Жанр: Драма
Деньги
...осле того как вы закончите экспроприацию
отдельных мелких собственников, осуществите мечту вашего непримиримого
честолюбия, - а вы ведь стремитесь поглотить капиталы всего мира,
сделаться единственным банком, средоточием общественного достояния, не так
ли?.. О, что касается меня, то я просто восхищаюсь вами! Будь то в моей
власти, я предоставил бы вам полную свободу действий, потому что вы, как
гениальный предтеча, начинаете наше дело.
И он улыбнулся своей бледной, больной улыбкой, заметив глубокое
внимание собеседника, весьма удивленного его знакомством с текущими делами
и вместе с тем польщенного его тонкой похвалой.
- Но только, - продолжал Сигизмунд, - в то прекрасное утро, когда мы
экспроприируем вас для блага нации, заменив частные интересы общими,
превратив вашу огромную машину, выкачивающую чужое золото, в регулятор
общественного богатства, мы прежде всего уничтожим вот это.
Среди бумаг, лежавших на столе, он нашел су и высоко поднял его двумя
пальцами, словно обреченную жертву.
- Деньги! - вскричал Саккар. - Уничтожить деньги! Какое безумие!
- Мы уничтожим монету... Поймите же, металлические деньги не могут
иметь никакого места, никакого смысла в государстве, основанном на
принципе коллективизма. Мы заменим их бонами, которые будут служить
вознаграждением за труд, а если вы смотрите на деньги как на мерило
ценности, то у нас есть другое мерило, которое отлично заменит их, то,
которое мы получим, установив среднюю норму рабочего дня в наших
мастерских... Необходимо уничтожить их, эти деньги, - они маскируют
эксплуатацию рабочего и способствуют ей, позволяя обкрадывать его, сводя
его заработок к минимальной сумме, позволяющей ему только не умереть с
голода. Разве не ужасно это право распоряжаться деньгами, которое
увеличивает частные состояния, преграждает путь плодотворному обращению
ценностей, создает позорную власть, неограниченно господствующую над
финансовым рынком и общественным производством? В этом причина наших
кризисов, всей нашей анархии!.. Надо убить, убить деньги!
Но Саккар начал сердиться. Как? Не будет денег, не будет золота, не
будет этих сияющих звезд, озарявших его существование? Богатство всегда
воплощалось для него в ослепительном сверкании новеньких монет, льющихся
как весенний дождь, пронизанный солнцем, градом сыплющихся на землю, - в
грудах денег, в грудах золота, которое можно загребать лопатой,
наслаждаясь его блеском, его музыкой. И вот кто-то хочет уничтожить эту
радость, этот стимул жизни и борьбы!
- Эго нелепо! Просто нелепо!.. Этого не будет никогда, слышите,
никогда!
- Почему никогда? Почему нелепо?.. Разве члены одной семьи платят друг
другу деньги за взаимные услуги? Вы видите там лишь общие усилия и
обмен... Так для чего нам нужны будут деньги, когда общество превратится в
одну большую семью, основанную на принципе самоуправления?
- А я говорю вам, что это безумие!.. Уничтожить деньги! Да ведь деньги
- это сама жизнь! Тогда не останется ничего, решительно ничего!
Он шагал из угла в угол в крайнем возбуждении. И оказавшись перед
окном, он даже взглянул на площадь, как бы желая убедиться, что биржа
по-прежнему стоит на своем месте, ведь, чего доброго, этот опасный человек
уничтожит и ее одним дуновением. Нет, она все еще стояла там, но силуэт
ее, окутанный саваном дождя, был едва заметен в наступившей темноте -
бледный призрак биржи, готовый растаять в серой дымке.
- Впрочем, как глупо с моей стороны, что я спорю. Это невозможно... Ну
что ж, уничтожайте деньги, посмотрим, что из этого выйдет.
- Да! - проговорил Сигизмунд. - Все уничтожается, все меняет свою форму
и исчезает... Ведь мы уже видели однажды, как изменилась форма богатства,
когда земельная, удельная собственность - поля и леса - отступила на
задний план перед собственностью движимой, промышленной, перед рентами и
акциями, а теперь и они тоже преждевременно одряхлели, быстро
обесценились, так как процент все падает - это несомненно, и нормальные
пять процентов стали недостижимы. Следовательно, ценность денег
понижается-так почему же они не могут исчезнуть совсем, почему новая форма
богатства не сможет организовать общественные отношения? Вот эту-то
будущую форму богатства и принесут с собой наши трудовые боны.
Он погрузился в созерцание монеты, словно в его руке было последнее су
минувших столетий, случайно пережившее старое, давно умершее общество.
Сколько радостей и сколько слез видел этот жалкий кусочек металла! И при
мысли о вечном, о неутолимом человеческом вожделении его охватила грусть.
- Да, вы правы, - тихо продолжал он, - мы этого не увидим. Нужны годы и
годы... И потом, кто знает, достаточно ли сильна будет любовь к ближнему,
чтобы занять место эгоизма в организации общества... А ведь я надеялся на
более близкое торжество, мне так хотелось увидеть эту зарю справедливости!
Горькая мысль о мучившей его болезни на секунду прервала его слова.
Этот человек, отрицавший смерть, старавшийся ее не замечать, внезапно
протянул руку, словно отгоняя ее.
Но сейчас же покорился неизбежному.
- Я выполнил свою задачу. Если даже я не успею закончить труд о
переустройстве общества, о котором всегда мечтал, после меня останутся мои
заметки. Общество будущего должно быть зрелым плодом цивилизации; если не
сохранить того хорошего, что есть в соревновании и контроле, все рухнет...
Ах, как ясно я вижу теперь это общество, уже созданное, завершенное,
такое, каким я воздвиг его в долгие бессонные ночи! Все предусмотрено, все
решено. Вот, наконец, высшая справедливость, полное счастье. Оно здесь, на
бумаге, вычисленное с математической точностью, раз и навсегда.
И, перебирая своими длинными худыми пальцами разбросанные по столу
бумаги, он с восторгом мечтал об этих отвоеванных миллиардах, поровну
разделенных между всеми, о радости и здоровье, которые он одним росчерком
пера возвращал страждущему человечеству, он, этот человек, который уже не
ел и не спал и медленно умирал в голых стенах своей комнаты, не имея
никаких потребностей.
- Что вы тут делаете? - раздался вдруг чей-то резкий голос, и Саккар
вздрогнул.
Это был Буш. Войдя в комнату, он неприязненно, словно ревнивый
любовник, взглянул на посетителя: его терзал постоянный страх, как бы
лишний разговор не вызвал у больного приступа кашля. Впрочем, он не стал
ждать ответа и, огорченный, начал материнским тоном ворчать на Сигизмунда:
- Как! У тебя опять потухла печка! Ну, скажи сам, благоразумно ли это в
такую слякоть!
Несмотря на свою тучность, он присел на корточки и, наколов щепок,
развел огонь. Потом принес веник, прибрал комнату, спросил, принял ли
больной микстуру, которую ему полагалось принимать каждые два часа, и
успокоился лишь тогда, когда уговорил его лечь в постель и отдохнуть.
- Господин Саккар! Не угодно ли вам пройти в мой кабинет?
В кабинете на единственном имевшемся там стуле сидела госпожа Мешен.
Они с Бушем только что ходили по одному важному делу и были в полном
восторге от успеха своего предприятия. Наконец-то, после долгого, почти
безнадежного ожидания, была пущена в ход одна афера, особенно их
интересовавшая. Целых три года Мешен бегала по всему городу в поисках
Леони Крон, той самой девицы, которую соблазнил граф де Бовилье, выдав ей
после этого обязательство на десять тысяч франков, подлежащих уплате в
день ее совершеннолетия.
Тщетно обращалась Мешен к своему родственнику Фейе, сборщику рент в
Вандоме, купившему для Буша это обязательство вместе с целой партией
старых векселей, оставшихся после некоего Шарпье, торговца зерном и
ростовщика. Фейе ничего не знал; он написал, что девица Леони Крон должна
находиться в услужении у одного судебного пристава в Париже, что она уже
больше десяти лет назад выехала из Вандома, куда ни разу с тех пор не
возвращалась, и что спросить о ней некого, так как все ее родственники
умерли. Мешен, правда, разыскала этого пристава; ей удалось проследить
судьбу Леони и дальше - девушка служила у мясника, потом у одной особы
легкого поведения, потом у зубного врача, - но на зубном враче нить
внезапно обрывалась, след терялся: Леони, как иголка в стоге сена, исчезла
в трясине огромного Парижа. Мешен безрезультатно обегала все конторы по
найму прислуги, обошла все меблированные комнаты сомнительной репутации,
все притоны; она постоянно была настороже, оборачивалась, расспрашивала
всякий раз, как имя Леони доходило до ее ушей. И вот сегодня, совершенно
случайно, она, наконец, поймала ее: эта девушка, которую она искала бог
знает где, оказалась здесь, по соседству, на улице Фейдо, в публичном
доме, куда Мешен зашла, преследуя одну из прежних жилиц Неаполитанского
городка, задолжавшую ей три франка. Ее гениальный нюх помог ей узнать
девушку под аристократическим именем Леониды, когда хозяйка заведения
пронзительным голосом пригласила ее сойти в зал. Сейчас же предупредив
Буша, она вернулась вместе с ним в этот дом для переговоров. В первую
минуту вид толстой девицы с челкой жестких черных волос, падавших на лоб
до самых бровей, с плоским, обрюзгшим, отталкивающим лицом удивил его. Но
потом он понял, что именно могло нравиться в ней мужчинам, особенно до
того, как на нее наложили свой отпечаток десять лет проституции, и даже
обрадовался тому, что она пала так низко, чудовищно низко. Он предложил ей
тысячу франков за право на документ. Непроходимо тупая, она с ребяческим
восторгом согласилась на эту сделку. Наконец-то можно было начать травлю
графини де Бовилье; желанное оружие было в их руках, оружие, настолько
уродливое, несущее такой позор, какого они не ожидали и сами.
- Я вас ожидал, господин Саккар. Нам надо поговорить... Вы ведь
получили мое письмо?
В тесной, заваленной бумагами комнате было уже темно, и только
небольшая коптящая лампочка скудно освещала ее; на единственном стуле все
еще неподвижно и безмолвно сидела Мешен, и не собираясь вставать с места.
Чтобы не подумали, будто он пришел, испугавшись угрозы, Саккар сразу же,
стоя, жестким и презрительным тоном заговорил о деле Жордана:
- Прошу прощения, я зашел по поводу долга одного из моих сотрудников -
Жордана, милейшего молодого человека: вы пристали к нему как с ножом к
горлу, ваша жестокость просто возмутительна. Я слышал, что еще сегодня
утром вы вели себя с его женой так, как постыдился бы вести себя
порядочный человек...
Неожиданно подвергшись нападению в ту минуту, когда собирался атаковать
он сам, Буш растерялся, забыл о втором деле и разбушевался по поводу
первого:
- Жорданы! Так вы пришли насчет Жорданов. В делах не существует ни
женщин, ни порядочных людей. Кто должен, тот платит, - и больше я ничего
не желаю знать... Мошенники, которые издеваются надо мной уже несколько
лет! Я с невероятным трудом вырвал у них четыреста франков, вытягивая их
буквально по одному су!.. Да, черт побери, я продам все их имущество, я
завтра же утром выброшу их на улицу, если сегодня вечером здесь, на моем
столе, не будут лежать триста тридцать франков и пятнадцать сантимов,
которых они мне еще недодали.
И когда Саккар умышленно, чтобы окончательно вывести Буша из себя,
сказал, что стоимость векселя оплачена ему уже сорок раз, так как, по всей
вероятности, он не стоил ему и десяти франков, Буш в самом деле чуть не
задохнулся от гнева:
- Вот, вот! Все вы повторяете одно и то же... Вы еще, может быть,
вспомните о начислениях? Долг в триста франков вырос до семисот с
лишним... Но при чем тут я? Мне не платят, я преследую по закону.
Правосудие стоит дорого? Тем хуже - я в этом не виноват.
Итак, если я купил вексель за десять франков, я должен, по-вашему,
отдать его за десять франков и поставить точку? Ну, а мой риск, моя
беготня, работа моего мозга, - да, да, работа моего ума? Кстати,
поговорите-ка с сидящей здесь дамой! Она как раз занималась делом Жордана.
И сколько было у нее хождений, сколько хлопот, сколько обуви она износила,
обивая пороги всех тех редакций, откуда ее гнали, как нищенку, не давая
нужного адреса. Да ведь мы вынашивали это дело целые месяцы, мы мечтали о
нем, мы работали над ним, как над одним из лучших наших творений; оно
стоит мне бешеных денег, даже если считать всего по десять су за час
работы.
Он воспламенился. Широким жестом он показал на пачки бумаг, заполнявшие
комнату:
- У меня здесь больше чем на двадцать миллионов векселей, старых и
новых, мелких и колоссальных, - из всех кругов общества... Хотите, я отдам
их вам за миллион? Подумайте, ведь у меня есть должники, которых я
выслеживаю уже четверть века! И для того чтобы получить с них какие-нибудь
жалкие сотни франков, а иногда и того меньше, я терпеливо жду целые годы,
жду, чтобы им повезло в делах или чтобы они получили наследство... А там,
вон в том углу, почивают не разысканные, - и таких большинство. Взгляните
на эту громадную кучу! Это мертвый или, вернее, сырой материал, из
которого я должен извлечь жизнь, я хочу сказать - мою жизнь - и после бог
весть каких поисков, трудов и ухищрений!.. И вы хотите, чтобы, поймав,
наконец, одного из таких должников, который в состоянии заплатить, - вы
хотите, чтобы я не выкачал из него всех своих денег? Ну нет, вы сами сочли
бы меня дураком, вы сами не поступили бы так - нет, ни за что на свете!
Не желая терять времени на дальнейшие объяснения, Саккар вынул
бумажник.
- Я дам вам двести франков, и вы вернете мне вексель Жордана с
распиской в том, что деньги получены сполна.
Буш подскочил от негодования:
- Двести франков! Да никогда в жизни!. Триста тридцать франков
пятнадцать сантимов! Я не уступлю ни сантима!
Не повышая голоса, со спокойной уверенностью человека, знающего
могущество денег, наличных, выложенных на стол денег, Саккар повторил во
второй, в третий раз:
- Я дам вам двести франков...
И, сознавая в глубине души, что благоразумнее уступить, Буш в конце
концов сдался, со слезами на глазах, яростно восклицая:
- Я слишком слаб... Какое гнусное ремесло!. Честное слово, меня
обирают, меня грабят. Что ж, раз так, не стесняйтесь, берите и другие
векселя, берите, ройтесь в куче, берите все за ваши двести франков!
Написав расписку и несколько строк судебному исполнителю, которому он
уже передал дело Жордана, Буш на секунду задержался у своей конторки,
тяжело дыша. Он был до того взволнован, что, пожалуй, так и отпустил бы
Саккара, если бы не Мешен, которая до сих пор не вмешивалась ни словом, ни
жестом.
- А то дело? - подсказала она.
И тогда он вспомнил, что сейчас сможет отыграться. Однако все, что он
подготовил заранее, - рассказ, вопросы, искусное ведение беседы, - все
сразу вылетело у него из головы: слишком уж ему не терпелось поскорее
перейти к фактам.
- Ах да, то дело!.. Господин Саккар, я вам писал. Сейчас нам надо будет
свести с вами кое-какие счеты...
Протянув руку, он достал дело Сикардо и раскрыл его перед посетителем:
- В тысяча восемьсот пятьдесят втором году вы поселились в
меблированных комнатах на улице Лагарп и выдали там двенадцать векселей по
пятьдесят франков на имя девицы Розали Шавайль, шестнадцати лет, которую
вы однажды вечером изнасиловали на лестнице... Вот эти векселя. Вы не
произвели уплаты ни по одному из них, так как уехали, не оставив адреса,
до истечения срока первого векселя. И хуже всего то, что они подписаны
фальшивым именем Сикардо, именем вашей первой жены...
Саккар сильно побледнел к слушал, не шевелясь. Он был глубоко потрясен:
все его прошлое внезапно всплыло наружу, и у него было такое ощущение,
будто над ним нависло что-то огромное и бесформенное, будто сейчас оно
обрушится и раздавит его. В первую минуту он потерял голову от страха и
пробормотал:
- Каким образом вы узнали?.. Откуда у вас эти бумаги?
Затем дрожащими руками он еще раз торопливо вынул бумажник, желая
только одного - поскорее заплатить, поскорее получить обратно эти
компрометирующие документы.
- Судебных издержек не было, не так ли?.. Стало быть, шестьсот
франков... О, я мог бы многое возразить, но предпочитаю заплатить без
лишних споров.
И он протянул Бушу шесть банковых билетов.
- Постойте! - крикнул Буш, отталкивая деньги. - Я еще не кончил...
Дама, которую вы здесь видите, - родственница Розали, и векселя
принадлежат ей, а я действую только от ее имени... Бедная Розали осталась
калекой после вашего насилия. Она испытала много горя и умерла в страшной
нищете у этой дамы, которая ее приютила... Эта дама могла бы многое
рассказать вам, если бы захотела...
- Много ужасного! - многозначительно пропищала Мешен, прерывая свое
молчание. Саккар, который совсем забыл об этой женщине, забившейся в угол
и напоминавшей наполовину опорожненный бурдюк, растерянно оглянулся. Его
всегда тревожила подозрительная деятельность этой хищной птицы,
набрасывавшейся на обесцененные акции, словно на падаль, а теперь она
оказалась замешанной и в эту неприятную историю.
- Несчастная! Разумеется, все это очень грустно... - пробормотал он. -
Но если она умерла, то я, право, не понимаю... Так или иначе, вот эти
шестьсот франков.
И опять Буш не принял денег:
- Простите, вы еще не все знаете. Дело в том, что у нее родился
ребенок... Да, ребенок, которому сейчас идет четырнадцатый год и который
так похож на вас, что вы не можете от него отречься.
- Ребенок... ребенок... - несколько раз повторил Саккар, совершенно
ошеломленный.
И вдруг, неожиданно обретя всю свою самоуверенность и разом повеселев,
он вложил свои шесть банковых билетов обратно в бумажник.
- Ах, так! Да вы что же, смеетесь надо мной? Раз есть ребенок, я не дам
вам ни гроша...
Мальчик является наследником своей матери, мальчик и получит деньги -
деньги и все остальное, что ему понадобится сверх денег... Ребенок, да
ведь это очень мило, это очень естественно... Чем же плохо иметь ребенка?
Напротив, это мне очень приятно, это как-то молодит меня, честное слово!..
Где он? Я хочу его видеть. Почему вы сразу не привели его ко мне?
На этот раз был огорошен Буш. Он вспомнил свои длительные колебания,
бесконечные предосторожности Каролины, не решавшейся сообщить Саккару о
существовании Виктора, его сына. Сбитый с толку, он пустился в самые
горячие, самые пространные объяснения, разом выложил все: долг в шесть
тысяч франков и расходы на содержание мальчика, возмещения которых
требовала Мешен; две тысячи франков задатка, полученные от Каролины;
чудовищные наклонности Виктора и его поступление в Дом Трудолюбия. Саккар
со своей стороны тоже подскакивал от негодования при каждой новой
подробности. Шесть тысяч франков! Да кто ему докажет, что, напротив,
мальчишка не был обворован? Задаток в две тысячи франков! Осмелиться
выманить у его знакомой дамы две тысячи франков! Да это грабеж, это
вымогательство! Мальчик? Черт возьми! Его дурно воспитали, а теперь еще
требуют, чтобы он, Саккар, заплатил тем, кто ответствен за это дурное
воспитание! Должно быть, они принимают его за дурака.
- Ни одного су! - крикнул он. - Слышите, не рассчитывайте вытянуть из
моего кармана ни одного су!
Буш, сильно побледнев, поднялся со стула:
- Посмотрим. Я притяну вас к суду.
- Не говорите глупостей. Вы отлично знаете, что суд не занимается
подобными вещами... А если вы надеетесь на шантаж, то это еще глупее,
потому что мне плевать на вас.
Ребенок! Да говорю вам, что это даже льстит мне.
Мешен загораживала дверь, и ему пришлось ее оттолкнуть, почти
перешагнуть через нее, чтобы выйти на лестницу. Задыхаясь от бешенства,
она крикнула ему вдогонку своим тоненьким голоском:
- Бессердечный негодяй!
- Вы еще услышите о нас! - прорычал Буш, захлопывая дверь.
Саккар был в таком возбужденном состоянии, что приказал кучеру ехать
прямо на улицу Сен-Лазар. Ему не терпелось увидеть Каролину. Он без
всякого стеснения заговорил с ней об этом деле и прежде всего пожурил за
то, что она дала Бушу две тысячи франков:
- Дорогая моя, разве можно так бросать деньги... Почему же, черт
возьми, вы предварительно не посоветовались со мной?
Потрясенная тем, что он узнал, наконец, эту историю, она молчала.
Значит, почерк, который показался ей тогда знакомым, действительно
принадлежал Бушу, и теперь ей больше нечего было скрывать: ее избавили от
необходимости неприятного сообщения. И все-таки она колебалась, ей было
неловко за этого человека, который расспрашивал ее с таким спокойствием.
- Мне хотелось избавить вас от огорчения... Этот несчастный ребенок был
в таком ужасном состоянии!.. Я бы давно уже рассказала вам все, если бы не
чувство...
- Какое чувство?.. Признаюсь, я просто не понимаю вас.
Она не стала больше объяснять, не стала оправдываться. Обычно такая
мужественная, она вдруг поддалась унынию, почувствовала страшную
усталость. А он, восхищенный и в самом деле помолодевший, все еще
восклицал:
- Бедный мальчик! Я буду очень его любить - уверяю вас... Вы прекрасно
сделали, что отдали его в Дом Трудолюбия, чтобы его немного пообтесали. Но
мы возьмем его оттуда, наймем ему учителей... Я завтра же навещу его, да,
завтра, - если только не буду слишком занят.
Но на следующий день было заседание совета, и прошло два дня, потом
неделя, а Саккар так и не нашел свободной минутки. Он часто заговаривал о
ребенке, но откладывал свое посещение, захваченный уносившим его бурным
потоком. В первых числах декабря курс дошел до двух тысяч семисот франков
в атмосфере неслыханного болезненного возбуждения, продолжавшего
переворачивать вверх дном всю биржу. Хуже всего было то, что тревожные
слухи усиливались, и курс упрямо повышался посреди все возраставшего
нестерпимого беспокойства: теперь уже вслух предсказывали неизбежную
катастрофу, и все-таки курс шел в гору, непрерывно, в силу упорного,
необъяснимого увлечения, которое отказывалось верить очевидности. Саккар
жил в ослеплении своего призрачного триумфа, окруженный ореолом золотого
дождя, которым он поливал Париж; но он был все же достаточно проницателен
и чувствовал, что почва под ногами колеблется, что она дала трещину и того
и гляди обрушится под его ногами. Поэтому, хотя он и оставался победителем
после каждой ликвидации, понижатели, потери которых, по всей вероятности,
были ужасны, по-прежнему вызывали его негодование. Почему так свирепствуют
эти евреи? Неужели в конце концов ему не удастся их уничтожить? И его
особенно бесило то, что рядом с Гундерманом, не прекращавшим игры на
понижение, он чуял и других продавцов, быть может даже солдат армии
Всемирного - изменников, которые поколебались в своей вере и перебегали к
неприятелю, торопясь реализовать свои акции.
Как-то раз, когда Саккар изливал свое недовольство перед Каролиной, она
сочла своим долгом рассказать ему все:
- Вы знаете, друг мой, ведь я тоже продала... Я только что продала
последнюю тысячу наших акций по курсу в две тысячи семьсот.
Он был уничтожен: это была для него самая черная измена.
- Вы продали, вы, вы!.. О боже!
Искренне огорченная, она ласково пожимала ему руки, напоминая, что и
она и ее брат предупреждали его об этом. Гамлен, все еще находившийся в
Риме, писал письма, полные смертельного беспокойства по поводу этого
неумеренного, необъяснимого повышения, которое нужно было затормозить во
что бы то ни стало, чтобы предупредить всеобщую гибель.
Накануне она опять получила от него письмо с формальным приказанием
продать. И она продала.
- Вы, вы! - повторял Саккар. - Так это вы шли против меня, это вас я
чувствовал в тени, это ваши акции я должен был выкупать!
Против обыкновения он не горячился, и она еще сильнее страдала от его
подавленности, ей так хотелось образумить его, убедить бросить эту
беспощадную борьбу, которая могла закончиться только разгромом.
- Друг мой, выслушайте меня... Подумайте только, наши три тысячи акций
дали нам более семи с половиной миллионов. Ведь это нежданная, невероятная
прибыль! Все эти деньги ужасают меня, мне просто не верится, что они
действительно мои... Впрочем, дело не только в наших личных интересах.
Подумайте об интересах всех тех, кто отдал в ваши руки свое состояние, о
всех этих бесчисленных миллионах, которые вы ставите на карту. К чему
поддерживать это безрассудное повышение, к чему подгонять его? Мне со всех
сторон твердят, что катастрофа близка, что она неизбежна... Вы не можете
повышать бесконечно, и не будет ничего постыдного, если акции вернутся к
своей номинальной стоимости. В этом залог прочности фирмы, в этом ее
спасение.
Но он порывисто вскочил со стула:
- Я хочу, чтобы курс дошел до трех тысяч... Я покупал и буду покупать,
хотя бы мне пришлось лопнуть... Да, пусть пропаду я и пусть все пропадет
вместе со мной, но я добьюсь курса в три тысячи и буду поддерживать его!
После ликвидации 15 декабря курс дошел до двух тысяч восьмисот, потом
до двух тысяч девятисот франков. И 21-го, посреди бешеного возбуждения
толпы, на бирже был объявлен курс в три тысячи двадцать франков. Исчезла
истина, исчезла логика, понятие о ценнос
...Закладка в соц.сетях
