Жанр: Драма
Жерминаль
...нных. Проходя
по дороге, он видел по обе ее стороны лишь закрытые, остановившиеся заводы;
строения гнили под свинцовым небом.
Сильнее всего пострадали сахарные заводы: завод Отона и завод Фовелля сначала
сократили число своих рабочих, а затем
закрылись один за другим. На мукомольных мельницах последний жернов остановился
во вторую субботу текущего месяца,
а завод Блеза, вырабатывавший канаты для копей, был окончательно разорен
бездействием. В окрестностях Маршьенна
положение тоже становилось с каждым днем все хуже и хуже: на стекольном заводе
Гажбуа были погашены все огни, в
машиностроительных мастерских Сонневилля шли непрерывные сокращения рабочих, на
чугунолитейном заводе из трех
доменных печей горела всего лишь одна, на горизонте не светилось ни одной
батареи коксовых печей. Забастовка углекопов
в Монсу, вызванная промышленным кризисом, который особенно обострился за
последние два года, еще более ухудшила
положение дел и только ускорила крах. К прежним причинам бедствия - прекращению
заказов из Америки, замораживанию
капитала вследствие перепроизводства - присоединился теперь непредвиденный
недостаток угля для тех немногих паровых
котлов, которые еще продолжали работать; здесь-то и была настоящая агония:
машинам не хватало хлеба; шахты не
поставляли его более. Напуганная общим неблагополучием, Компания, сокращая
добычу угля и обрекая на голод своих
углекопов, роковым образом оказалась с конца декабря без куска угля, склады были
пусты. Все остановилось, бич ударял на
далекое пространство, одна беда влекла за собой другую: промышленные предприятия
рушились, давя друг друга, целый ряд
катастроф следовал с такой быстротой, что это не могло не отозваться на соседних
городах - Лилле, Дуэ, Валансьенне; там
бегство банкиров влекло за собой разорение многих и многих семей.
Часто Этьен останавливался на повороте дороги, и ему казалось, будто он
слышит, как в ледяном мраке рушатся обломки.
Он полной грудью вдыхал ночной воздух, им овладевала радость при виде
разрушения; он лелеял надежду, что наступит
день, и солнце взойдет над развалинами старого мира; тогда не будет больше
богатых, коса пройдет по поверхности земли, и
все станут равны. Но среди всеобщей гибели его главным образам интересовала
судьба копей, принадлежащих Компании. -
Он снова пускался в путь, обходя одну шахту за другой, и радовался, когда
находил какие-нибудь новые повреждения. По
мере того как шахты пустели, обвалы продолжались с удвоенной силой. Над северной
галереей в Миру почва осела до такой
степени, что дорога в Жуазель провалилась на расстоянии ста метров, как при
землетрясении. Компания же, встревоженная
шумом, поднявшимся по поводу всех этих происшествий, не торгуясь, заплатила
землевладельцам за погибшие поля. В
Кручине и Мадлене очень рыхлые горные породы обрушивались все более и более. Шел
слух о том, что в Победе засыпало
двух штейгеров; шахту Фетри-Кантель затопило водой; следовало заново крепить
галереи в Сен-Тома на протяжении целого
километра, так как обветшалые крепления всюду ломались. Таким образом, убытки
непомерно росли с каждым часом; это
была открытая брешь в дивиденде акционеров, быстрое разрушение копей; в конечном
счете оно должно было поглотить
знаменитые акции Монсу, которые возросли за столетие во сто крат.
Эта вереница бедствий воскресила надежду в сердце Этьена, он начал верить,
что сопротивление, продолжающееся третий
месяц, убьет наконец это чудовище, это довольное и пресыщенное животное,
таящееся, словно идол, в глубине своего
неведомого святилища. Он знал, что беспорядки в Монсу вызвали сильное оживление
в парижской прессе. Жестокая
полемика разгорелась между официозными и оппозиционными газетами, печатались
устрашающие сообщения, которые
были главным образом обращены против Интернационала; последний начал внушать
правительству серьезные опасения,
хотя вначале само правительство шло ему навстречу. Правление Компании не
решалось дольше прикидываться глухим; двое
из членов Правления соблаговолили наконец приехать для производства
расследования. Но они делали это как будто с
сожалением, не заботились, казалось, о развязке и вообще не проявили к делу ни
малейшего интереса; через три дня они
уехали обратно, объявив, что дела идут как нельзя лучше. Между тем Этьену со
стороны подтвердили, что эти господа во
время своего пребывания беспрерывно заседали и проявляли лихорадочную
деятельность, погрузившись в дела, о которых
никто из них не проронил ни полслова. Он обвинял их в том, что доверие их было
только личиной, и пришел к убеждению,
что их отъезд - не что иное, как безумное бегство; теперь, когда эти страшные
люди все выпустили из своих рук, он был
уверен в победе.
Но на следующую ночь Этьен снова впал в отчаяние. У Компании был слишком
крепкий хребет, его не так легко сломать:
она могла терять миллионы с тем, чтобы впоследствии с лихвой вернуть их за счет
рабочих, урезав их заработок. В эту ночь,
дойдя до Жан-Барта, он узнал истину: один надзиратель сообщил ему, что
Вандамскую шахту, по слухам, уступают Монсу.
Говорили, будто Денелены впали в страшную нищету, нищету богатых, что отец
заболел от сознания собственного бессилия
и постарел от денежных забот; дочери ведут борьбу с поставщиками, стараясь
спасти свои последние рубашки. В
голодающих поселках страдали меньше, нежели в этом буржуазном доме, где всеми
силами скрывали от посторонних, что в
доме за столом пьют одну воду. В Жан-Барте работы не возобновились, в ГастонМари
надо было поставить новый насос; к
тому же, несмотря на все принятые меры, начиналось затопление, вызвавшее
огромные издержки. Денелен решился наконец
попросить взаймы у Грегуаров сто тысяч франков; отказ, - которого Денелен,
впрочем, ожидал, - был для него
окончательным ударом. Грегуары отказали ему только из сочувствия к нему же,
чтобы удержать его от непосильной борьбы,
и посоветовали продать шахту. Он все еще ожесточенно упорствовал. Ему
приходилось расплачиваться за убытки от
забастовки, и это приводило его в ярость; он надеялся, что умрет раньше от
апоплексического удара. Но что делать?
Пришлось начать переговоры о продаже. Денелену всячески досаждали, совершенно
обесценивали превосходную, заново
отремонтированную и отделанную шахту, эксплуатация которой задерживалась только
из-за отсутствия денег. Еще хорошо,
если ему удастся кое-как удовлетворить кредиторов. В течение двух дней он
сражался с членами Правления, приехавшими в
Монсу; он приходил в бешенство от того, что они так спокойно пользовались его
затруднительным положением, и своим
зычным голосом кричал им: "Ни за что!" Дело пока не двигалось с места; они
вернулись в Париж и спокойно выжидали его
агонии, Этьен чутьем угадал, что несчастья оказываются кому-то выгодными, и
вновь впал в отчаяние перед непобедимым
могуществом крупных капиталов, столь сильных в борьбе, что они среди всеобщей
разрухи продолжают расти, пожирая
трупы слабых, которые гибнут у них под ногами.
К счастью, на другой день Жанлен принес ему добрую весть. Крепления шахты
Воре грозили совсем рухнуть; вода
просачивалась отовсюду; для ремонта ее надо было спешно поставить целую артель
плотников.
Пока Этьен избегал Воре: его тревожил черный силуэт часового на отвале,
откуда можно было обозреть всю равнину.
Избежать его было нельзя; он царил надо всем, он был подобен полковому знамени,
реющему в воздухе. Около трех часов
утра небо потемнело, и Этьен отправился на шахту; там товарищи сообщили ему, в
каком плохом состоянии находится
обшивка: по их мнению, придется переделывать всю ее заново, а это приостановит
работу месяца на три. Этьен долго еще
бродил, прислушиваясь, как плотники стучали в шахте молотками. Звуки эти
наполняли его сердце радостью: рану
приходилось лечить.
Возвращаясь обратно утром чуть свет, он вновь увидел на отвале часового. На
этот раз солдат, наверное, его заметил.
Этьен продолжал идти, думая о солдатах, взятых из народа, которых вооружают
против народа же. Как легко было бы
достигнуть победы, если бы армия сразу стала на сторону революции! Для этого
достаточно, чтобы рабочие и крестьяне,
находящиеся в казармах, помнили о своем происхождении. То была величайшая
опасность, великий ужас: дрожь охватывала
буржуазию, когда она думала о возможном разложении в войсках. Не пройдет и двух
часов, как она будет сметена,
истреблена со всеми радостями и мерзостями своей неправедной жизни. Уже
поговаривали о том, что целые полки заражены
идеями социализма. Правда ли это? Наступит ли наконец время справедливости в
ответ на патроны, розданные буржуазией?
И в душе молодого человека уже рождалась новая надежда: полк, охраняющий шахты,
перейдет на сторону бастующих,
расстреляет всю Компанию в полном составе и передаст копи в руки углекопов.
Тут только Этьен заметил, что взбирается на отвал. Голова его гудела от
дум. Почему бы ему не заговорить с солдатом?
Он узнает его мысли. Он продолжал приближаться с равнодушным видом, как бы
разыскивая на свалке старые обрубки на
дрова.
Часовой стоял неподвижно.
- Здорово, товарищ! Вот собачья погода! - заговорил наконец Этьен. -
Пожалуй, скоро и снег пойдет.
Солдатик был щуплый, белобрысый, с добродушным бледным лицом, весь в
веснушках. Одетый в шинель, он был
неловок, как всякий новобранец.
- Так точно, все может быть, - пробормотал он.
И, подняв голубые глаза, он посмотрел на белесое небо, на дымную зарю, на
свинцовую утреннюю муть, висевшую над
далью равнины.
- Что за дурачье! Заставляют человека тут торчать, когда холод до костей
пробирает! - продолжал Этьен. - Точно ждут
врагов!.. Здесь всегда такой ветер!
Солдатик дрожал, но не жаловался.
Неподалеку находилась, правда, землянка, в которой дед Бессмертный
укрывался в ночную непогоду; но приказ был дан
оставаться наверху отвала, и солдат стоял неподвижно, хотя руки у него до того
закоченели, что он даже не чувствовал
ружья. Он был одним из шестидесяти постовых, охранявших Воре, и так как этот
жестокий караул приходилось нести часто,
то он уже однажды чуть не отморозил себе ноги. Но служба требовала этого, и он
покорялся, отупев от слепого подчинения;
на вопросы Этьена он бормотал что-то невнятное, как ребенок, которого клонит ко
сну.
Целые четверть часа Этьен тщетно пытался навести его на разговор о
политике. Солдат отвечал: "так точно", "никак нет",
но видно было, что он ничего не понимает, товарищи говорили, что капитан у них
республиканец; сам он в этом ничего не
смыслит, ему все равно. Скомандуют: "Стрелять!" - будет стрелять, а то накажут.
Рабочий слушал, и в нем накипала ненависть - ненависть народа к армии, к
своим же братьям, которым подменили сердце,
напялив на них красные штаны.
- А как вас зовут?
- Жюль.
- Откуда вы?
- Оттуда, из Плогофа.
Он указал рукою куда-то вдаль. Он знал только, что это в Бретани, больше
ничего. Его бледное, невзрачное лицо
оживилось, он приободрился и стал смеяться.
- У меня там мать и сестра. Небось, ждут не дождутся меня. Эх, да только
долго еще... Когда я уезжал, они обе провожали
меня до самого Пон-л'Аббе. Мы взяли лошадь у Лепальмеков, она чуть не поломала
себе ноги на косогоре возле Одьерна.
Свояк Шарль поджидал нас и приготовил горячую колбасу, но бабы так шибко
плакали, что кусок в горло не лез. О господи,
господи! И далеко же наши места!
На глазах у него показались слезы, но он продолжал смеяться. Плогофские
пустоши, дикий мыс Раз, где вечно бушуют
бури, представлялись ему залитыми солнцем, розовыми от цветущего вереска.
- Как вы думаете, - спросил он, - отпустят меня через два года на побывку,
на месяц, если у меня не будет взысканий?
Тогда Этьен заговорил о Провансе, откуда его увезли ребенком. Наступал
день. С мутного, сизого неба хлопьями начал
падать снег. Вдруг Этьен заметил Жанлена, пробиравшегося в кустарнике, и сразу
встревожился; мальчишка был изумлен,
увидав его наверху; он знаками подзывал Этьена. Что он, в самом деле, задумал
брататься с солдатами, что ли? На это
понадобятся годы и годы. Неудавшаяся попытка приводила Этьена в отчаяние, как
будто он мог рассчитывать на успех. Но
внезапно он понял, что хочет сказать ему Жанлен: сейчас будет сменяться караул.
И Этьен отошел; он спешил скрыться в
свое ре- кийярское убежище. Сердце его сжалось при мысли, что все потеряно.
Мальчик вприпрыжку бежал возле него и
ругал этого негодного вояку, - наверно, вызвал караул, чтобы в них стрелять.
А Жюль все стоял неподвижно наверху отвала, устремив взгляд на падающий
снег. Приближался сержант со сменой.
Раздался обычный оклик:
- Кто идет?.. Пароль!
Послышались тяжелые шаги уходящих, они раздавались, словно в покоренной
стране. День наступал, но жизнь в рабочих
поселках не начиналась; озлобленные углекопы, придавленные сапогом военщины,
упорно молчали.
Уже два дня шел снег; он перестал только на третье утро. Сильная стужа
сковала необозримую гладь; весь этот темный
край, с черными дорогами, домами и деревьями, покрытыми угольной пылью, стал
белым, необычайно белым, и казался
бесконечным. Занесенный снегом поселок Двухсот Сорока словно исчез. Не дымилось
ни одной трубы, не нагревались
толстые черепицы домов, холодных, как придорожные камни. Поселок был похож на
белую каменоломню; на фоне снеговой
равнины он казался вымершей деревней, покрытой белым саваном. И только
проходившие по улицам патрули оставляли на
снегу грязные следы.
Накануне Маэ сожгли последний уголь; сейчас, в эту страшную погоду, когда
даже воробьи не могли найти себе ни
былинки, и думать нечего было о том, чтобы идти на отвал за кусками угля.
Альзира, упорно продолжившая рыться руками в
снегу, разыскивая уголь, заболела и теперь была при смерти. Мать завернула ее в
лохмотья старого одеяла и ждала доктора
Вандерхагена; она бегала к нему уже два раза, но не заставала дома; прислуга
обещала, однако, что господин доктор
непременно зайдет в поселок еще до сумерек. Мать дожидалась его, стоя у оюна;
маленькая больная захотела встать и
дрожала от озноба, сидя на стуле возле остывшей печи и воображая, что тут всетаки
теплее. Напротив нее дремал дед
Бессмертный; ноги у него опять болели. Ни Ленора, ни Анри не возвращались домой;
они вместе с Жанленом бродили по
дорогами просили милостыню. Один Маэ прохаживался взад и вперед по опустевшей
комнате, всякий раз ударяясь о стену,
словно отупевший зверь, который уже не узнает своей клетки. Керосин весь вышел;
но снег сверкал такой белизной, что
освещал комнату своим отблеском, несмотря на наступившую темноту.
Послышался стук сабо, и через минуту жена Левака порывисто распахнула
дверь; еще на пороге она вне себя от гнева
закричала жене Маэ:
- Так, значит, это ты говоришь, будто я брала со своего жильца двадцать су
за то, чтобы с ним спать!
Та пожала плечами.
- Отстань, ничего я не говорила... Прежде всего, кто тебе об этом
рассказал?
- Мне говорили, что это сказала ты, а кто говорил - не твое дело... Ты даже
уверяла, будто хорошо слышала за
перегородкой, как мы проделывали всякие мерзости, и что у нас накопилось много
грязи, потому что я вечно валяюсь... А ну,
повтори, повтори, что ты этого не говорила, ну-ка!
Из-за непрестанной болтовни женщин каждый день вспыхивали перебранки,
особенно среди семей, живших бок о бок;
ссоры и примирения происходили чуть не ежечасно. Но никогда еще злобное
раздражение не достигало такой силы. С начала
забастовки голод усугублял обиды, люди ощущали потребность во взаимных
столкновениях. Объяснение между двумя
кумушками кончалось дракой мужей.
Левак подоспел вовремя; он тащил за собой Бутлу.
- Вот он, куманек, пусть порасскажет, платил ли он моей жене двадцать су,
чтобы спать с ней.
Жилец, смущенно ухмыляясь в бороду, упирался и, заикаясь, повторял:
- Нет, этого... нет, никогда, ничего подобного!
Левак сразу встал в угрожающую позу и поднес кулак к самому носу Маэ.
- Знаешь, я этого дела не оставлю! Твоей бабе надо все ребра переломать...
Значит, да веришь тому, что она сказала?
- Ох ты, дьявол! - воскликнул Маэ, угнетение которого перешло в ярость. -
Это еще что за сплетни? Мало вам несчастий?
Убирайся к чертям, или я тебя изобью!.. Прежде всего, кто распустил слух, будто
это говорила моя жена?
- Кто? - Пьерронша, вот кто.
Маэ разразилась злобным смехом; обратясь к жене Левака, она сказала:
- Ах, так это Пьерронша!.. Ладно! Я могу сказать тебе, что она мне
говорила. Да! Она мне говорила, будто ты спишь с
обоими своими сразу, одного кладешь под себя, а другого на себя!
После этого уже ишак нельзя было столковаться. Все точно взбесились. Леваки
в ответ выложили Маэ все, что жена
Пьеррона говорила на их счет: и Катрину-то они продали, и все, вплоть до
малышей, заразились дурной болезнью, которую
занес им Этьен из "Вулкана".
- Так она и сказала, так она и сказала? - рычал Маэ. - Ладно! Я сам туда
пойду, и если только она сознается, что болтала, я
ей съезжу по харе.
Он бросился на улицу; Леваки за ним в качестве свидетелей. Бутлу, питавший
отвращение к ссорам, украдкой вышел.
Распаленная объяснениями, Маэ тоже хотела было выйти, но ее удержал стон
Альзиры. Она натянула одеяло на дрожащее
тельце девочки и снова стала у окна, глядя вдаль.
А доктор все не приходил!
У двери Пьерронов Маэ и Леваки встретили Лидию, которая топталась в снегу.
Дом был заперт; сквозь щель ставни
виднелась полоска света. Сначала девочка смущенно отвечала на расспросы: нет,
отца дома нет, он пошел в прачечную
навстречу старухе Прожженной помочь ей довести узел с бельем. Тут она запнулась
и не хотела говорить, чем занята ее мать.
Наконец она, злорадно улыбаясь, выболтала все: мать выставила ее за дверь,
потому что у нее г-н Дансарт и Лидия мешает
им разговаривать. Дансарт с самого утра разгуливал по поселку в сопровождении
двух жандармов; он вербовал рабочих,
оказывал давление на более слабых и повсюду возвещал, что, если к понедельнику
углекопы не выйдут на работу в Воре,
Компания наймет бельгийцев. А с наступлением темноты, увидав, что жена Пьеррона
одна, Дансарт отослал жандармов; сам
же отправился к ней выпить стаканчик можжевеловой водки, сидя у жаркого камина.
- Шш! Тише, надо на них поглядеть, - прошептал Левак, похотливо
посмеиваясь. - Мы тут же и объяснимся... Пошла вон,
негодница!
Лидия отошла на несколько шагов, а Лезак приник к щели в ставне. Смех душил
его, он изогнулся и весь трясся. В свою
очередь, заглянула и жена Левака; но она, корчась, словно от боли в животе,
заявила, что ей противно, Маэ оттолкнул ее и
хотел тоже посмотреть: он нашел, что такое зрелище дорого стоит. И они снова по
очереди принялись глядеть в щелку, как
на представление. Комната, где все так и блестело чистотой, освещалась ярким
пламенем камина; на столе стояли печенье,
бутылки и стаканы - словом, было настоящее пиршество. А то, что они увидали
внутри, привело мужчин в сильнейшее
возбуждение; в другое время они потешались бы над этим с полгода. Забавно было
смотреть, как она лежит, задрав юбки, а
он с нею возится. Черт возьми! Разве это не свинство - устраивать себе такую
забаву в теплой комнате, предварительно
подкрепившись, в то время как у товарищей нет ни корки хлеба, ни крупицы угля?
- А вот и папа! - воскликнула Лидия, удирая.
Пьеррон спокойно возвращался из прачечной с узлом белья на плече. Маэ
тотчас приступил к нему с допросом:
- Послушай, мне передавали, что твоя жена говорит, будто я продал Катрину и
будто у нас в доме все заразились дурной
болезнью... Ну, а скажи-ка ты, сколько платит твоей жене господин, который ее
сейчас мнет?
Пьеррон остановился как вкопанный, ничего не понимая. Тем временем жена
Пьеррона, перепуганная доносившимися
криками, приотворила дверь, чтобы узнать, в чем дело. Она стояла вся красная, с
расстегнутым лифом; юбка на ней все еще
была задрана и заткнута за пояс; в глубине комнаты Дансарт поспешно надевал
штаны. Главный штейгер обратился в
бегство, опасаясь, как бы история не дошла до директора. Поднялся страшный
скандал, послышались хохот, гиканье и брань.
- Ты всегда рассказываешь про других, что они живут в грязи! - кричала
Левак, обращаясь к жене Пьеррона. - Не
удивительно, что ты чистенькая, - ведь ты путаешься с начальством.
- Хороша, нечего сказать! - подхватил Левак. - И эта шлюха еще смеет
говорить, будто моя жена живет и со мной и с
жильцом, будто она кладет одного под себя, а другого на себя... Да, да, мне
передавали, что ты это сказала.
Но Пьерронша успокоилась и смело давала отпор ругательствам; она с
презрением относилась ко всем, хорошо зная, что
она красивее и богаче всех в поселке.
- Что хотела, то и сказала... Оставьте меня в покое! Какое вам дело до
меня, завистники вы этакие!.. Вас зло берет, что мы
кладем деньги в сберегательную кассу! Убирайтесь, убирайтесь. Можете говорить,
что вам угодно. Мой муж прекрасно
знает, по какому делу у нас был господин Дансарт.
Пьеррон и в самом деле стал возмущаться и защищать жену. Ссора приняла
другой оборот: его называли продажным,
шпиком, цепным псом при Компании, обвиняли в том, что он, запершись у себя,
обжирается лакомыми кусками, которыми
начальство платит ему за его предательство. Пьеррон возражал и говорил, будто
Маэ подсунул ему под порог подметное
письмо, где были изображены скрещенные мертвые кости с кинжалом наверху. И, как
всегда, ссора, начатая женщинами,
закончилась дракой между мужьями: голод приводил в исступление даже самых
незлобивых. Маэ и Левак с кулаками
набросились на Пьеррона; пришлось их разнимать.
Когда старуха Прожженная вернулась из прачечной, она увидела, что у ее зятя
кровь так и хлещет из носа. Узнав, в чем
дело, она только сказала:
- Эта свинья меня позорит.
Улица опустела; на белом снегу не было видно ни единой тени; поселок опять
погрузился в мертвенную тишь, изнывая от
голода и холода.
- А доктор? - спросил Маэ, запирая за собой дверь.
- Не приходил, - ответила жена, все еще стоя у окошка.
- Дети вернулись?
- Нет, не вернулись.
Маэ снова стал ходить, тяжело ступая, из угла в угол, словно загнанный бык.
Дед Бессмертный, так и застывший на стуле,
даже не поднял головы. Альзира тоже ничего не говорила и только старалась не
дрожать, чтобы не огорчать родных.
Несмотря на то, что девочка терпеливо переносила страдания, она по временам так
сильно вздрагивала, что ее тощее
горбатое тельце вздымалось под одеялом; большие, широко раскрытые глаза смотрели
в потолок, на котором лежал слабый
отсвет белоснежных садов, освещая комнату, словно сияние луны.
Пришли последние времена, - дом опустел, все шло к окончательной развязке.
Холст с матрацев отправился к
старьевщику вслед за волосом, которым они были набиты; затем наступил черед
простынь, белья - словом, всего, что можно
было продать. Однажды вечером продали за два су носовой платок деда. В нищей
семье горько оплакивали каждую вещь, с
которой приходилось расставаться; и мать до сих пор со слезами вспоминала, как
она однажды унесла обернутую юбкой
розовую картонную коробочку, давнишний подарок мужа; она сокрушалась об этой
коробочке, словно о ребенке, которого
пришлось подкинуть. Маэ продали все дочиста; оставалась разве только собственная
шкура, да и та была так потрепана, так
ободрана, что за нее никто не дал бы и гроша. Они даже не пытались найти какойнибудь
выход; они знали, что больше нет
ничего, наступил конец; им не на что больше рассчитывать, в доме не будет ни
свечи, ни угля, ни картошки. Они ждали
смерти и жалели только детей; их огорчала ненужная жестокость: зачем было
доводить ребенка до такой болезни, раз ему все
равно суждено погибнуть.
- Наконец-то, - проговорила Маэ.
Мимо окна прошла черная тень. Дверь отворилась. Но это был вовсе не доктор
Вандерхаген; они узнали нового
священника, аббата Ранвье. Он, видимо, не удивился, попав в этот мертвый дом без
света, без огня, без хлеба; он уже успел
побывать в трех соседних квартирах. Аббат переходил из дома в дом, набирая
добровольцев, подобно Дансарту с его
жандармами; войдя в комнату, он сейчас же заговорил лихорадочным, голосом
фанатика:
- Отчего вы не пришли к обедне, чада мои? Вы нехорошо поступаете; только
одна церковь и может вас спасти... Обещайте
же, что вы придете в следующее воскресенье.
Маэ посмотрел на него и, не сказав ни слова, снова принялся мерить комнату
тяжелыми шагами. За него ответила жена:
- А зачем ходить в церковь, господин аббат? Разве господь не издевается над
нами? Поглядите, чем виновата моя
малютка, которую так и трясет озноб? Мало у нас и без того горя? Так нет,
случилось, что она захворала, да еще в такое
время, когда я даже не могу дать ей выпить чего-нибудь горячего.
Тогда священник, стоя, произнес целую проповедь. Он воспользовался для
своей речи забастовкой, этим ужасным
бедствием, главной причиной которого был отчаянный голод; он говорил с пылом
миссионера, проповедующего дикарям во
славу своей религии. Он говорил, что церковь стоит за бедных и что настанет
день, когда восторжествует справедливость и
божий гнев поразит беззаконие богатых. И день этот скоро воссияет, потому что
богатые возомнили себя равными богу; они
нечестиво захватили власть и желают править без божьей помощи. Но если рабочие
хотят добиться справедливого раздела
земных благ, они должны сейчас же ввериться священникам, подобно тому, как после
смерти Христа нищие и смиренные
объединились вокруг апостолов. Какую силу имел бы папа, какою ратью располагало
бы духовенство, если бы ему были
подчинены несметные толпы тружеников! Мир в одну неделю очистился бы от злодеев,
недостойные властители были бы
изгнаны, и наконец наступило бы истинное царствие божие; всякий получал бы
вознаграждение по своим заслугам, закон
труда утвердил бы всемирное счастье.
Маэ слушала его, и ей казалось, что это говорит Этьен, который осенними
вечерами возвещал скорый конец всем
бедствиям. Только она всегда с недоверием относилась к сутанам.
- Все, что вы нам рассказываете, очень хорошо, господин аббат, -
проговорила она, - но это, верно, оттого, что вы не в
ладах с буржуа.
...Закладка в соц.сетях
