Жанр: Драма
Деньги
...строфы, надеясь вернуть свои деньги.
При этом имени Каролина немного побледнела, но Жордан, ничего не
знавший о соперничестве двух женщин, продолжал:
- Не знаю, почему она сошлась с ним. Может быть, она думала, что,
благодаря своим связям в газетном мире, он будет сообщать ей нужные
сведения. А возможно, что она докатилась до него в силу самих законов
падения - спускаясь все ниже и ниже. Мне часто приходилось наблюдать, что
в азарте игры есть какой-то разрушающий фермент, который подтачивает и
растлевает все, который самых самолюбивых, самых благородных людей
превращает в отребье человечества, в отбросы, годные для помойных ям...
Так или иначе, но если этот каналья Жантру не забыл пинков, которыми,
говорят, угощал его отец баронессы, когда в былые дни он приходил к нему
попрошайничать, то сейчас он хорошо отомстил. Я сам, завернув как-то в
редакцию, чтобы попытаться получить жалованье, слишком поспешно отворив
дверь, налетел на бурное объяснение и собственными глазами видел, как
Жантру с размаху бил баронессу по лицу... Да, этот пьяница, погрязший в
алкоголе и разврате, колотил, как грубый извозчик, эту светскую даму!
Каролина остановила его жестом, выражавшим страдание: ей казалось, что
брызги этой грязи попадают и на нее.
Уходя, Марсель ласково сжала ее руку:
- Вы только не подумайте, сударыня, - мы пришли не для того, чтобы
сказать вам что-нибудь неприятное. Наоборот, Поль всегда защищает
господина Саккара.
- Еще бы! - вскричал молодой человек. - Он всегда был расположен ко
мне. Я никогда не забуду, как он избавил нас от этого ужасного Буша. И
потом, это все-таки очень сильный человек. Когда вы его увидите, сударыня,
пожалуйста, передайте, что "юная чета" все так же благодарна ему.
Когда Жорданы ушли, Каролина с безмолвным гневом покачала головой.
Благодарна - за что? За разорение Можандров? Жорданы, так же как Дежуа,
ушли со словами оправдания и с добрыми пожеланиями. А ведь они-то знали
истинное положение вещей! Этот писатель, побывавший в мире финансов и
исполненный такого великолепного презрения к деньгам, был в курсе всего
происходившего. В ней накапливалось, в ней росло возмущение. Нет, простить
невозможно, грязь слишком глубока. Пощечина, которую дал Жантру баронессе,
это еще недостаточное мщение. И во всем этом разложении виноват Саккар.
В этот день Каролина собиралась пойти к Мазо за некоторыми документами,
чтобы приложить их к делу брата. Кроме того, ей хотелось выяснить, как он
будет держать себя, в случае если защита вызовет его в качестве свидетеля.
Свидание было назначено только на четыре часа, после биржи, и, оставшись,
наконец, одна, Каролина провела более полутора часов, разбирая справки,
которые уже успела достать. Она начинала ориентироваться в этой груде
развалин. Так на другой день после пожара, когда дым рассеялся и пепелище
погасло, человек роется в обломках, упорно надеясь найти золото
расплавившихся драгоценностей. Прежде всего она задала себе вопрос: куда
могли деваться деньги? Исчезли двести миллионов, и если карманы одних
опустели, то карманы других неминуемо должны были наполниться. Между тем
было очевидно, что понижатели загребли не всю эту сумму, добрая треть
утекла неизвестно куда. Можно подумать, что в дни катастроф деньги уходят
на бирже прямо в землю; они исчезают, они прилипают ко всем рукам. Должно
быть, один только Гундерман положил себе в карман около пятидесяти
миллионов. За ним шел Дегремон - от двенадцати до пятнадцати миллионов.
Называли еще маркиза де Боэна, классический прием которого еще раз
увенчался успехом: проиграв на повышении у Мазо, он отказался платить
разницу, тогда как с Якоби, у которого он выиграл на понижении, он получил
около двух миллионов. Но на этот раз Мазо, обезумевший от потерь,
пригрозил, что предъявит ему иск, хотя и знал, что маркиз, как самый
обыкновенный жулик, перевел свое имущество на имя жены. Впрочем, почти все
члены правления Всемирного банка отхватили себе порядочный куш, - одни,
подобно Гюре и Кольбу, реализуя по самому высокому курсу, до краха, другие
- подобно маркизу и Дегремону, изменнически перейдя в лагерь понижателей.
Не говоря о том, что на одном из последних заседаний, когда Общество было
уже в отчаянном положении, совет правления предоставил каждому из своих
членов кредит на сто с лишком тысяч франков. И наконец, судя по слухам,
биржевые маклеры Деларок и Якоби, игравшие за свой счет, выиграли
кругленькие суммы, которые, впрочем, уже успели поглотить две бездонные
пропасти: у первого - страсть к женщинам, а у второго - страсть к игре.
Говорили также, что Натансон сделался одним из царьков кулисы благодаря
барышу в три миллиона франков, которые он получил, играя на понижение для
себя и на повышение для Саккара. Несмотря на это, он несомненно разорился
бы, так как очень много покупал для Всемирного банка, который уже не мог
оплатить своих покупок, но ему необыкновенно повезло: вся кулиса целиком
была признана неплатежеспособной, и ей скостили все ее долги, более ста
миллионов. Счастливчик и хитрец этот маленький Натансон! И все
одобрительно улыбались, говоря об этой афере: разве плохо получить то, что
выиграл, и не заплатить того, что проиграл!
И все-таки цифры оставались неясными, Каролине не удавалось точно
установить сумму барышей, так как биржевые операции происходят в полном
секрете и биржевые маклеры строго соблюдают профессиональную тайну. Ей не
удалось бы узнать что-либо, даже и заглянув в записные книжки, так как
маклеры не записывают там имена клиентов. Поэтому она тщетно пыталась
выяснить, какую сумму мог увезти с собой Сабатани, исчезнувший вслед за
последней ликвидацией. И это тоже было для Мазо жестокой потерей. Обычная
история: подозрительный клиент представляет небольшое обеспечение в
две-три тысячи и вначале принимается с недоверием; играя благоразумно
первые несколько месяцев, он завоевывает дружбу маклера, успевшего забыть
о недостаточности гарантии, и сбегает на другой день после какой-нибудь
разбойничьей проделки. Мазо собирался поднять вопрос об исключении
Сабатани с биржи, как он когда-то исключил Шлоссера, мошенника из той же
шайки, той неистребимой шайки, которая орудует на бирже, как в прежние
времена бандиты орудовали в лесу. Но этот левантинец с бархатными глазами,
этот итальянец с примесью восточной крови, о необычайных свойствах
которого с любопытством перешептывались женщины, отправился разбойничать
на биржу одной из иностранных столиц, по слухам - берлинскую, ожидая,
чтобы о нем забыли на парижской бирже, и надеясь еще вернуться сюда и
снова при всеобщем попустительстве начать свои мошенничества.
Затем Каролина составила перечень бедствий. Крушение Всемирного банка
было одной из тех ужасных катастроф, которые подрывают благополучие целого
города. Не осталось ничего крепкого и прочного, появились трещины и в
соседних предприятиях, каждый день приносил с собой новый крах. Банки
лопались один за другим со страшным грохотом, как падают вдруг фасады
домов, устоявшие после пожара. И, прислушиваясь к этому грохоту обвалов,
все в безмолвном унынии спрашивали себя, когда же, наконец, остановится
это разрушение. Что касается Каролины, то ее не столько тревожила судьба
унесенных бурей банкиров, обществ, людей и предприятий из поверженного
мира финансов, сколько участь всех этих бедняков - разорившихся
акционеров, даже спекулянтов, которых она знала и любила. После поражения
она начала считать дорогих ей мертвецов. И среди них оказались не только
бедняга Дежуа, глупые и жалкие Можандры, грустные и трогательные госпожи
де Бовилье. Ее взволновала еще и другая драма - банкротство фабриканта
шелка Седиля, объявленное накануне. Наблюдая за его деятельностью в
совете, она сказала как-то, что это единственный из его членов, которому
можно доверить десять су, и считала его самым порядочным человеком на
свете. Какая ужасная вещь эта страсть к игре! Человек, честно трудившийся
тридцать лет, чтобы основать одну из самых солидных фирм Парижа, меньше
чем за три года расшатал ее, подточил до такой степени, что она сразу
рассыпалась прахом! Как горько он должен был сожалеть о прежних трудовых
днях, когда он еще верил в возможность медленно и постепенно составить
себе состояние! Первый же случайный выигрыш внушил ему презрение к этим
медленным усилиям. Его погубила мечта за один час добыть на бирже миллион,
требующий всей жизни честного коммерсанта! И биржа унесла все, несчастный
был сражен, повергнут. Неспособный и недостойный вновь взяться за дела, он
остался с сыном, которого нищета могла превратить в мошенника: этот
Гюстав, кутила и бездельник, делавший от сорока до пятидесяти тысяч
франков долга в год, был уже скомпрометирован в скверной истории с
векселями, подписанными на имя Жермены Кер. Был и еще один бедняга, участь
которого огорчала Каролину, - комиссионер Массиас. Одному богу было
известно, как она не любила этих посредников лжи и воровства, но она знала
его так близко, так ясно представляла себе, как он, с его большими
смеющимися глазами и видом доброго побитого пса, бегает по Парижу в
поисках нескольких мелких ордеров. Если на короткое мгновение он, наконец,
и счел себя одним из хозяев рынка, идя по стопам Саккара и сорвав удачу,
то как ужасно было упасть и, пробудившись от этого сна, очутиться на земле
с перебитыми руками и ногами! Он остался должен семьдесят тысяч франков и
заплатил их, хотя мог и не делать этого, сославшись на исключительный
случай, как многие другие. Заняв деньги у друзей, закабалив себя на всю
жизнь, он сделал эту благородную и бесполезную глупость - глупость, ибо
никто не оценил ее, а некоторые даже слегка пожимали плечами за его
спиной. Снова охваченный отвращением к своему грязному ремеслу, он
негодовал только на биржу, повторяя, что надо быть евреем, чтобы иметь там
успех, но покорился необходимости и остался на своем месте, все еще не
теряя надежды заполучить хороший куш, пока ему не изменили зоркие глаза и
быстрые ноги. Но особенное сострадание возбуждали в сердце Каролины
безвестные мертвецы, безыменные жертвы, не имеющие даже своей истории.
Таких был целый легион, и они лежали в кустах, ими устланы были заросшие
травой рвы; иные исчезли бесследно, раненые хрипели в агонии за каждым
стволом. Сколько ужасных немых трагедий, какая толпа мелких бедных рантье,
мелких акционеров, вложивших свои сбережения в одни и те же акции, -
ушедшие на покой швейцары; бледные старые девы, пестующие своих кошек;
провинциальные чиновники в отставке, ведущие размеренное существование
маньяков; сельские священники, раздавшие беднякам все, что у них было, все
эти жалкие существа с бюджетом в несколько су - столько-то на молоко,
столько-то на хлеб, - с бюджетом, таким точным и таким ограниченным, что
потеря двух су вызывает целый переворот! И вдруг - ничего, жизнь
искалечена, кончена, старые дрожащие руки, неспособные к труду, в ужасе
шарят во мраке; все эти смиренные и мирные существа разом обречены на все
ужасы нищеты. Около сотни отчаянных писем прибыли из Вандома, где сборщик
ренты Фейе еще усилил действие катастрофы, удрав из города. Являясь
хранителем денег и акций клиентов, поручавших ему вести операции на бирже,
он сам стал отчаянно играть; и вот, проиграв и не желая платить, он
скрылся, захватив бывшие у него на руках несколько сот тысяч франков и
оставив нищету и слезы на самых отдаленных фермах в окрестностях Вандома.
Катастрофа проникла и в бедные хижины. Как после жестоких эпидемий, самыми
жалкими жертвами оказались люди с небольшими сбережениями, мелкая сошка, и
разве только их детям удастся в будущем восстановить свое благосостояние
после долгих лет тяжелого труда.
Наконец Каролина отправилась к Мазо; идя пешком по направлению к
Банковской улице, она думала о непрерывных ударах, падавших на биржевого
маклера в течение последних двух недель. Триста тысяч франков у него украл
Фейе; Сабатани оставил ему неоплаченный счет почти на шестьсот тысяч;
маркиз де Боэн и баронесса Сандорф отказались уплатить разницу более чем в
миллион; банкротство Седиля отняло у него почти такую же сумму; не говоря
уже о восьми миллионах, которые задолжал ему Всемирный банк, тех восьми
миллионах, которые он перевел репортом Саккару, - ужасная потеря,
бездонная пропасть, которая должна была с часу на час поглотить его на
глазах у взволнованной, ожидающей биржи. Слух о катастрофе уже дважды
разносился по городу. И недавно, подобно капле, переполнившей чашу, к
этому яростному преследованию судьбы присоединилось последнее несчастье:
два дня назад был арестован конторщик Флори, уличенный в растрате ста
восьмидесяти тысяч франков. Требования мадемуазель Шюшю, бывшей маленькой
статистки, худенькой стрекозы парижских тротуаров, постепенно
увеличивались; вначале дешевые прогулки, потом квартирка на улице
Кондорсе, потом драгоценности, кружева... Этого несчастного пылкого юношу
погубил его первый выигрыш в десять тысяч франков после Садовой; шальные
деньги, так быстро нажитые, так быстро прожитые, потянули за собой
необходимость в новых и новых суммах, уходивших в горячке страсти на
12
Следствие велось так медленно, что через семь месяцев после ареста
Саккара и Гамлена дело все еще не было назначено к слушанию. В середине
сентября, в понедельник, Каролина, посещавшая брата два раза в неделю,
собиралась в Консьержери к трем часам. Она никогда не произносила имени
Саккара и уже раз десять отвечала решительным отказом на настоятельные
просьбы навестить его. Для нее, застывшей в своем стремлении к
справедливости, он больше не существовал. Она все еще надеялась спасти
брата и в дни свиданий приходила к нему веселая, счастливая тем, что может
рассказать ему о своих последних попытках и принести большой букет его
любимых цветов.
В этот понедельник, утром, когда она составляла букет из красной
гвоздики, к ней пришла старуха Софи, служанка княгини Орвьедо, и сказала,
что княгиня просит ее немедленно зайти к ней. Удивленная и даже
обеспокоенная, Каролина поспешно поднялась наверх. Она уже несколько
месяцев не виделась с княгиней, так как сразу после краха Всемирного банка
отказалась от должности секретаря Дома Трудолюбия. Теперь она лишь изредка
бывала на бульваре Бино - единственно для того, чтобы повидать Виктора;
мальчик как будто подчинился суровой дисциплине дома и ходил теперь с
опущенными глазами, но левая щека, бывшая у него толще правой и
оттягивавшая рот книзу, придавала его лицу все то же насмешливое и
жестокое выражение. У Каролины сразу возникло предчувствие, что ее
вызывают по поводу Виктора.
Княгиня Орвьедо была, наконец, разорена. Каких-нибудь десяти лет
оказалось для нее достаточно, чтобы вернуть беднякам триста миллионов -
наследство князя, укравшего их из карманов легковерных акционеров. Если
вначале ей понадобилось пять лет, чтобы истратить на безрассудную
благотворительность первые сто миллионов, то остальные двести миллионов ей
удалось промотать за четыре с половиною года на еще более безумную роскошь
основанных ею учреждений. К Дому Трудолюбия, к Яслям св.Марии, к
Сиротскому дому св.Иосифа, к богадельне в Шатильоне и к больнице в
Сен-Марсо прибавились теперь образцовая ферма в окрестностях Эвре, две
детские санатории на берегу Ламанша, второе убежище для престарелых в
Ницце, странноприимные дома, рабочие поселки, библиотеки и школы во всех
концах Франции, не считая крупных вкладов в пользу уже существующих
благотворительных учреждений. Это было проявление все того же желания
возместить отнятое, но возместить по-царски, не куском хлеба, брошенным
беднякам из жалости или из страха, нет - она хотела дать благосостояние и
избыток, дать все блага мира маленьким людям, у которых нет ничего, слабым
людям, которых сильные лишили их доли счастья, словом, широко открыть
дворцы богачей для нищих с большой дороги, чтобы те тоже могли спать на
шелку и есть на золотой посуде. В течение десяти лет не прекращался этот
дождь миллионов: мраморные столовые, веселые светлые спальни, здания,
монументальные как Лувр, сады с редкими растениями. Десять лет
производились громадные работы посреди невероятной возни с подрядчиками и
с архитекторами, и вот теперь княгиня была счастлива, вполне счастлива -
отныне руки ее чисты, у нее не осталось ни сантима. Мало того, она даже
умудрилась недоплатить по каким-то счетам несколько сот тысяч франков,
причем ни ее поверенному, ни нотариусу не удавалось набрать нужную сумму
из последних крох этого колоссального состояния, пущенного по ветру
благотворительности. И объявление над воротами возвещало о продаже
особняка - последний взмах метлы, который должен был уничтожить все следы
проклятых денег, собранных в грязи и крови финансового разбоя.
Старуха Софи, ожидавшая Каролину наверху, провела ее к княгине. Софи
яростно ворчала по целым дням. Ох! Она давно это предсказывала - хозяйка
кончит тем, что умрет на соломе. Не лучше ли ей было снова выйти замуж и
иметь детей от второго мужа, раз она только и любит, что детей! Софи
беспокоилась не о себе, ей не на что было пожаловаться: она давно уже
получила ренту в две тысячи франков и теперь доживет свой век на родине,
около Ангулема. Но она не могла спокойно думать о том, что ее госпожа не
оставила себе даже нескольких су, необходимых на хлеб и на молоко,
которыми она теперь питалась. Из-за этого они постоянно ссорились. Княгиня
улыбалась своей ангельской, исполненной надежды улыбкой и отвечала, что
скоро ей не нужно будет ничего, кроме савана, так как в конце месяца она
уйдет в монастырь, где ей давно уже приготовлено место, - в монастырь
кармелиток, отделенный каменной стеной от всего мира. Покой, вечный покой!
Каролина увидела княгиню такою, какой она привыкла ее видеть в течение
этих четырех лет. В неизменном черном платье, с волосами, спрятанными под
кружевной косынкой, княгиня, несмотря на свои тридцать девять лет, была
еще красива, но ее круглое лицо с жемчужными зубами пожелтело и увяло,
словно после десяти лет затворничества. Тесная комната, похожая на кабинет
провинциального стряпчего, была более чем когда-либо завалена бумажным
хламом - планами, записками, счетами, целой грудой бумаг, исписанных для
того, чтобы быстрей пустить по ветру триста миллионов.
- Сударыня, - неторопливо сказала княгиня своим мягким голосом, который
уже не мог задрожать от какого бы то ни было волнения, - я хочу сообщить
вам одну вещь, которую узнала сегодня утром. Речь идет о Викторе, о
мальчике, помещенном вами в Дом Трудолюбия... У Каролины мучительно
забилось сердце. Ах, этот несчастный ребенок... Узнав о существовании сына
еще за несколько месяцев до своего ареста, отец, несмотря на все обещания,
так и не удосужился повидать его. Что с ним теперь будет? И, запрещая себе
вспоминать о Саккаре, она все же невольно думала о нем, постоянно
беспокоясь за своего приемыша.
- Вчера произошел ужасный случай, - продолжала княгиня, - произошло
преступление, которое ничем нельзя загладить.
И своим бесстрастным тоном она рассказала чудовищную историю. Три дня
назад Виктор попросился в лазарет, ссылаясь на невыносимые головные боли.
Правда, врач почуял, что ленивый мальчик притворяется, но у того
действительно часто бывали сильные приступы невралгии. И вот вчера днем
Алиса де Бовилье пришла одна, без матери, в Дом Трудолюбия, чтобы помочь
дежурной сестре составить опись лекарств аптечного шкафа, производившуюся
каждые три месяца. Аптечный шкаф стоял в комнате, отделявшей палату
девочек от палаты мальчиков, где в тот момент не было никого, кроме
Виктора, лежавшего в постели. Отлучившаяся на несколько минут сестра была
удивлена, когда, по приходе, не застала в комнате Алису, и, немного
подождав, начала разыскивать ее. Она удивилась еще больше, обнаружив, что
дверь в палату мальчиков была заперта изнутри. Что это могло значить? Ей
пришлось обойти кругом, по коридору, и она в ужасе застыла перед
представившимся ей страшным зрелищем: молодая девушка, полузадушенная, с
лицом, обвязанным полотенцем, заглушавшим ее крики, лежала на кровати;
платье ее было в беспорядке, открывая жалкую наготу худосочного девичьего
тела, изнасилованного, оскверненного со скотской грубостью. На полу
валялся пустой кошелек. Виктор исчез. По этим признакам можно было
восстановить все происшедшее. Должно быть, он позвал Алису, и та вошла в
комнату, чтобы подать стакан молока этому пятнадцатилетнему подростку,
волосатому, как взрослый мужчина; и вдруг чудовищное вожделение проснулось
в нем к этому хрупкому телу, к этой длинной шее; прыжок полуобнаженного
самца; девушка кричит, ей затыкают рот, она брошена, как тряпка, на
постель, изнасилована, ограблена; Виктор торопливо накидывает на себя
одежду и убегает. Но сколько тут еще было неясного, ошеломляющего, сколько
неразрешимых загадок! Почему никто ничего не слышал - ни шума борьбы, ни
криков о помощи? Как могло это ужасное дело произойти так быстро, в
какие-нибудь десять минут? А главное - каким образом Виктору удалось
скрыться, можно сказать испариться, не оставив никаких следов? После самых
тщательных поисков было точно установлено, что в приюте его нет. Должно
быть, он убежал через выходившую в коридор ванную комнату, где одно окно
открывалось на ряд спускавшихся уступами крыш, доходивших почти до самого
бульвара. Но опять-таки этот путь был очень опасен, трудно было поверить,
чтобы человек мог спуститься таким способом. Алису привезли к матери и
уложили в постель, истерзанную, ошеломленную, рыдающую, охваченную
жестокой лихорадкой.
Слушая этот рассказ, Каролина чувствовала, что вся кровь леденеет в ее
жилах. В ней проснулось одно воспоминание, ужаснувшее ее своим сходством с
этим чудовищным случаем: Саккар овладел когда-то несчастной Розали на
ступеньке лестницы и искалечил ей плечо в момент зачатия Виктора, на
перекошенном лице которого осталась как бы печать этого падения; и вот
теперь Виктор, в свою очередь, изнасиловал первую девушку, которую случай
поставил на его пути. Какая бесполезная жестокость! Эта кроткая девушка,
последний несчастный отпрыск вымирающего рода, собиралась посвятить себя
богу, так как не могла выйти замуж, как все другие. Был ли какой-нибудь
смысл в этой нелепой и страшной встрече? Зачем судьба столкнула эти два
существа?
- Я не собираюсь ни в чем упрекать вас, сударыня, - сказала в
заключение княгиня, - было бы несправедливо возлагать на вас малейшую
ответственность за случившееся, но ваш протеже поистине страшен.
И по какой-то невысказанной ассоциации она добавила:
- Нельзя безнаказанно жить в определенной среде... Меня тоже мучила
совесть, я чувствовала себя сообщницей, когда лопнул этот банк,
оказавшийся причиной стольких несчастий и стольких беззаконий. Да, мне не
следовало соглашаться, чтобы мой дом сделался гнездом подобных
гнусностей... Что делать, зло свершилось, дом будет очищен, а я - я уже не
существую, бог меня простит.
Бледная улыбка, вызванная мыслью о наконец-то осуществившейся надежде,
вновь появилась на ее губах. Она махнула рукой, как бы говоря, что
навсегда покидает мир: невидимая добрая фея скоро исчезнет.
Каролина схватила ее руки, сжимала, целовала их; потрясенная упреками
совести и глубоким состраданием, она бессвязно бормотала что-то:
- Напрасно вы оправдываете меня, я виновата... Несчастная девочка, я
хочу ее видеть, я бегу, я сейчас же бегу к ней...
И она ушла, а княгиня и старуха-нянька занялись укладкой вещей,
готовясь к отъезду, который должен был навсегда разлучить их на сороковом
году совместной жизни.
За два дня перед тем, в субботу, графиня де Бовилье решилась, наконец,
оставить свой особняк кредиторам. За последние полгода, с тех пор как она
перестала платить проценты по закладным, запутавшись в непосильных
расходах и живя под постоянной угрозой продажи с молотка, положение
сделалось невыносимым, и ее поверенный посоветовал ей бросить все и снять
квартиру: там она сможет жить, почти ничего не тратя, покамест он
постарается ликвидировать ее долги. Она, может быть, не согласилась бы на
это и упорно поддерживала бы достоинство своего имени, сохраняла бы
видимость богатства до тех пор, пока потолки не рухнули бы над ее головой,
похоронив под обломками остатки ее рода, если бы не новое несчастье,
которое окончательно ее сразило. Ее сын Фердинанд, последний из Бовилье,
ни к чему не пригодный молодой человек, всегда уклонявшийся от всякого
дела и ставший папским зуавом, чтобы только убежать от своей никчемности и
праздности, бесславно умер в Риме: он был до того худосочен, так плохо
переносил жгучее солнце, что даже не смог принять участие в сражении при
Ментане, так как схватил воспаление легких. И тогда графиня де Бовилье
ощутила внезапную пустоту; это было крушен
...Закладка в соц.сетях
