ему остальные восемьсот
на следующий же день. Ругоны рисковали последними грошами.
Спустившись вниз, Фелисите остановилась на площади посмотреть, как
выйдет Маккар. Он спокойно прошел мимо поста, сморкаясь и закрывая лицо
платком. Предварительно Маккар вышиб кулаком верхнее окно в туалетной
комнате, чтобы подумали, нто он вылез в него.
- Решено, - заявила Фелисите мужу, вернувшись домой, - Это будет в
полночь... Теперь мне никого не жаль. Хоть бы их всех перестреляли! Как они
вчера трепали на улице наше имя!..
- А ты еще колебалась по доброте душевной, - ответил Пьер, продолжая
бриться. - На нашем месте всякий бы так поступил.
В то утро - была среда - он особенно тщательно занялся своим туалетом.
Жена сама пригладила ему волосы и завязала галстук. Она вертела его во все
стороны, как мальчугана, который собирается в школу на акт. Потом, приведя
мужа в порядок, она осмотрела его и заявила, что он прекрасно выглядит и
будет иметь вполне достойный вид, когда разыграются решительные события. И
действительно, на бледном, обрюзгшем лице Пьера было написано самодовольство
и героическая решимость. Жена проводила его по лестнице до выходной двери,
повторяя последние наставления: он должен сохранять мужественный вид, какая
бы ни была кругом паника; надо запереть городские ворота еще крепче, чтобы
весь город дрожал от страха в кольце своих укреплений; лучше всего, если
окажется, что один Ругон готов был отдать жизнь, защищая порядок.
Ну и денек! Ругоны до сих пор говорят о нем, как о решительной и
славной битве. Пьер направился прямо в мэрию, не смущаясь взглядами и
словами, схваченными на лету. Войдя в мэрию, он утвердился там внушительно,
как человек, который твердо решил не покидать своего поста. Рудье он послал
коротенькую записку, извещая его, что снова принимает полномочия. "Охраняйте
ворота, - писал он, учитывая, что эти строки могут получить широкую огласку,
- я же буду охранять внутренний порядок. Я заставлю уважать собственность и
личность. В годину, когда разгораются и торжествуют дурные страсти, добрые
граждане должны всеми силами подавлять их, хотя бы рискуя собственной
жизнью". Стиль и орфографические ошибки придавали посланию героический
оттенок. Ни один из членов временной комиссии не явился в мэрию. Самые
ревностные приверженцы, даже Грану, предусмотрительно отсиживались дома. Из
всей комиссии, члены которой рассеялись под леденящим дыханием паники, лишь
один Ругон остался на посту, в своем председательском кресле. Он не снизошел
до того, чтобы послать им повестки. Сам он на месте - этого достаточно.
Проявленную им высокую гражданскую доблесть местная газетка впоследствии
воспела такими словами: "Он сочетал в себе мужество с самоотверженной
исполнительностью".
Целое утро Пьер мозолил всем глаза, то, входя, то выходя из мэрии. Он
был совершенно один в огромном пустом здании, в высоких залах которого гулко
отдавался стук его каблуков. Все двери были открыты. И Пьер, председатель
без советников, расхаживал по этой пустыне, столь проникнутый важностью
своей миссии, что швейцар, встречая его в коридорах, всякий раз удивленно и
почтительно кланялся ему. Пьер показывался во всех окнах и, несмотря на
резкий холод, несколько раз выходил на балкон с пачками бумаг в руках, как
человек, погруженный в дела, ожидающий важных сообщений.
В полдень он стал обходить город, посетил все посты, предупредил о
возможной атаке, дал понять, что мятежники близко, но что он рассчитывает на
мужество славной национальной гвардии; если потребуется, все как один должны
умереть за правое дело. Пьер, возвращавшийся с обхода медленной походкой,
важно, как герой, который решил пожертвовать собою для блага родины,
заметил, что его встречает всеобщее изумление. На проспекте Совер мелкие
рантье, эти неисправимые фланеры, которых никакая катастрофа не могла бы
удержать от привычной прогулки в солнечные часы, глядели на него с
недоумением, словно не узнавая, словно не веря, что человек из их среды,
бывший торговец маслом, смеет противостоять целой армии.
В городе страх дошел до предела. С минуты на минуту ожидали мятежников.
Известие о бегстве Маккара обсуждалось с самыми зловещими комментариями.
Уверяли, что его освободили красные и что он притаился в ожидании ночи,
чтобы наброситься на жителей и поджечь город с четырех концов. Плассан,
запертый наглухо, перепутанный, весь истерзался, изобретая все новые ужасы.
Республиканцы, заметив гордую осанку Пьера, немного призадумались. Что же
касается нового города, адвокатов и отставных коммерсантов, еще накануне
поносивших желтый салон, то их удивление было столь велико, что они не
решались открыто напасть на человека, проявляющего такое мужество. По их
мнению, неразумно было раздражать победителей - это бесполезное геройство
только навлечет на Плассан величайшие бедствия. Потом, часа в три дня, они
отправили к нему делегацию. Пьер, который сгорал от желания блеснуть
доблестью перед своими согражданами, даже и не мечтал о таком великолепном
случае. Он напыщенно разглагольствовал. Председатель временной комиссии
принял делегацию нового города в кабинете мэра. Делегаты, отдав должное
патриотизму Ругона, стали умолять его отказаться от сопротивления; но Пьер
внушительно распространялся о долге, о родине, о порядке, о свободе и других
возвышенных вещах. Впрочем, он никого не принуждает следовать своему
примеру; он просто делает то, что подсказывают ему совесть и сердце.
- Как видите, господа, я один, - закончил он. - "Я принимаю на себя всю
ответственность, чтобы никого не скомпрометировать, кроме самого себя. А
если понадобится жертва, я готов пожертвовать собой; я хотел бы ценой своей
жизни спасти жизнь моих сограждан.
Нотариус, самая умная голова из всей делегации, заметил ему, что он
идет на верную смерть.
- Знаю, - строго отвечал Ругон. - Я готов!..
Все переглянулись. Слова "я готов!" произвели огромное впечатление. В
самом деле, он - мужественный человек. Нотариус умолял его призвать на
помощь жандармов, но Ругон отвечал, что кровь солдат драгоценна и что он
позволит пролить ее только в крайнем случае. Взволнованные делегаты медленно
ушли. Час спустя весь Плассан признал Ругона героем, и только самые
отъявленные трусы величали его "старым дураком".
Вечером, к удивлению Ругона, к нему прибежал Грану. Бывший торговец
миндалем бросился к нему в объятия, называя его "великим человеком", и
клялся, что решил умереть вместе с ним. Пресловутое "я готов!", переданное
ему служанкой со слов зеленщицы, вызвало у него взрыв энтузиазма. Под
трусостью, под комической внешностью в нем таилась трогательная наивность.
Пьер оставил Грану при себе, подумав, что от него, конечно, не будет толку.
Его тронула преданность этого простака, и он решил, что попросит префекта
публично выразить благодарность Грану, - пусть остальные буржуа, так позорно
бежавшие, лопнут от зависти! И они вдвоем стали ждать ночи в пустынной
мэрии.
В этот самый час Аристид у себя дома взволнованно расхаживал по
комнате. Статья Вюйе удивила его; поведение отца совсем ошеломило. Он только
что видел его в окне мэрии; отец был в белом галстуке, в черном сюртуке, и
его невозмутимое спокойствие перед лицом надвигающейся опасности
окончательно сбило с толку беднягу Аристида. Но ведь повстанцы возвращаются
после победы - об этом говорит весь город. Аристида охватило сомнение: все
это смахивает на какой-то зловещий фарс! Не решаясь пойти к родителям, он
отправил к ним жену. Вернувшись, Анжела сказала ему своим тягучим голоском:
- Мамаша тебя ждет. Она вовсе не сердится, но мне кажется, что она
насмехается над тобой. Она мне несколько раз повторила, что ты можешь опять
спрятать повязку в карман.
Аристида это глубоко уязвило. Однако он тотчас же помчался на улицу
Банн, готовый проявить смирение и покорность. Мать встретила его
презрительным смехом:
- Бедный мальчик, - сказала она, - ты остался в дураках!
- Всему виной эта окаянная дыра, Плассан! - воскликнул с досадой
Аристид. - Честное слово, я здесь совсем отупел. Никаких новостей, и все
кругом дрожат. А все потому, что заперлись в этих проклятых стенах... Ах,
почему я тогда не уехал с Эженом в Париж!
Потом, видя, что Фелисите продолжает смеяться, он с горечью добавил:
- Вы плохо ко мне относитесь, мама... А мне ведь кое-что известно. Брат
извещал вас обо всех политических событиях, а вы хоть бы раз подали мне
добрый совет!
- Так ты знаешь об этом? Да? - сказала Фелисите, сразу становясь
серьезной и насторожившись. - Ну что же, значит, ты не так глуп, как я
полагала. Может быть, ты вскрываешь письма, как один наш знакомый?
- Нет, я подслушиваю у дверей, - отвечал Аристид с великолепным
апломбом.
Такая откровенность понравилась старухе. Она улыбнулась и спросила уже
более мягко:
- Так в чем же дело, дурачок? Почему же ты не примкнул к нам раньше?
- Видите ли, - смущенно протянул молодой человек, - я не очень-то верил
в вас... Вы принимаете у себя таких болванов, как мой тесть, как Грану и
иные прочие. И потом мне не хотелось рисковать...
Он замолчал. Казалось, он колебался. Потом продолжал взволнованно:
- Но сейчас-то по крайней мере вы твердо уверены в успехе переворота?
- Я? - воскликнула Фелисите, которую оскорбляли сомнения сына. - Нет, я
решительно ни в чем не уверена.
- Но ведь вы же велели мне снять повязку?
- Да, потому что все смеются над тобой.
Аристид застыл на месте, тупо уставившись в стену, словно изучая
разводы оранжевых обоев. Нерешительность сына вывела, наконец, Фелисите из
терпения.
- Знаешь что? - сказала она. - Я возвращаюсь к прежнему своему мнению:
ты не умен. А еще хочешь, чтобы тебе читали письма Эжена! Да ведь ты со
своими вечными сомнениями испортил бы нам все дело. Ты все колеблешься...
- Это я-то колеблюсь? - перебил он, взглянув на мать ясным, холодным
взглядом. - Вы плохо меня знаете. Я готов поджечь город, чтобы погреть себе
руки! Но поймите, - я боюсь встать на ложный путь! Мне осточертело есть
черствый хлеб, я решил провести фортуну. Я намерен играть только наверняка.
Он сказал это с таким пылом, что мать узнала голос собственной крови в
этой отчаянной жажде успеха.
- Отец держится героем, - прошептала она.
- Да, я видел его, - усмехнулся Аристид. - У него весьма внушительный
вид. Прямо Леонид при Фермопилах... Это ты, мама, вдохновила его?
И, сделав решительный жест, он весело крикнул:
- Решено! Я - бонапартист! Папа не такой человек, чтобы зря идти на
смерть.
- Ты прав, - отвечала она. - Сейчас я ничего не могу тебе сказать, но
завтра ты увидишь сам.
Аристид не настаивал, он поклялся, что скоро у матери будут основания
им гордиться, и удалился, а Фелисите почувствовала, как в душе у нее
просыпается давнишнее пристрастие. Она сидела у окна и, глядя ему вслед,
думала о том, что он все же чертовски умен: не могла же она отпустить его,
не наставив на путь истинный.
Третья жуткая ночь, ночь, полная неведомых ужасов, надвигалась на
Плассан. Город, умиравший от страха, был при последнем издыхании. Буржуа
поспешно возвращались домой, запирали двери, гремя засовами и железными
болтами. Всем казалось, что завтра Плассан исчезнет с лица земли: он
провалится сквозь землю или взорвется. Когда Ругон шел домой обедать, на
улицах было пусто. Это безлюдие огорчило и взволновало его. К концу обеда он
совсем пал духом и спросил жену, стоит ли доводить до конца восстание,
подготовляемое Маккаром.
- Ведь травля прекратилась, - сказал он. - Если бы ты видела, как новый
город приветствовал меня! Мне кажется, сейчас не к чему убивать людей. А?
Как ты думаешь? Мы обстряпаем дело и так.
- Ах, какая ты тряпка! - сердито закричала Фелисите. - Сам все затеял,
а теперь - на попятную! А я тебе говорю, что без меня ты ничего не
добьешься... Нет, нет, иди уж своим путем! Ты думаешь, республиканцы пощадят
тебя, если ты попадешься к ним в лапы?
Вернувшись в мэрию, Ругон стал готовить западню. Тут Грану оказался
весьма полезен. Пьер послал его разнести приказы постам, охранявшим
укрепления; национальные гвардейцы должны были подходить к ратуше тайком,
небольшими группами. Ругон даже не известил Рудье, - этот парижский буржуа,
забредший в провинцию, мог испортить все дело своими гуманными взглядами.
Часам к одиннадцати двор мэрии наполнился гвардейцами. Ругон припугнул их,
сообщив, что оставшиеся в Плассане республиканцы собираются сделать
отчаянную вылазку; он ставил себе в заслугу, что через посредство своей
тайной полиции своевременно узнал об этом. Набросав картину кровавой резни,
какая произойдет в случае, если эти мерзавцы захватят власть, Пьер отдал
приказ соблюдать тишину и потушить огни. Он и сам взял ружье. С утра он
бродил как во сне, не узнавая самого себя; он чувствовал за своей спиной
Фелисите, в руки которой отдался прошлой ночью. Если бы его повели на
виселицу, он подумал бы: "Не беда, жена придет и вытащит меня из петли!"
Чтобы поднять еще больше шума, всколыхнуть спящий город, он послал Грану в
собор и отдал приказ при первых же выстрелах бить в набат. К церковному
сторожу надо обратиться от имени маркиза, чтобы тот отпер двери. Во дворе
мэрии, в темноте и зловещем безмолвии, национальные гвардейцы ждали, одурев
от страха, не сводя глаз с подъезда, каждую минуту готовые стрелять, как
охотники, при облаве на в
...Закладка в соц.сетях
