Жанр: Драма
Жерминаль
..... Все наши прежние священники обедали у директора и грозили нам
адом, когда мы просили хлеба.
Аббат заговорил снова, на этот раз о прискорбных разногласиях между
церковью и народом. Теперь он нападал в
туманных выражениях на городских священников, на епископов, на высшее
духовенство, пресыщенное наслаждениями,
обуреваемое жаждой власти, заключавшее сделку с либеральной буржуазией, не видя
в безумном ослеплении, что именно
она, эта буржуазия, лишает его власти над миром. Освобождение придет от сельских
пастырей, все поднимутся и с помощью
бедняков восстановят царство Христово. Аббату казалось, что он уже стоит во
главе их в качестве предводителяреволюционера
от евангелия; и его костлявое тело выпрямилось, а глаза загорелись
таким пламенем, что, казалось, осветили
темную комнату. Горячая проповедь совершенно увлекла его; он стал говорить так
туманно, что бедные слушатели давно
перестали его понимать.
- Не к чему тратить столько слов, - проворчал вдруг Маэ, - вы бы лучше
принесли нам для начала хлеба.
- Приходите в воскресенье к обедне, - воскликнул священник, - господь обо
всем позаботится!
Аббат ушел и направился к Левакам, обращать и их. Оя до такой степени был
проникнут высокой мыслью о конечном
торжестве церкви и с таким презрением относился к действительности, что обходил
дома голодающей паствы с пустыми
руками, ничего не прося для себя, сам нищий, видя в страдании орудие спасения.
Маэ продолжал ходить; шаги его гулко раздавались по каменному полу комнаты.
Послышалось как бы скрипение ржавого
блока: это дед Бессмертный сплюнул в остывший камин. Затем шаги возобновились.
Измученная лихорадкой Альзира
задремала и стала вполголоса бредить; она смеялась, думая, что сейчас лето и что
она играет на солнце.
- Горькая наша доля! - проговорила Маэ, приложив руку к щеке девочки. -
Теперь она вся горит... Я уже больше и не жду
эту свинью. Разбойники, они, верно, запретили ему ходить к нам!
Она говорила о докторе и о Правлении. Тем не менее у нее вырвался радостный
крик, когда она увидела, что дверь снова
отворилась. Но руки ее тотчас упали; она стояла выпрямившись, лицо ее
омрачилось.
- Добрый вечер, - вполголоса сказал Этьен, тщательно притворив за собою
дверь.
Он часто приходил к ним темными вечерами. Маэ на другой же день узнали, где
он скрывается, но они хранили тайну;
никто в поселке не знал в точности, что сталось с молодым человеком. Вокруг него
создалась целая легенда. В него
продолжали верить, о нем ходили таинственные слухи: он скоро явится с целой
армией, с сундуками, полными золота. Это
было все то же пламенное ожидание чуда, осуществление идеала, внезапное
наступление царства справедливости, которое он
им обещал. Одни говорили, будто видали, как он ехал в коляске по дороге в
Маршьенн вместе с какими-то тремя господами;
другие утверждали, что он на два дня уехал в Англию, Но с течением времени
явились сомнения, и шутники уверяли, что он
просто прячется в погребе, где его греет Мукетта, - о связи Этьена узнали, и это
ему повредило в глазах углекопов. Несмотря
на всю его популярность, уже нарастало нерасположение к нему - глухое
недовольство побежденных, охваченных отчаянием;
число их неуклонно умножалось.
- Собачья погода, - прибавил он. - А у вас ничего нового, все хуже да
хуже?.. Мне говорили, будто Негрель отправился в
Бельгию нанимать рабочих. Черт возьми! Если это правда, мы погибли!
Этьен вздрогнул, войдя в эту холодную, темную комнату; глаза его должны
были вначале привыкнуть к мраку, чтобы
разглядеть несчастных, о присутствии которых он только догадывался, смутно
различая их в темноте. Он испытывал
отвращение, неловкость рабочего, оторванного от своего класса, человека более
утонченного благодаря образованию,
снедаемого честолюбием. Какая нищета, какой воздух! Люди спят вповалку! У него
перехватило дыхание от жалости.
Зрелище этого умирания до такой степени поразило его, что он хотел посоветовать
им покориться и стал подыскивать
подходящие слова. Но Маэ остановился перед ним и гневно крикнул:
- Бельгийцев! Они не посмеют этого сделать, сволочи!.. Пусть только
попробуют нанять бельгийцев, мы тогда разрушим
шахты!
Этьен смущенно стал объяснять, что им и двинуться нельзя, потому что
солдаты, охраняющие шахты, будут защищать
бельгийских рабочих. Маэ сжимал кулаки; его больше всего и бесило, что здесь
торчали эти проклятые штыки. Значит,
углекопы больше уже не хозяева у себя? С ними обращаются как с каторжниками,
выгоняют на работу винтовкой! Маэ
любил свою шахту, ему было тяжело, что он уже целых два месяца не спускался в
нее. Поэтому-то он и возмущался при
одной мысли о подобном оскорблении, о том, что туда впустят каких-то пришельцев.
Затем он вспомнил, что ему уже
вернули расчетную книжку, и у него сжалось сердце.
- Я и сам не знаю, чего я так сержусь, - пробормотал он. - Ведь я уже не
состою больше в их заведении. Когда они выгонят
меня отсюда, мне останется только околеть на большой дороге.
- Брось! - сказал Этьен. - Если ты захочешь, они возьмут тебя завтра же.
Хороших работников не увольняют.
Он запнулся и с удивлением стал прислушиваться к тому, как Альзира тихо
смеялась в лихорадочном бреду. До сих пор
он различал только неподвижную фигуру деда Бессмертного, и веселый голос
больного ребенка его испугал. Раз уже дошло
до того, что умирают дети, - чаша переполнена. Он собрался с силами и проговорил
дрожащим голосом:
- Послушай, так дальше продолжаться не может, мы погибнем... надо
сдаваться.
Маэ, неподвижная и молчаливая до сих пор, вдруг вспыхнула и крикнула Этьену
прямо в лицо, обращаясь к нему на "ты"
и бранясь, как мужчина:
- Что такое ты говоришь?.. И это говоришь ты, черт тебя возьми!
Он хотел возразить ей, но она не дала ему сказать ни слова.
- Не повторяй этого, черт возьми! Да, даром, что я женщина, а надаю тебе
пощечин... Значит, мы умирали с голоду целых
два месяца, я продала свое имущество, мои дети заболели - и все для того, чтобы
снова начались несправедливости?.. Да
когда я только подумаю об этом, кровь стынет у меня в жилах! Нет, нет! Теперь я
все сожгу, все уничтожу, но не сдамся!
Широким угрожающим жестом она указала в темноте на Маэ.
- Слушай, если мой муж вернется в шахту, я буду ждать его на дороге, плюну
ему в лицо и обзову подлецом!
Этьен не видел ее, но он ощущал ее горячее дыхание, словно оно вырывалось
из пасти зверя; и он невольно отступил,
пораженный такой вспышкой, чувствуя, что это дело его рук. Маэ до такой степени
изменилась, что Этьен просто не узнавал
ее; раньше она была всегда такая рассудительная, упрекала его в жестокости,
говорила, что не следует желать никому
смерти; сейчас же она не слушает доводов рассудка и готова уничтожить все и
всех. Теперь уже не Этьен, а она говорит о
политике, хочет одним ударом смести всех буржуа, требует Республики и гильотины,
чтобы освободить землю от этих
богатых грабителей, которые нажились на труде бедняков.
- Да я своими руками растерзала бы их! Будет с нас! Теперь настал наш
черед, ты сам это говорил... Когда я подумаю, что
отец, дед, прадед еще до нас переносили все то, что мы терпим теперь, и что наши
сыновья и внуки будут точно так же
страдать, - я схожу с ума, я возьмусь за нож... Мы почти ничего не сделали
тогда. Мы должны были к черту снести Монсу, не
оставив камня на камне. А знаешь ли? Я теперь только об одном жалею: что не
позволила старику задушить девицу из
Пиолены... Ведь это они заставляют моих детей умирать с голоду.
Слова ее раздавались во мраке, словно удары топора. Горизонт сомкнулся и
более не раскрывался; в больной мятежной
голове идеал, ставший несбыточным, превратился в отраву.
- Вы плохо поняли меня, - сказал наконец Этьен: он уже бил отбой. - Надо бы
прийти к соглашению с Компанией; я знаю,
что шахты сильно пострадали, и, без сомнения, Компания пойдет на уступки.
- Нет, ни шагу назад! - взвыла она.
Тут вернулись Ленора и Анри; оба пришли с пустыми руками. Правда, какой-то
господин дал им два су; но так как сестра
всю дорогу награждала маленького брата пинками, деньги в конце концов упали в
снег; они искали их вместе с Жанленом, но
так и не нашли.
- А где же Жанлен?
- Он убежал, мама, он сказал, что у него дела.
Этьен слушал, и на сердце у него было тяжко. Когда-то она грозила убить их,
если они протянут руку за подаянием.
Теперь она сама посылала их на улицу; мало того, она говорила, что все они, все
десять тысяч углекопов Монсу, с посохом и
сумой пойдут по миру, как нищие, обходя несчастный край.
В темной комнате стало еще тоскливее. Ребятишки вернулись голодные, они
хотели есть и удивлялись, почему не дают
ужинать. Они хныкали, бродили по комнате и в конце концов отдавили ноги своей
умирающей сестре, та застонала. Вне себя
мать принялась колотить их в потемках по чему попало. А когда они еще громче
разревелись, прося хлеба, она залилась
слезами, опустилась на пол и обняла их и маленькую больную, всех вместе. Она
долго плакала, потом смягчилась и,
подавленная, повторяла раз двадцать все те же слова, призывая смерть:
- Господи, отчего ты нас не призовешь к себе? Господи, сжалься над нами,
возьми же нас!
Дед оставался неподвижным, как старое коренастое дерево, выросшее под
дождем и ветром, а отец, не поворачивая
головы, ходил от камина к буфету.
Дверь отворилась, и на этот раз вошел доктор Вандерхаген.
- Черт возьми, - сказал он, - от свечи, я думаю, вы не ослепнете... Живее,
я тороплюсь.
Он был завален работой и, по обыкновению, ворчал. К счастью, у него
оказались спички. Маэ зажег шесть спичек одну за
другой и держал их, чтобы доктор мог осмотреть больную. Ее развернули, без
одеяла она вся дрожала; в мерцающем свете
девочка казалась чахлой птицей, которая замерзает в снегу; она до того похудела,
что выделялся один ее горб. Однако она
улыбалась блуждающей предсмертной улыбкой, широко раскрыв глаза, а исхудавшими
руками хваталась за впалую грудь.
Когда мать, задыхаясь, спрашивала, справедливо ли, чтобы эта девочка, только
одна и помогавшая ей по хозяйству, такая
умненькая и кроткая, умерла раньше ее, доктор рассердился:
- Перестаньте! Она кончается... Твоя злополучная девчонка умерла с голоду.
Впрочем, она не единственная, я видел тут
рядом еще такую же... Все вы зовете меня, а я тут ровно ничего не могу поделать.
Нужно мясо, чтобы поставить вас на ноги.
Маэ обжег пальцы и выронил спичку. Сумрак окутал маленький, еще теплый
труп. Доктор торопливо ушел. В темной
комнате слышались лишь рыдания матери; она без конца призывала смерть. Этьен
слышал только эту непрестанную горькую
жалобу:
- Господи, боже мой, теперь мой черед, возьми меня!.. Господи, возьми моего
мужа, возьми всех, сжалься над нами,
возьми же нас наконец!
В то воскресенье, часов в восемь вечера, в зале "Авантажа" оставался один
Суварин, - он сидел на своем обычном месте,
прислонившись головой к стене. Ни у одного из углекопов не было и двух су на
кружку пива, никогда еще торговля не шла
так плохо. Г-жа Раснер, сидя неподвижно за прилавком, угрюмо молчала; Раснер,
стоя перед чугунным камином, рассеянно
следил за красноватым дымом от тлеющих углей.
В жарко натопленной комнате было совсем тихо; вдруг раздались три коротких
сухих стука в оконное стекло. Суварин
обернулся, встал - то был условный знак: так Этьен не раз уже вызывал его, когда
видел в окно, что Суварин сидит за пустым
столом и курит папиросу. Но прежде нежели машинист успел дойти до двери, Раснер
уже распахнул ее; узнав человека,
который стоял на улице в полосе света, падавшего из окна, он сказал, обращаясь к
нему:
- Ты боишься, что я тебя выдам? Вам лучше разговаривать здесь, чем на
улице.
Этьен вошел. Г-жа Раснер вежливо предложила ему кружку пива; но он
отстранил ее движением руки. Кабатчик прибавил:
- Я уже давно догадался, где ты прячешься. Если бы я был шпиком, как
говорят про меня твои друзья, то уж неделю назад
напустил бы на тебя жандармов.
- Тебе нечего защищаться, - возразил молодой человек. - Я знаю, ты не из
таких... Можно не сходиться во взглядах и тем
не менее уважать друг друга.
Снова воцарилось молчание. Суварин сел на стул, прислонившись спиной к
стене, и стал следить глазами за дымом
папиросы; но пальцы его лихорадочно дрожали, он проводил ими по коленям, как бы
ища теплую шерсть Польши, которой в
этот вечер не было; он бессознательно ощущал какую-то неловкость, ему чего-то не
хватало, он сам не знал - чего.
Этьен, усевшись у другого конца стола, проговорил:
- Завтра возобновляются работы в Воре. Негрель привез бельгийцев.
- Да, их привезли сюда, когда уже смеркалось, - сказал Раснер, - не вышло
бы снова драки.
Затем, возвысив голос, он добавил:
- Нет, видишь ли, я не хочу продолжать нашего спора, но только если вы
будете упорствовать, все это плохо кончится.
Знаешь, ваша история точь-в-точь похожа на твою затею с Интернационалом. Я ездил
третьего дня по делам в Лилль и
встретил там Плюшара. Его машина, видно, застопорила.
Он рассказал кое-какие подробности. Товарищество, завербовавшее рабочих
всего мира горячей пропагандой, от которой
буржуазию до сих пор пробирает дрожь, приходило в упадок: оно разрушалось с
каждым днем, раздираемое внутренней
борьбой тщеславия и зависти. С тех пор как в нем взяли верх анархисты, изгнавшие
прежних эволюционистов, все рухнуло.
Первоначальная цель - преобразование системы наемного труда - потонула среди
партийных разногласий; противники
дисциплины внесли дезорганизацию в ряды сведущих руководителей. И теперь уже
можно было предвидеть конечный развал
этого массового движения, которое одно время грозило снести своим порывом
старое, прогнившее общество.
- Плюшар даже заболел от всего этого, - продолжал Раснер, - кроме того, у
него совершенно сорван голос, хотя он и
продолжает выступать. Он хочет ехать в Париж... Он три раза повторил мне, что
наша забастовка провалилась.
Этьен потупил глаза и дал Раснеру высказаться, не перебивая его. Накануне
Этьен беседовал с товарищами и заметил, что
они настроены к нему враждебно и недоверчиво; это были первые признаки общего
нерасположения, которые предвещали
крах. Он был мрачен; он не хотел признать своего поражения перед человеком,
который предсказал, что толпа сама освищет
его в тот день, когда станет мстить за свои несбывшиеся надежды.
- Конечно, забастовка провалилась, я и сам знаю это не хуже Плюшара, -
отвечал Этьен. - Но это можно было предвидеть.
Мы приняли забастовку против воли и вовсе не рассчитывали справиться таким путем
с Компанией... Вся беда в том, что у
людей начинает кружиться голова, они на что-то надеются, а когда дело принимает
дурной оборот, забывают, что этого надо
было ожидать; тогда они сетуют и пререкаются, как будто несчастье свалилось на
них с неба.
- Но раз ты думаешь, что игра проиграна, - спросил Раснер, - почему же ты
не образумишь товарищей?
Молодой человек пристально посмотрел на него.
- Знаешь что, хватит!.. У тебя свои взгляды, у меня свои. Я зашел к тебе,
чтобы доказать, что уважаю тебя, несмотря ни на
что. Но я продолжаю думать, что если мы погибнем в борьбе, то кости наши больше
принесут пользы народному делу, чем
вся твоя политика благоразумия... Ах, если бы какой-нибудь негодяй-солдат пустил
мне пулю в сердце, - какой это был бы
славный конец для меня!
На глаза у него навернулись слезы. В этом вырвавшемся крике слышалось
сокровенное желание побежденного найти
убежище, где бы он навеки успокоился от своей муки.
- Хорошо сказано! - заявила г-жа Раснер, бросив на своего мужа взгляд, в
котором выразилось все ее презрение истинной
радикалки.
Суварин, устремив глаза в пространство, нервно шарил руками и, казалось,
ничего не слышал. Его светлое девическое
лицо с тонким носом и мелкими острыми зубами принимало все более и более
ожесточенное выражение: в его смутных
мечтах проносились кровавые видения. Он стал думать вслух; из всего разговора
ему врезалось в память одно замечание
Раснера об Интернационале, и теперь он отвечал на него:
- Все они трусы, только один человек мог бы сделать из их машины страшное
орудие разрушения. Но для этого нужна
воля, а ее ни у кого нет, - вот почему революция еще раз потерпит неудачу.
С отвращением в голосе продолжал он жаловаться на человеческую глупость.
Оба собеседника смущенно выслушивали
его бредовые признания, признания человека, блуждающего в потемках. В России
ничего не клеилось; известия, которые он
получал, приводили его в отчаяние. Прежние его товарищи обратились в
политиканов, знаменитые нигилисты, приводившие
Европу в трепет, - все эти поповичи, разночинцы и купчики - не шли дальше
освобождения своего народа. Освобождение
всего мира они видели только в убийстве деспота; но стоило заговорить с ними о
том, чтобы скосить старое человечество,
как спелую жатву, стоило произнести хотя бы ребяческое слово "республика", как
они сразу чувствовали себя непонятыми,
заподозренными, деклассированными, занесенными в число неудачливых главарей
революционного космополитизма. Тем не
менее его сердце патриота трепетало, и он повторял с горькой болью свое любимое
словечко:
- Вздор!.. Все это вздор, ничего они не сделают!
Затем, понизив голос, Суварин с горечью заговорил о старой своей мечте -
всеобщем братстве. Он отказался от положения
и богатства, он стал в ряды рабочих единственно в надежде увидать новый строй,
на основах коллективного труда. Он давно
роздал всю свою мелочь детворе поселка; он относился с братской нежностью к
углекопам, улыбался, когда они ему не
верили; его спокойный вид простого дельного рабочего, его немногословие начинали
располагать к нему. Но никто не
сближался с ним. Презирая всякие узы, оставаясь стойким, не зная ни тщеславия,
ни радостей жизни, он был им все же
совершенно чужой. Больше всего возмутила его заметка, которую он прочел утром в
газетах.
Голос его изменился, глаза сверкали, он пристально посмотрел на Этьена и
обратился прямо к нему:
- Ты понимаешь? Марсельским шапочникам достался в лотерее главный выигрыш в
сто тысяч франков; они сейчас же
купили ренту и объявили, что отныне будут жить, ничего не делая! Да, это ваша
мечта, мечта всех французских рабочих -
найти где-нибудь клад, а затем прожить его, бездельничая, в каком-нибудь
укромном уголке, как истые эгоисты. Вы напрасно
восстаете против богатых, - у вас у самих не хватит мужества отдать бедным
деньги, которые посылает вам судьба... Вы
недостойны познать счастье, пока цепляетесь за собственность и пока ваша
ненависть к буржуазии будет корениться
единственно в вашей неутолимой потребности самим стать такими же буржуа.
Раснер расхохотался; мысль, что двум марсельским рабочим следовало бы
отказаться от главного выигрыша, казалась ему
нелепой. Но Суварин мертвенно побледнел, лицо его исказилось и стало страшным;
это был пламенный гнев, который своим
фанатизмом истребляет народы. Он закричал:
- Все вы будете сметены, опрокинуты, брошены на свалку. Придет день, и
явится тот, кто уничтожит всю вашу породу
трусов и гуляк. Слушайте же! Вот мои руки; если бы я мог, я схватил бы ими землю
и растер бы ее в порошок, чтобы всех вас
засыпать и навеки похоронить!
- Хорошо сказано! - повторила г-жа Раснер, как всегда вежливо и убежденно.
Вновь наступило молчание. Этьен опять заговорил о рабочих из Боринажа, стал
расспрашивать Суварина о том, какое
решение принято в Воре. Но машинист уже погрузился в обычную свою задумчивость и
еле отвечал. Он знал только, что
солдатам, охранявшим копи, решено раздать боевые патроны. Он продолжал
лихорадочно водить пальцами по коленям и
вдруг понял, чего ему не хватало, - мягкой шелковистой шерсти ручного кролика.
- Где Польша? - спросил он.
Кабатчик засмеялся и взглянул на жену. Слегка смутившись, он решился
ответить:
- Польша? В печи.
После происшествия с Жанленом искалеченная крольчиха стала приносить только
мертвых крольчат. Чтобы избавиться
от лишнего рта, в этот самый день ее решили зажарить с картофелем.
- Ну да, ты ведь сегодня за ужином съел ее ножку... Не помнишь? Еще
облизывал себе пальцы!
Суварин сперва ничего не понял. Потом он сильно побледнел, от отвращения у
него задрожал подбородок, и, несмотря на
стоическое усилие воли, две крупные слезы показались у него на глазах.
Но никто не успел заметить его волнения: дверь резко распахнулась, и
показался Шаваль, подталкивавший перед собой
Катрину. Побывав во всех кабачках Монсу, где он, захмелев от пива, хвастался
своими подвигами, Шаваль вздумал заглянуть
и в "Авантаж" - показать прежним друзьям, что он ничего не боится. Входя в залу,
он сказал своей подруге:
- Черт возьми! Я хочу, чтобы ты выпила кружку пива. Не беспокойся, я
перерву глотку первому, кто на меня косо
посмотрит!
Катрина, заметив Этьена, смутилась и побледнела. Когда его увидел Шаваль,
он рассмеялся недобрым смехом.
- Госпожа Раснер, две кружки! Спрыснем-ка начало работ.
Не говоря ни слова, г-жа Раснер налила пива; она никому в нем не
отказывала. Наступило молчание; ни кабатчик, ни
прочие не двигались с места.
- Я слыхал, что некоторые говорили, будто я шпион, - вызывающе сказал
Шаваль. - Я хотел, чтобы они повторили мне это
в лицо, и тогда мы наконец объяснимся.
Никто не отвечал; мужчины, отвернувшись, смотрели в стену.
- Одни бездельничают, а другие не хотят бездельничать, - продолжал он еще
громче. - Мне нечего скрывать: я бросил
грязную дыру Денелена и завтра отправляюсь на работу в Воре с двенадцатью
бельгийцами, которых мне поручено
сопровождать, так как начальство меня уважает. А если это кому не нравится,
пусть скажет, - мы потолкуем.
Видя, что вызов его встречен тем же презрительным молчанием, он набросился
на Катрину.
- Будешь ты наконец пить, черт возьми!.. Чокнемся за погибель сопляков,
которые отказываются работать.
Она чокнулась, но рука ее так дрожала, что слышно было, как зазвенели
стаканы. А он достал из кармана горсть
серебряных монет и с пьяной кичливостью разложил их перед собою на столе,
говоря, что добыл деньги в поте лица своего и
не боится показать этим бездельникам десять су. Отношение товарищей раздражало
его, и он перешел к личным
оскорблениям.
- Гм! Значит, кроты выходят по ночам? Должно быть, жандармы уже полегли
спать, раз можно встретить разбойников?
Этьен встал, очень спокойный и решительный.
- Слушай, ты мне осточертел... Да, ты шпион, от твоих денег несет изменой,
и мне противно дотронуться до твоей
продажной шкуры. Но так и быть! Я готов помериться с тобой. Один из нас должен
уничтожить другого, я это давно вижу.
Шаваль сжал кулаки.
- Ага! Долго же пришлось тебя дразнить, чтобы ты разошелся, подлец ты
этакий!.. Ты - один, ладно, ты и заплатишь за все
свинства, которые мне подстраивали!
Катрина бросилась между ними, умоляюще подняв руки; но им даже не пришлось
оттолкнуть ее, она поняла сама, что
схватка неизбежна, и медленно отошла. Прислонившись к стене, она замерла в таком
страхе, что даже не дрожала больше, а
только смотрела широко раскрытыми глазами на обоих мужчин, которые собирались
из-за нее драться.
Госпожа Раснер спокойно убрала с прилавка кружки, боясь, чтобы их не
перебили. Затем она села на скамейку, не
изъявляя неуместного любопытства. Тем не менее нельзя было допустить, чтобы
прежние товарищи вцепились друг другу в
горло; Раснер хотел вмешаться; Суварину пришлось взять его за плечи и отвести к
столу, говоря:
- Это тебя не касается... Один из них лишний, и тот, кто сильнее, останется
в живых.
Шаваль, не дожидаясь нападения, пустил в ход кулаки. Он был выше ростом, но
очень неуклюж. Метил он прямо в лицо,
нанося удары поочередно обеими руками, как будто рубя двумя саблями. При этом он
не переставал говорить, словно
рисовался перед зрителем, и извергал потоки ругательств, которые его самого
возбуждали.
- А, мурло проклятое, погоди, расквашу я тебе нос! Я уже давно собираюсь
ткнуть его... Ну, подставляй, что ли, свою
морду - я из нее сделаю крошево для свиней; посмотрим, будут ли за тобой бегать
наши распутные бабы!
Этьен, стиснув зубы, весь подобрался и молча вел борьбу по всем правилам
искусства, закрывая грудь и лицо обеими
руками; потом, выждав, он вытягивал их как на пружинах.
Вначале они не причиняли друг другу серьезных повреждений. Шумливость и
горячность одного и хладнокровное
спокойствие другого затягивали борьбу. Опрокинулся стул. Белый песок, которым
был посыпан каменный пол, скрипел под
грубыми башмаками. Наконец они запыхались; слышно было только их тяжелое
дыхание; раскрасневшиеся лица пылали,
словно от внутреннего жара, пламя которого сквозило в прищуренных глазах.
- Есть! - взревел Шаваль. - Теперь берегись!
В самом деле, он наотмашь ударил по плечу противника, как бы стегнув его
бичом. Этьен сдержал крик боли; раздался
лишь тупой удар по мускулам. И он ответил прямым полновесным ударом в грудь,
который, наверное, сбил бы Шаваля с ног,
если бы тот не увернулся, прыгая все время, как коза. Тем не менее удар пришелся
ему в левый бок и был так силен, что у
Шаваля перехватило дыхание и он пошатнулся. Руки его ослабели от боли; это
привело его в ярость, и он набросился на
Этьена, как зверь, метя каблуком в живот.
- Постой, - бормотал он задыхающимся голосом, - выпущу я из тебя кишки!
Этьен отразил удар, но был до того возмущен этим отступлением от правил
честного боя, что нарушил молчание:
- Замолчи, скотина! И не смей больше драться ногами, черт возьми! А не то
возьму стул и пристукну тебя!
Драка усилилась. Возмущенный Раснер снова хотел вмешаться, но жена удержала
его строгим взглядом: разве эти двое
посетителей не имеют права свести счеты у них в заведении? Тогда он просто стал
перед камином, так как боялся, чтобы ктонибудь
из них не свалился в огонь. Суварин, спокойный, как всегда, свернул
папиросу, хотя и забыл ее закурить. Катрина
неподвижно стояла, прислонившись к стене; она бессознательно водила руками вниз
и вверх, равномерными судорожными
движениями рвала на себе платье. Она прилагала все усилия, чтобы не закричать;
она
...Закладка в соц.сетях
