Жанр: Драма
Карьера ругонов
...ие плоти, которая не сознает
своих желаний. Мертвецы, древние мертвецы, напрасно нашептывали им на ухо
соблазны. Влюбленные унесли с заброшенного кладбища лишь нежную печаль,
смутное предчувствие, что им осталось недолго жить: какой-то голос говорил
им, что они погибнут, унеся с собой свою девственную любовь, погибнут перед
самой свадьбой, в тот день, когда захотят отдаться друг другу. Наверное
именно здесь, на этом могильном камне, среди костей, затерянных в высокой
траве, возникло у них странное тяготение к смерти, страстное желание вместе
уйти под землю, которое так волновало их на пути в Оршер в эту декабрьскую
ночь, под жалобный перезвон колоколов...
Мьетта мирно спала, склонив голову на грудь Сильвера, а он между тем
вспоминал былые свидания, прекрасные годы неомраченного счастья. На рассвете
Мьетта проснулась. Перед ними расстилалась долина, вся светлая, под белым
небом. Солнце еще не поднималось из-за холмов. Кристальная ясность,
прозрачная и холодная, как ключевая вода, осеняла бледный горизонт; вдали
вилась Вьорна, похожая на белую атласную ленту, теряясь среди рыжих и желтых
полей. Перед ними простиралась беспредельная ширь, серое море оливковых
деревьев, виноградники, похожие на полотнища полосатой материн, весь край,
казавшийся еще больше в прозрачном воздухе и холодной тишине. Резкие порывы
ветра леденили лицо. Влюбленные быстро вскочили, обрадованные утренним
светом. Ночная тревога и печаль исчезли вместе с мраком, и они с восхищением
смотрели на огромную округлую долину; они слушали звон колоколов, которые
теперь звучали радостно, как в праздник.
- Как я хорошо спала! - воскликнула Мьетта. - Мне снилось, что ты меня
целуешь... Ты меня целовал, да?
- Очень может быть, - смеясь, ответил Сильвер. - Мне было не очень-то
жарко. Холод собачий.
- А у меня только ноги замерзли.
- Так давай побежим. Нам еще надо пройти целых две мили. Ты живо
согреешься.
Они спустились по склону и бегом вернулись на дорогу. Очутившись внизу,
они подняли голову, как бы прощаясь с утесом, на котором плакали и обожгли
уста поцелуем; но не решились заговорить об этой страстной ночи, пробудившей
в них новое, еще неосознанное желание, в котором они не осмеливались
признаться. Они даже не взялись за руки под предлогом, что так быстрее итти,
и весело шли, смущаясь, сами не зная почему, всякий раз, как встречались
взглядом. Между тем пробуждался день. Сильвер, которого хозяин нередко
посылал в Оршер, уверенно сворачивал на узкие тропинки, выбирая кратчайший
путь. Более двух миль они шли оврагами, вдоль изгородей и бесконечных стен.
Мьетта упрекала Сильвера, что он ее куда-то завел. Иногда они добрых
четверть часа ничего не видели над стенами и изгородями, кроме длинных рядов
миндальных деревьев, голые сучья которых вырисовывались на бледном небе.
И вдруг они вышли прямо к Оршеру. Громкие радостные крики, гул толпы
звонко разносились в прозрачном воздухе. Отряд повстанцев только что вступил
в город. Мьетта и Сильвер вошли вместе с отставшими. Никогда еще они не
видели такого воодушевления. Улицы были украшены, как в дни крестного хода,
когда окна убирают лучшими драпировками. Повстанцев приветствовали, как
освободителей. Мужчины обнимали их, женщины приносили съестные припасы. А на
порогах домов стояли старики и плакали. Ликование бурно выражалось в пении,
танцах и жестикуляции. Мьетту подхватил и увлек за собой огромный хоровод,
кружившийся на Главной площади. Сильвер последовал за ней. Мысли о смерти и
обреченности мигом исчезли. Ему хотелось сражаться, дорого продать свою
жизнь. Он снова был опьянен мечтой о борьбе. Ему грезилась победа,
счастливая жизнь с Мьеттой, блаженные годы всеобщего мира под сенью
Всемирной Республики.
Восторженная встреча, оказанная жителями Оршера, была последней
радостью повстанцев. Весь день прошел в безмятежном спокойствии, в радужных
надеждах. Пленные - майор Сикардо, Гарсонне, Пейрот и другие, - которых
заперли в зале мзрии, с удивлением и страхом наблюдали из окна, выходившего
на Главную площадь, все эти фарандолы, волну энтузиазма, проносившуюся перед
ними.
- Какой сброд! - бормотал майор, облокотясь на подоконник, как на
бархатный барьер театральной ложи. - И подумать только, что нет ни одной
батареи, чтобы смести эту шваль!
Он заметил Мьетту и добавил, обращаясь к г-ну Гарсонне:
- Взгляните-ка, господин мэр, на эту высокую девушку в красном, - вон
там. Какой позор! Они тащат за собой своих девок. Если так будет и дальше,
чего мы только не увидим!
Г-н Гарсонне качал головой, говорил о "разнузданных страстях" и о
"постыдном периоде нашей истории", но г-н Пейрот, бледный, как полотно,
молчал; только раз он разжал губы, чтобы сказать майору Сикардо, который
продолжал яростно ругаться:
- Потише, сударь. Вы добьетесь того, что всех нас перебьют.
Однако повстанцы обращались с этими господами чрезвычайно мягко.
Вечером им подали прекрасный обед. Но таких трусов, как частный сборщик,
подобное внимание приводило в ужас: наверное, повстанцы нарочно их
откармливают, чтобы потом съесть.
В сумерках Сильвер повстречался лицом к лицу со своим кузеном, доктором
Паскалем. Ученый шел вместе с отрядом, беседуя с рабочими, которые питали к
нему глубокое уважение. Сначала он пытался удержать их от борьбы, но потом,
видимо убежденный их словами, сказал, улыбаясь, как сочувствующий,
посторонний наблюдатель:
- Пожалуй, вы и правы, друзья. Что же, деритесь, я здесь затем, чтобы
чинить вам руки и ноги.
Утром он принялся спокойно собирать камешки и растения вдоль дороги. Он
ужасно жалел, что не захватил с собой геологический молоток и ботаническую
сумку. Его карманы были битком набиты камешками, а из сумки с инструментами,
которую он держал подмышкой, свешивались пучки длинных трав.
- Как, это ты, мальчик! - воскликнул он, увидев Сильвера. - Мне
казалось, что я здесь один из всей нашей семьи. - Последние слова он
произнес иронически, добродушно подсмеиваясь над интригами отца и дяди
Антуана. Сильвер обрадовался встрече с двоюродным братом, - доктор,
единственный из всех Ругонов, пожимал ему руку при встрече и выказывал
искреннее расположение. Увидев, что доктор еще весь в пыли после похода, и
решив, что он примкнул к республиканцам, молодой человек проявил живейшую
радость. Он с юношеским пафосом начал говорить о правах народа, о священном
долге, о бесспорной победе. Паскаль слушал его улыбаясь, - он с любопытством
следил за его жестами, за страстной игрой лица, как будто изучал интересный
случай; он анатомировал энтузиазм юноши, стараясь обнаружить, что скрывается
за его благородным пылом.
- До чего же ты увлекаешься! До чего увлекаешься! Да, ты настоящий внук
своей бабушки!
И добавил вполголоса, как ученый, делающий заметки: - Истерия или
энтузиазм, слабоумие или священное безумие. Вечно эти проклятые нервы!
Он закончил вслух, как бы резюмируя свою мысль:
- Для полноты семьи у нас будет и свой герой.
Сильвер не расслышал. Он продолжал говорить о своей дорогой Республике.
В нескольких шагах от него стояла Мьетта, все еще закутанная в красный плащ;
она не отходила от Сильвера. Они рука об руку обежали весь город. Эта
высокая девушка в красном, наконец, заинтересовала Паскаля; он перебил
Сильвера и спросил:
- Что это за девочка с тобой?
- Это моя жена, - серьезно ответил Сильзер.
Доктор от удивления раскрыл глаза. Он не понял, в чем дело. Но так как
он был очень робок с женщинами, то, уходя, почтительно поклонился Мьетте.
Ночь прошла тревожно. Над повстанцами пронесся зловещий ветер.
Воодушевление вчерашнего дня развеялось с наступлением темноты. Наутро все
лица были мрачны; люди обменивались грустными взглядами; нависло долгое,
унылое молчание. Ходили плохие слухи; недобрые вести, которые начальники
накануне пытались скрыть, успели распространиться, хотя никто не
проговорился: они передавались незримыми устами молвы, сеющими панику в
толпе. Говорили, что Париж усмирен, что провинция дала себя связать по рукам
и ногам; добавляли, что сильные отряды выступили из Марселя под командой
полковника Массона и префекта департамента, г-на де Блерио, и идут
форсированным маршем на расправу с повстанцами. Все надежды рухнули;
наступило отрезвление, полное отчаяния и гнева. Люди, еще вчера пылавшие
патриотическим воодушевлением, содрогались от леденящего ужаса при мысли о
том, что Франция покорена и поставлена на колени. Значит, они одни
героически выполняли свой долг? И вот они потонули во всеобщей панике, в
мертвом молчании страны; они стали бунтовщиками, на них будут охотиться, как
на диких зверей! А между тем они мечтали о великой войне, о восстании всего
народа, о доблестном завоевании прав. Перед лицом полного поражения,
покинутая всеми, эта горсть людей оплакивала свою погибшую веру, свою
поруганную мечту о справедливости. Некоторые из них обвиняли Францию в
трусости; они побросали оружие и уселись на краю дороги, говоря, что будут
ждать солдатских пуль, чтобы показать, как умирают республиканцы.
Хотя этим людям предстояло изгнание или смерть, среди них почти не было
дезертиров. Поразительная солидарность спаяла отряды. Гнев их обрушился на
вождей, которые действительно оказались несостоятельными. Допущены были
непоправимые ошибки, и теперь, брошенные всеми, дезорганизованные, под
началом нерешительных командиров, почти лишенные сторожевой охраны,
повстанцы были отданы на произвол первого же отряда солдат. Они пробыли в
Оршере еще два дня - вторник и среду, теряя время, ухудшая свое положение.
Генерал, тот самый человек с саблей, которого Сильвер показал Мьетте на
дороге, колебался, подавленный огромной ответственностью, лежавшей на нем. В
четверг он решил, что дольше оставаться в Оршере опасно. В час дня он дал
приказ выступать и повел свою маленькую армию на высоты Сен-Рура; эта
позиция была бы неприступной, если ее умело защищать. Домики Сен-Рура
расположены уступами по склону высокого холма; позади городка громадные
скалы заслоняют горизонт. До этой естественной крепости можно добраться
только по долине Нор, которая простирается у подножья плато. Над долиной
возвышается эспланада, превращенная в площадь для гуляний и обсаженная
великолепными вязами. Здесь-то и остановились повстанцы. Заложников заперли
в гостинице "Белого мула", стоявшей на площади. Ночь была черная и мрачная.
Поползли слухи о предательстве. Наутро человек с саблей, не принявший самых
необходимых мер предосторожности, сделал смотр своему войску. Ряды
повстанцев выстроились спиной к долине; тут было причудливое смешение
костюмов: коричневые куртки, темные пальто, синие блузы, подпоясанные
красными кушаками; самое неожиданное оружие сверкало на солнце: остро
отточенные косы, увесистые лопаты землекопов, потемневшие стволы охотничьих
ружей. В ту минуту, когда импровизированный генерал проезжал верхом перед
маленькой армией, прибежал дозорный, случайно оставшийся в роще оливковых
деревьев. Махая руками, он кричал:
- Солдаты! солдаты!..
Поднялось невероятное смятение. Сперва подумали, что это ложная
тревога. Повстанцы, забыв всякую дисциплину, ринулись вперед, подбежали к
краю эспланады, чтобы увидеть солдат. Ряды распались. Когда из-за сероватой
завесы оливковых деревьев показался темный четкий строй солдат, сверкающий
штыками, все подались назад; произошло смятение, волна паники пронеслась по
всему плато.
Между тем посреди эспланады выстроились грозные, стойкие отряды из
Палюда и Сен-Мартен-де-Во. Великан дровосек кричал, размахивая красным
шарфом:
- К нам, Шаваноз, Грайль, Пужоль, Сент-Этроп! К нам, Тюлет! К нам,
Плассан!
Толпы людей пересекали площадь. Человек с саблей, окруженный
фаверольцами, повел несколько отрядов крестьян из Верну, Корбьер, Марсан,
Прюина и других селений, намереваясь обойти неприятеля и напасть на него с
правого фланга. Другие отряды - из Валькейра, Назер, Кастель-ле-Вье,
РошНуар, Мюрдаран - устремились влево и рассыпались по равнине Нор.
Площадь опустела, а горожане и сельчане, которых призывал дровосек,
постепенно собрались под вязами и стояли темной бесформенной массой, не
соблюдая правил строя; они сбились в огромную глыбу, чтобы преградить путь
врагу или умереть. Плассанцы находились в центре этого героического
батальона. Среди серых курток и блуз, в синеватых отблесках оружия, плащ
Мьетты, державшей обеими руками знамя, выделялся большим алым пятном, как
свежая кровавая рана.
Наступило глубокое молчание. В окне "Белого мула" показалось бледное
лицо г-на Пейрота. Он что-то говорил, делая отчаянные жесты.
- Прячьтесь! Закройте ставни! - яростно закричали повстанцы. - Вас же
убьют!
Ставни поспешно захлопнулись, и теперь слышен был только мерный топот
приближающихся солдат.
Прошла бесконечная минута. Солдаты скрылись за пригорком, и вскоре
повстанцы увидели со стороны равнины, на уровне земли, строй штыков, - они
поднимались, вырастали, колыхались в лучах восходящего солнца, как поле
стальных колосьев, В этот момент в глазах Сильвера, дрожавшего от
возбуждения, встал образ жандарма, кровь которого обагрила его руки. Товарищ
сказал ему, что Ренгад жив, что у него только выбит глаз; и Сильвер
отчетливо представил себе жандарма с пустой глазницей, окровавленного,
ужасного. Мысль об этом человеке, о котором он ни разу не вспомнил с самого
ухода из Плассана, была непереносима. Сильвер испугался: неужели же он
струсил? Он судорожно сжимал карабин, глаза застилал туман, ему не терпелось
разрядить ружье, выстрелом прогнать образ жандарма. Штыки медленно
поднимались...
Когда из-за края эспланады показались головы солдат, Сильвер
инстинктивно повернулся к Мьетте. Она стояла рядом с ним, выпрямившись, и
лицо ее розовело в складках красного знамени; она поднималась на цыпочки,
чтобы увидеть солдат; от нервного напряжения ноздри ее трепетали, между
алыми губами виднелись белые зубы, крепкие, как у волчонка. Сильвер
улыбнулся ей. Не успел он повернуть голову, как началась перестрелка.
Солдаты, которых видно было только до плеч, открыли огонь. Сильверу
показалось, что вихрь пронесся над его головой; листья, срезанные пулями,
дождем посыпались с вязов. Короткий звук, похожий на треск сухой ветки,
заставил его обернуться направо. Он увидел: на земле лежал высокий дровосек,
тот самый, что был на голову выше остальных; на лбу у него чернела небольшая
ранка. Тогда Сильвер наудачу, не целясь, разрядил свой карабин, потом снова
зарядил, снова выстрелил. Он стрелял без перерыва, разъяренный, как зверь,
не рассуждая, торопясь убить. Он даже не различал солдат: дым расстилался
под вязами, как клочья серой вуали. Листья продолжали сыпаться на
повстанцев. Солдаты целились слишком высоко. По временам сквозь
оглушительный треск перестрелки Сильвер различал вздохи, глухое хрипение, и
в маленьком отряде начиналось движение: люди сторонились, давали место
несчастным, которые падали, цепляясь за плечи соседей. Огонь длился десять
минут.
Потом, в промежутке между залпами, кто-то крикнул: "Спасайся, кто
может!" - диким, полным ужаса голосом. Послышался гул, возмущенный ропот:
"Трусы, трусы!" По рядам пронесся страшный слух: генерал бежал, кавалерия
рубит стрелков, рассыпавшихся по долине Нор. Выстрелы не смолкали, они
раздавались через неровные промежутки, прорезая дым огненными вспышками.
Чей-то суровый голос крикнул, что надо умереть на месте. Но другой
обезумевший голос покрывал его: "Спасайся, кто может! спасайся, кто может!"
Люди бежали, швыряя оружие, перепрыгивая через убитых. Остальные смыкали
ряды. Уцелело человек десять повстанцев. Двое пустились в бегство; троих из
восьми скосило одним залпом.
Сильвер и Мьетта по-прежнему продолжали стоять на месте, ничего не
понимая. Чем меньше становился отряд, тем выше Мьетга подымала знамя; она
держала его перед собой как огромную свечу, крепко сжимая руками. Знамя было
все изрешечено пулями. Когда у Сильвера в карманах не осталось больше
патронов, он перестал стрелять, тупо глядя на карабин. Вдруг какая-то тень
пронеслась у него по лицу, словно огромная птица задела его крылом. Он
поднял глаза и увидел, что знамя падает из рук Мьетты. Девушка прижала руки
к груди и запрокинув голову, с лицом, искаженным страданием, медленно
повернулась на месте. Она даже не вскрикнула, она рухнула навзничь на
красное полотнище знамени.
- Вставай! Вставай скорей! - кричал обезумевший Сильвер, протягивая ей
руку.
Но она лежала неподвижно, широко раскрыв глаза, не говоря ни слова.
Сильвер понял. Он упал на колени.
- Ты ранена? Говори, куда тебя ранили?..
Она ничего не ответила; она задыхалась, она смотрела на него широко
раскрытыми глазами, ее била мелкая дрожь. Тогда он рознял ей руки:
- Сюда? Скажи. Сюда?..
Он разорвал кофточку и обнажил ей грудь. Он искал, но ничего не видел.
Глаза его были полны слез. Потом под левой грудью он разглядел маленькое
розовое отверстие; лишь одна капля крови вытекла из раны.
- Ничего, - пролепетал он, - я сейчас сбегаю за Паскалем, он вылечит
тебя. Если б ты могла встать!.. Ты не можешь встать?..
Солдаты прекратили стрельбу, они устремились налево, преследуя отряды,
уведенные человеком с саблей. На пустой эспланаде остался один Сильвер, на
коленях подле тела Мьетты. С упорством отчаяния он сжимал ее в объятиях. Он
хотел ее приподнять, но она вся содрогнулась от боли, и он снова опустил ее.
Он умолял:
- Скажи мне хоть что-нибудь, прошу тебя. Ну, отчего ты молчишь?
Но она была не в силах говорить. Она шевельнула рукой, медленным,
слабым движением показывая, что это не ее вина. Смерть смыкала ей уста.
Волосы ее рассыпались, запрокинутая голова лежала в багряных складках
знамени; и только глаза еще жили, черные глаза, сверкавшие на бледном лице.
Сильвер рыдал. Его терзал взгляд этих огромных страдальческих глаз. Он читал
в них бесконечное сожаление об отлетающей жизни. Мьетта взглядом говорила
ему, что уходит одна, не дождавшись свадьбы, уходит, не став его женой; и
еще она говорила, что он сам этого не пожелал, что ему следовало бы любить
ее так, как другие юноши любят девушек. В агонии, в жестокой схватке
крепкого организма со смертью, она оплакивала свою девственность. Сильвер,
склоненный над нею, понял горькую жалобу этой юной страсти. Ему слышались
вдалеке призывы мертвецов; он вспоминал ласку, ожегшую им уста ночью на
дороге: Мьетта бросалась к нему на грудь, она молила о любви, а он не понял
ее, и вот она уходила от него безутешной оттого, что не успела изведать
восторгов любви. Тогда, в отчаянии от мысли, что она унесет о нем
воспоминание лишь как о добром товарище, он стал целовать ее девственную
грудь, чистую, непорочную грудь, которую он обнажил. Он впервые увидел ее во
всей прелести юного расцвета. Слезы смочили его уста. Рыдая, он припал к ней
губами. И от этих поцелуев любовника в глазах Мьетты вспыхнула последняя
радость... Они любили друг друга, и их идиллия окончилась смертью...
Но Сильвер не мог поверить, что она умирает. Он повторял:
- Вот видишь, это пройдет... Лучше не говори, если тебе больно...
Постой, я приподниму тебе голову, сейчас я согрею тебя, у тебя застыли руки.
Снова затрещали выстрелы слева, среди оливковых деревьев. Глухие звуки
кавалерийского галопа доносились из долины Нор. По временам раздавались
крики людей, которых убивали. Густой дым поднимался кверху, расстилаясь под
вязами, окаймлявшими эспланаду. Но Сильвер уже ничего не видел и не слышал.
Паскаль, бегом спускавшийся в долину, заметил, что двоюродный брат лежит на
земле, и направился к нему, думая, что он ранен. Узнав доктора, Сильвер
ухватился за него. Он указывал на Мьетту.
- Видите, - говорил он, - она ранена вот сюда, под грудью... Ах, как
хорошо, что вы пришли: вы спасете ее.
В этот миг умирающая вздрогнула. Скорбная тень промелькнула по ее лицу,
стиснутые губы приоткрылись, испуская легкий вздох. Широко раскрытые глаза
попрежнему были устремлены на юношу.
Наклонившийся над нею Паскаль вдруг выпрямился и тихо сказал:
- Она умерла.
Умерла! Услыхав это слово, Сильзер пошатнулся. Он стоял на коленях и
теперь упал ничком, словно его опрокинул легкий вздох Мьетты.
- Умерла! Умерла! - повторял он. - Неправда, она смотрит на меня...
Ведь вы же видите, что она на меня смотрит.
Он хватал доктора за одежду, заклиная его не уходить, уверяя, что он
ошибся, что Мьетта не умерла, что он может спасти ее, если только захочет.
Паскаль старался освободиться и ласково ему говорил:
- Я ничего не могу поделать... Меня ждут другие. Пусти меня, мой бедный
мальчик... Ведь она умерла.
Сильвер разжал руку и упал. Умерла! Умерла! Опять это слово... Оно
звучало у него в ушах, как похоронный звон. Оставшись один, он подполз к
убитой. Мьетта продолжала смотреть на него. Тогда он бросился к ней, положил
голову на ее обнаженную грудь, оросил слезами ее тело. Он был как одержимый.
Он страстно прижимался губами к ее нежной округлой груди, он вкладывал в
поцелуй все пламя своей любви, всю свою жизнь, чтобы воскресить ее. Но она
холодела под его ласками.
Он чувствовал, как неподвижное тело тяжелеет в его объятиях. Его
охватил ужас; он поник и с искаженным лицом, опустив руки, сидел рядом с
ней, бессмысленно повторяя:
- Она умерла, но она смотрит на меня, она не закрывает глаз, она меня
видит...
Эта мысль умиляла его. Он не отрываясь глядел в мертвые глаза Мьетты,
которые смерть сделала еще глубже, и прочел в них последнюю жалобу девушки,
не изведавшей любви.
Между тем кавалерия продолжала рубить беглецов в долине Нор; конский
топот, крики умирающих удалялись, затихали, как отдаленная музыка,
замирающая в прозрачном воздухе. Сильвер позабыл, что кругом сражаются. Он
даже не заметил двоюродного брата, который поднялся по склону и пересекал
эспланаду. Доктор Паскаль мимоходом поднял карабин Маккара, брошенный
Сильвером. Он узнал это ружье, - оно висело над камином тети Диды, - он
решил спасти его, не отдавать в руки победителей. Не успел он войти в
гостиницу "Белого мула", куда перенесли множество раненых, как толпа
повстанцев, которых солдаты пригнали, как стадо, наводнила эспланаду.
Человек с саблей успел скрыться, солдаты преследовали последние отряды
крестьян. Произошла ужасающая бойня. Полковник Массой и префект г-н де
Блерио, охваченные жалостью, напрасно пытались остановить солдат.
Разъяренные солдаты продолжали стрелять в толпу, штыками пригвождали
беглецов к стене. Покончив с врагами, они принялись стрелять в гостиницу
"Белого мула". Ставни с треском разлетались, сорвались рамы с полуоткрытыми
створками, задребезжало разбитое стекло. Из дома раздались жалобные голоса:
"Мы - пленные, пленные!" Но солдаты не слушали, продолжая стрелять. На
мгновение все увидали взбешенного майора Сикардо, который выскочил на порог,
что-то крича и размахивая руками. Рядом с ним показалась невзрачная фигура и
перепуганное лицо частного сборщика г-на Пейрота. Раздался залп, и г-н
Пейрот упал, как мешок, ничком на землю.
Сильвер и Мьетта глядели друг на друга. Юноша все еще склонялся над
мертвой среди выстрелов, среди воплей умирающих; он даже не повернул головы,
но, почувствовав, что кругом люди, целомудренно прикрыл обнаженную грудь
Мьетты складками красного знамени. И они продолжали глядеть друг на друга.
Битва кончилась. Убийство частного сборщика отрезвило солдат. Они
рыскали по всем закоулкам эспланады, боясь упустить хоть одного повстанца.
Какой-то жандарм, заметив Сильвера под деревьями, подбежал к нему, но,
увидев, что это мальчик, спросил:
- Ты что здесь делаешь, малый?
Сильвер смотрел в глаза Мьетты. Он не ответил.
- Ах, разбойник, да у него руки черные от пороха! - воскликнул,
нагнувшись, солдат. - Вставай, каналья! Уж мы с тобой расправимся.
Сильвер странно улыбался и по-прежнему не двигался с места. Солдат
заметил, что рядом с ним лежит завернутый в знамя труп женщины.
- Красивая девушка, жалко!.. - пробормотал он. - Твоя любовница, что
ли? а?
Потом он добавил, хохоча, как истый жандарм:
- Ну, вставай!.. Не будешь же ты с ней спать, раз она умерла.
Он грубо рванул Сильвера, заставил его встать и потащил за собой, как
собачонку. Сильвер позволил увести себя молча, покорно, как ребенок. Он
обернулся, взглянул на Мьетту. Ему тяжело было оставлять ее одну под
деревьями. В последний раз он увидел ее издали. Она лежала, девственно
прекрасная, на алом знамени, голова ее слегка запрокинулась, большие глаза
смотрели в небо.
¶VI §
В пять часов утра Ругон решился, наконец, уйти от матери. Старуха
заснула, сидя на стуле. Пьер тихонько прокрался до конца тупика св. Митра.
Ни шороха, ни тени. Он добрался до Римских ворот. Пролет распахнутых настежь
ворот зиял в темноте уснувшего городка. Плассан безмятежно спал, не
подозревая об огромной опасности, какой он подвергался: ведь ворота не были
заперты! Казалось, город вымер. Ругон, немного осмелев,
...Закладка в соц.сетях
