Жанр: Драма
Чрево Парижа
...ице Монторгей, явно
довольный, что так быстро возвращается в Нантер. Однако он пустился в
обратный путь не порожняком. Огородница заключила сделку с предприятием,
занимавшимся очисткой Центрального рынка; г-жа Франсуа два раза в неделю
вывозила оттуда полную тележку листьев, которые набирают вилами из кучи
отбросов, загромождающих тротуары вокруг рынка. Это служит превосходным
удобрением. Через несколько минут на рынке наполнили повозку до краев.
Клод и Флоран растянулись на своей пышной постели из зелени; г-жа Франсуа
взяла в руки вожжи, и Валтасар снова тронулся, уже медленно, повесив
голову оттого, что приходится тащить на себе такую уйму народа.
Прогулка была задумана давно. Г-жа Франсуа сияла, она любила этих двух
людей; им была обещана такая яичница с салом, какую в "вашем подлом
Париже" не подадут. А они радовались, предвкушая день беззаботного отдыха
и праздности - он еще только-только занимался. Вдали их ждал Нантер -
уготованная для них чистая радость.
- Как вы там, удобно устроились? - спросила г-жа Франсуа, сворачивая на
улицу Нового моста.
Клод поклялся, что ему "мягко, как на перине новобрачной". Оба лежали
на спине, закинув руки за голову, и смотрели на бледное небо, в котором
гасли звезды. Пока ехали по улице Риволи, они хранили молчание, ожидая,
когда кончатся дома, слушая, как милая женщина тихо разговаривает с
Валтасаром:
- Ну-ну, не надсаживайся, старина... Нам спешить незачем, помаленьку
доберемся...
У Елисейских полей, когда художник заметил, что по обе стороны
виднеются лишь макушки деревьев на окраинах зеленого массива Тюильри, он
встрепенулся и заговорил; говорил он один. По пути, подле улицы де Руль,
Клод засмотрелся на боковой портал церкви св.Евстафия, видневшийся издали,
из-под огромного навеса одной из галерей Центрального рынка. Клод все
время возвращался к этой картине, пытаясь найти в ней некий смысл.
- Любопытное получается сопоставление, - говорил он. - Эта часть церкви
словно замкнута в чугунной галерее... Одно убьет другое, камень будет убит
железом, - близятся сроки... Послушайте, Флоран, вы верите в случайность?
А мне кажется, что не одна только необходимость проложить галерею по
прямой линии побудила архитектора ввести, таким вот способом, розетку
церкви в самую середину рынка. Видите ли, в этом заключается настоящий
манифест, утверждающий: лицом к лицу со старым искусством выросло новое
искусство - реализм, натурализм, называйте его как хотите... Вы не
согласны со мной?
Флоран не откликнулся, и Клод продолжал:
- Впрочем, архитектура этой церкви - смешанного стиля: средневековье
здесь уже угасает, и слышится первый лепет Возрождения... А заметили вы,
какие церкви строят для нас, в наши дни? Они похожи на что угодно: на
библиотеки, обсерватории, голубятни, казармы; да только никто не поверит,
что в них обитает господь бог. Истинные зодчие храма господня вымерли, и
сейчас было бы величайшей мудростью прекратить возведение этих уродливых
каменных скелетов, которые нам некем заселить... С начала века был
выстроен лишь один самобытный архитектурный памятник, памятник, который
ниоткуда не заимствован, который естественно вырос на почве современности;
и это Центральный рынок - слышите, Флоран? Центральный рынок, смелое - да,
да, смелое! - человеческое творение, и все-таки пока еще робкое
провозвестие стиля двадцатого века... Вот почему святой Евстафий
обмишурился, черт подери! Святой Евстафий со своей розеткой пустует, а
рядом раскинулся рынок, кипящий жизнью... Вот что я вижу, дружище!
- Ну и ну! - засмеялась г-жа Франсуа. - Знаете, господин Клод, вам,
видно, бабушка ворожила: язык у вас без костей! Валтасар и тот навострил
уши, вас заслушался... Н-но, пошел же, Валтасар!
Повозка медленно поднималась в гору. В этот утренний час проспект на
Елисейских полях был безлюден, пустовали его чугунные скамейки вдоль обоих
тротуаров, его лужайки, пересеченные зелеными массивами, теряющиеся вдали
под синеющими кронами деревьев. По большой поляне рысью проехали всадник и
всадница. Флоран, соорудивший себе подушку из вороха капустных листьев, не
отрываясь смотрел в небо, на котором разливалось большое розовое зарево.
Временами он закрывал глаза, чтобы лучше почувствовать струившуюся в лицо
утреннюю прохладу; он испытывал такое счастье, отдаляясь от рынка и
приближаясь к источнику чистого воздуха, что утратил дар слова и даже не
слушал, о чем идет речь.
- Нечего сказать, хороши они, те, кто преподносит искусство, как
игрушку в коробочке! - помолчав, заговорил Клод. - Их основное положение
таково: нельзя создавать искусство с помощью науки, промышленность убивает
поэзию; и вот все дураки начинают оплакивать цветы, как будто кто-нибудь
покушается на цветы... В конце концов это мне положительно осточертело.
Мне иногда хочется ответить на такое нытье картинами, которые явились бы
вызовом. Приятно было бы немножко позлить этих добрых людей... Хотите,
скажу, что было моим лучшим произведением за все время моей работы,
произведением, которым я и сейчас еще больше всего доволен? Это целая
история... В прошлом году, в сочельник, когда я был у моей тетушки Лизы,
колбасник Огюст, - да вы знаете этого идиота, - вот он как раз и оформлял
витрину. Ах, мерзавец! Довел меня до исступления, до того бесцветно
компоновал он ансамбль своей выставки! Я попросил его убраться, сказав,
что представлю ему все в наилучшем виде. Понимаете, я располагал всеми
чистыми тонами: красным цветом шпигованных языков, желтым - окороков,
голубым - бумажных стружек, розовым - початых кусков колбасы, зеленым -
листьев вереска и особенно - черными красками кровяных колбас: такого
великолепного черного цвета на моей палитре еще не бывало. Разумеется,
серые тона необыкновенно тонких оттенков дали мне бараньи сальники,
сосиски, печеночные колбасы, свиные ножки в сухарях. И вот я создал
настоящее произведение искусства. Я взял блюда, тарелки, глиняные миски,
банки; я подобрал тона и составил изумительный натюрморт, в котором
ракетой взрывались яркие краски, сопровождаемые искусно подобранной
гаммой. Красные языки тянулись вверх, как сладострастные языки пламени, а
черные кровяные колбасы вносили в светлую мелодию сосисок мрак грозного
пресыщения. Я поистине создал картину - ну право же, изобразил
рождественское объедение, полуночный час, посвященный жратве, восторг
прожорливых желудков, опустошенных церковными псалмами. Дюжая индейка на
верху витрины выставляла напоказ свою белую грудь, из-под кожи у нее
сквозили черные пятнышки трюфелей. Это было нечто варварское и
великолепное - как бы само брюхо в ореоле славы, но представленное в такой
беспощадной манере, с такой яростной насмешкой, что перед витриной
собралась толпа, встревоженная этой пылающей выставкой снеди... Когда
тетушка Лиза пришла из кухни, она перепугалась, вообразив, что я поджег
сало в лавке. А главное, индейка показалась ей до того непристойной, что
она меня выставила вон, меж тем как Огюст наводил порядок, демонстрируя
всю свою глупость. Эти скоты никогда не поймут языка красок, не поймут
красного пятна, положенного рядом с серым. Шут с ними, это все-таки мой
шедевр. Ничего лучшего я никогда не создавал.
Клод замолчал, улыбаясь, увлекшись воспоминаниями. Повозка поравнялась
с Триумфальной аркой. Здесь на высоте веяло мощным дыханьем ветров с
открытых дорог вокруг этой огромной площади. Флоран сел, вдыхая полной
грудью первые свежие запахи, которые поднимались от поросших травою
городских укреплений. Он повернулся и, перестав смотреть на Париж, пытался
разглядеть вдали деревню. Подле улицы Лоншан г-жа Франсуа указала ему то
место, где она его подобрала. Флоран глубоко задумался. Он смотрел на нее,
такую здоровую и спокойную, сидевшую вытянув немного вперед руки с
вожжами. Эта женщина, с низко повязанным на лбу платком, с обветренным
лицом, выражавшим грубоватую доброту, была куда красивей Лизы. И стоило ей
чуть-чуть щелкнуть языком, как Валтасар, навострив уши, ускорял шаг,
быстрее трусил по мостовой.
Въехав в Нантер, повозка свернула налево в узкую улочку, проехала вдоль
каменных оград и остановилась в глубине какого-то тупика. Это был край
света, как выражалась г-жа Франсуа. Теперь нужно было выгрузить капустные
листья. Клоду и Флорану хотелось избавить от этой работы помощника
огородницы, занятого посадкой салата. Каждый из них вооружился вилами,
чтобы сбрасывать удобрение в навозную яму. Это доставляло им удовольствие.
Клод питал симпатию к навозу. Очистки, комья рыночной грязи, отбросы,
упавшие с гигантского стола рынка, продолжали жизнь, возвращаясь туда, где
выросли эти овощи, и давали тепло другим поколениям капусты, репы,
моркови. Все это вновь обретало жизнь, превращаясь в великолепные плоды,
чтобы снова красоваться на тротуарах у рынка. Париж все превращал в тлен,
все возвращал земле, которая, не зная устали, возрождала то, что
уничтожала смерть.
- Ага, эту капустную кочерыжку я узнаю! - сказал Клод, сбрасывая с вил
последнюю охапку. - Она, наверное, в десятый раз, если не больше,
вырастает вон там в углу, у абрикосового дерева.
Флоран рассмеялся. Потом о чем-то задумался, медленно прохаживаясь по
огороду, пока Клод писал этюд с конюшни, а г-жа Франсуа готовила завтрак.
Огород представлял собой длинную полоску земли с узкой дорожкой посредине.
Участок тянулся вверх по отлогому склону; закинув голову, отсюда можно
было увидеть невысокие казармы Мон-Валерьена на вершине холма. Огород
отделяла от других участков живая изгородь, высокие стены боярышника
заслоняли горизонт зеленым занавесом; казалось, окрест один лишь
Мон-Валерьен, одолеваемый любопытством, привстал на цыпочки, чтобы
заглянуть за ограду к г-же Франсуа. Безбрежным покоем веяло от невидимых
полей. Здесь, среди четырех стен изгороди, майское солнечное тепло было
напоено негой и тишиной, пронизано гудением пчел, истомой радостного
зарожденья. То тут, то там раздавалось похрустыванье, шелест, тихий вздох,
и тогда начинало казаться, будто слышишь, как рождаются на свет и растут
овощи. Квадраты, засаженные щавелем и шпинатом, полоски редиски, репы,
моркови, большие грядки картофеля расстилались скатертями по чернозему,
зеленели стрелками молодых побегов. Немного подальше полоски салата, лука,
порея, сельдерея, высиженные по прямой линии, казались шеренгами оловянных
солдатиков на параде; зеленый горошек и фасоль уже начинали обвиваться
своими тонкими усиками вокруг леса колышков, который обещал в июне
превратиться в густую чащу. Кругом нельзя было сыскать ни одного сорняка.
Огород казался двумя параллельно раскинутыми коврами с правильным
орнаментом - зеленым на красноватом фоне, - которые каждое утро тщательно
чистят щеткой. А серая бахрома из тимьяна опушила с обеих сторон дорожку.
Флоран ходил взад и вперед среди благоухания разогретого солнцем
тимьяна. Покой и чистота земли наполняли его счастьем. Почти год он видел
только овощи, истерзанные в тряских тележках, сорванные накануне, еще
истекающие кровью. Сейчас он радовался, видя их в родной им земле,
спокойно живущими в черноземе, здоровыми от макушки до корешков. Широкие
физиономии капусты сияли благополучием, морковь была веселая, а листья
салата беспечно, словно гуляки, тянулись чередой друг за дружкой. Сейчас
Центральный рынок, который Флоран покинул нынешним утром, представлялся
ему обителью мертвых, где валялись только трупы живых существ, бойней, где
царят смрад и разложение. И он замедлял шаг, он отдыхал в огороде г-жи
Франсуа - так отдыхают те, кто долго скитался среди оглушительного шума и
мерзких запахов. Гам и тошнотворная сырость рыбного павильона рассеялись;
Флоран возрождался на чистом воздухе. Клод был прав: на рынке гибнет все.
Земля - вот жизнь, вот извечная колыбель, источник здоровья мира.
- Яичница готова! - крикнула г-жа Франсуа.
Когда все трое уселись за стол на кухне, где в открытую дверь светило
солнце, они так весело принялись за еду, что изумленная г-жа Франсуа,
глядя на Флорана, только приговаривала:
- Да вы стали совсем другой, помолодели на десять лет. Это все ваш
подлый Париж нагоняет на вас такой мрак. И мне кажется, будто теперь
солнышко заглянуло вам в глаза... Право, от больших городов один лишь
вред; вам надо бы сюда перебраться.
Клод смеялся, уверял, что Париж великолепен. Он отстаивал в нем все,
вплоть до сточных канав, сохраняя при этом нежную любовь к деревне. После
завтрака г-жа Франсуа и Флоран остались одни на огороде, на том участке,
где было посажено несколько плодовых деревьев. Они сидели на земле и вели
серьезный разговор. Г-жа Франсуа давала ему советы, в которых
чувствовались материнская забота и нежность. Она задавала ему тысячу
вопросов о его жизни, о его планах на будущее и с чистосердечной простотой
предложила ему себя, если когда-нибудь она понадобится ему для того, чтобы
он чувствовал себя счастливым. Флоран был глубоко тронут. Никогда еще ни
одна женщина так с ним не разговаривала. Она казалась ему здоровым и
жизнерадостным растением, выросшим, подобно овощам на черноземе ее сада;
когда же ему вспоминались всякие Лизы и Нормандки - все эти красавицы
Центрального рынка, - он видел в них лишь сомнительную женскую плоть,
приукрашенную, как товар для витрины. Несколько часов он полной грудью
вдыхал здесь безмятежную радость, избавленный от сводивших его с ума
запахов жратвы, возрожденный живительными соками деревни, подобно той
капусте, о которой Клод говорил, что видел, как она в десятый раз
вырастает на этой земле.
В пять часов дня Клод и Флоран простились с г-жою Франсуа. Им хотелось
вернуться в город пешком. Огородница проводила их до угла проулка и,
задержав на мгновенье руку Флорана в своей, тихо сказала:
- Если когда-нибудь у вас будет горе, приезжайте.
Несколько минут Флоран шел молча, угрюмый, сознавая, что здоровье его
осталось там, позади. Дорога от Курбвуа была белой от пыли. И Флоран и
художник любили большие прогулки, любили слушать гулкий стук грубых
башмаков по утоптанной земле. При каждом движении за их каблуками
взвивались легкие струйки пыли. Косые лучи солнца ложились на дорогу и
необычайно удлиняли бегущие тени, которые вытянулись поперек мостовой, так
что головы достигали до самой обочины, скользили по противоположному
тротуару.
Клод дружелюбно поглядывал на эти две тени, идя крупным, ровным шагом и
размахивая руками, счастливый и увлеченный мерным ритмом движения, который
он еще подчеркивал тем, что раскачивался на ходу. Затем, словно очнувшись
от грез, он спросил:
- А знаете ли вы "Войну толстых и тощих"?
Удивленный Флоран ответил, что не знает. Тогда Клод оживился и стал
рассказывать об этой серии гравюр, отзываясь о них с высокой похвалой. Он
описал несколько эпизодов из серии: толстяки - огромные, лопающиеся от
жира - готовят себе вечернюю жратву, а тощие, согбенные в три погибели
вечной голодовкой, засматривают с улицы, - этакие жердяи с завистливыми
глазами; и еще другая гравюра: толстяки с обвислыми щеками, сидя за
столом, гонят прочь тощего, который осмелился смиренно пробраться внутрь и
похож на кеглю среди племени шаров. Клод видел в этой серии гравюр
трагедию рода человеческого; в заключение он стал классифицировать всех
людей на разряды тощих и толстых, поделив их на две враждующие группы, из
которых одна пожирает другую, нагуливает брюхо и наслаждается жизнью.
- Каин наверняка был толстым, а Авель - тощим, - сказал Клод. - С тех
пор как совершилось первое убийство, прожоры всегда пьют кровь тех, кто не
досыта ест... Вот он, вечный пир жизни: начиная с самого слабого и кончая
самым сильным, каждый пожирает своего соседа и в свой черед пожирается
другим... А следственно, милейший, остерегайтесь толстых.
Клод помолчал, продолжая следить взглядом за двумя тенями, которые
заходящее солнце все удлиняло. И прошептал:
- Мы с вами тощие, понимаете... Скажите-ка мне, много ли места отведено
под солнцем таким субъектам, у которых брюхо запало, как у нас с вами?
Флоран, улыбаясь, смотрел на две тени. Но Клод рассердился. Он
закричал:
- Ничего смешного тут нет! Я, например, страдаю от того, что я тощий.
Будь я толстым, я бы спокойно занимался живописью, имел бы отличную
мастерскую, продавал бы свои картины на вес золота. А вместо этого я
обречен быть тощим; я хочу сказать, что зря расходую свой темперамент,
когда пытаюсь изобретать всякие штуки, на которые глядя толстые только
плечами пожмут. Таким я и помру - наверняка даже, и останутся от меня лишь
кожа да кости, до того иссохну, что меня можно будет положить между двумя
страничками книги, да так и похоронить... А вы сами! Ведь вы на диво
тощий, вы король тощих, честное слово! Помните, как вы сражались с
рыбницами? Изумительное было зрелище: эти огромные груди, которые лезли в
атаку на вас, на узкогрудого; и они действовали так, руководясь
инстинктом, они охотились за тощим, как кошки охотятся за мышами...
Понимаете ли, толстый, вообще говоря, испытывает ужас перед тощим, поэтому
чувствует потребность убрать его с глаз долой - убрать любым способом:
перекусить ему глотку или растоптать. Вот почему я бы на вашем месте
принял меры предосторожности. Кеню ведь толстые, Меюдены толстые, -
словом, вокруг вас одни только толстые. Меня бы это обеспокоило.
- А Гавар? А мадемуазель Саже? А ваш приятель Майоран? - спросил
Флоран, все еще улыбаясь.
- О, если вам угодно, - ответил Клод, - я могу классифицировать для вас
всех наших знакомых. У меня в мастерской уже давно лежит папка с
зарисовками и пометками, к какому разряду они принадлежат. Это целый
раздел естествознания... Гавар - толстый, но такой, который выдает себя за
тощего. Это довольно распространенная разновидность... Мадемуазель Саже и
госпожа Лекер - тощие; впрочем, они принадлежат к весьма опасной
разновидности тощих - отчаявшихся, способных на все, чтобы потолстеть...
Мой приятель Майоран, маленькая Кадина, Сарьетта - эти трое толстые,
правда еще невинные, у них сейчас лишь приятный молодой аппетит. Следует
заметить, что толстый, пока он не состарился, прелестное создание... А
Лебигр - ведь он толстый, верно? Что касается ваших политических друзей,
то они почти все тощие: Шарве, Клеманс, Логр, Лакайль. Исключая из их
числа только этого дуралея Александра и загадочного Робина. Над Робином
мне пришлось поломать голову.
От моста Нейи до Триумфальной арки художник говорил все в том же духе.
Он возвращался к своей теме, завершал некоторые портреты каким-нибудь
характерным штрихом: Логр - это тощий, у которого брюхо за плечами;
красавица Лиза - сплошной живот, а прекрасная Нормандка - сплошная грудь;
мадемуазель Саже, наверное, когда-нибудь в своей жизни упустила
возможность потолстеть, ибо ненавидит толстых, хотя и презирает тощих;
Гавар рискует потерять жир, он кончит свои дни, как высохший клоп.
- А госпожа Франсуа? - спросил Флоран.
Этот вопрос привел Клода в замешательство. Он не находил ответа и
бормотал:
- Госпожа Франсуа, госпожа Франсуа... Нет, не знаю, мне никогда не
приходило в голову ее как-то классифицировать... Она просто славная
женщина, вот и все. Ее не отнесешь ни к толстым, ни к тощим, черт возьми!
Оба расхохотались. Сейчас они подошли к Триумфальной арке. Солнце,
садившееся за Сюренскими холмами, было так низко на горизонте, что две
исполинские тени легли на белом памятнике черными полосами, похожими на
две черты, проведенные тушью; они уходили вверх, возвышаясь над огромными
статуями скульптурной группы. Клод совсем развеселился: он размахивал
руками, изгибался; потом, зашагав дальше, сказал:
- Видели? Когда солнце село, мы чуть не достали головой до неба.
Но Флоран больше не смеялся. Им снова завладел Париж, Париж, который
страшил его теперь, после стольких слез, пролитых о нем в Кайенне. Когда
он подошел к Центральному рынку, там стоял удушливый смрад. Флоран понурил
голову, возвращаясь к привычному кошмару гигантской жратвы, затаив
сладостное и печальное воспоминание о прошедшем дне, овеявшем его чистотой
и здоровьем, пронизанном ароматами тимьяна.
5
На следующий день, к четырем часам, Лиза пошла в церковь св.Евстафия.
Хотя ей нужно было только перейти площадь, она появилась в строгом туалете
- в черном шелковом платье без отделки и в ковровой шали. Этим она сразила
прекрасную Нормандку, которая провожала ее взглядом из-за своего прилавка
до самого портала церкви.
- Еще чего не хватало! - со злостью заметила она. - Теперь на толстуху
припала страсть к попам... Что ж, может поспокойней станет, когда покропит
задницу святой водой.
Нормандка ошибалась, Лиза вовсе не была набожной. Она не соблюдала
церковных обрядов и имела обыкновение говорить, что старается быть честной
во всем, а этого достаточно. Однако Лиза не терпела, когда при ней
непочтительно отзывались о религии; она часто останавливала Гавара,
любившего рассказывать всякие истории о попах и монашках, о проказах в
ризнице. Лиза находила такие разговоры совершенно неуместными: каждый
волен веровать или не веровать, это дело совести. К тому же священники
большей частью люди достойные. Таков известный ей аббат Рустан из церкви
св.Евстафия - высокопорядочный человек, всегда-то он даст дельный совет,
всегда можно положиться на его благожелательность. Засим следовало
разъяснение, что религия для большинства людей совершенно необходима; в
глазах колбасницы религия была чем-то вроде полиции, помогающей
поддерживать порядок, без которой не могло бы существовать никакое
правительство. Когда Гавар позволял себе вольности на этот счет, говоря,
что надо бы выгнать попов и закрыть их лавочку, Лиза отвечала:
- А что толку? Не пройдет и месяца, как на улицах начнется резня, и
надо будет придумывать другого господа бога. В девяносто третьем году так
и было... Вы ведь знаете, что я обхожусь без священников, но я всегда
скажу: "Они нужны", - потому что они нужны.
И когда Лиза появлялась в церкви, вид у нее был
благоговейно-сосредоточенный. Она купила себе красивый молитвенник на
случай всяких похорон и свадеб, но никогда его не раскрывала. В
соответствующие моменты богослужения она вставала, опускалась на колени,
стараясь в каждой позе сохранять необходимую благопристойность. Все это
было в ее глазах как бы мундир, в который обязаны облачаться перед лицом
религии люди порядочные, коммерсанты и собственники.
Итак, в тот день прекрасная колбасница, переступив порог церкви
св.Евстафия, осторожно приоткрыла дверь, обитую выцветшим зеленым сукном,
затертым от рук богомолок. Лиза окунула пальцы в чашу со святою водой и
старательно перекрестилась. Затем тихо прошла к часовне св.Агнесы, где две
женщины, стоя на коленях и закрыв руками лицо, ждали у исповедальни, из
которой виднелся край синего платья третьей прихожанки, уже исповедующейся
у аббата. Лиза была, по-видимому, раздосадована этим обстоятельством;
обратясь к привратнику в черной шапочке, который, волоча ноги, медленно
проходил мимо, она спросила:
- Разве сегодня у господина аббата исповедный день?
Привратник ответил, что аббат скоро освободится, его ждут только две
кающиеся, и очередь подойдет скоро, а покамест, добавил он, не угодно ли
даме присесть. Лиза поблагодарила, умолчав о том, что пришла не
исповедоваться. Решив подождать, она мелкими шажками стала прохаживаться
по плитам храма, затем дошла до главного портала, остановилась и окинула
взглядом высокий неф, отличавшийся от ярко расписанных боковых приделов
своей строгостью и простотой. Лиза смотрела на все здесь с некоторым
пренебрежением: главный алтарь показался ей слишком бедным, холодное
величие камня было ей чуждо; колбаснице больше нравилась позолота и
вычурная пестрота боковых часовен. В часовенках, выходивших окнами на
улицу Жур, стоял серый сумрак, свет еле проникал сквозь запыленные стекла;
а в тех, что выходят на Центральный рынок, горели освещенные закатным
солнцем стеклышки витражей, радостной, необыкновенно нежной расцветки -
зеленые и особенно желтые, - такие прозрачные, что они напомнили Лизе
графинчики с ликером перед зеркалом в погребке Лебигра. Она перешла в эту
часть церкви, которая была словно согрета жаром пламенеющих углей;
несколько минут Лиза стояла, разглядывая раку, отделку алтарей, роспись,
на которой играли лучи, преломленные в стеклах. Церковь была пуста, под
безмолвными сводами проходил легкий трепет. На тусклой желтизне стульев
темными пятнами выделялись платья каких-то женщин; из запертых исповедален
доносился шепот. Пройдя снова мимо часовни св.Агнесы, Лиза заметила, что
синее платье по-прежнему распростерто у ног аббата Рустана.
"А мне и десяти секунд хватило бы на все про все", - подумала она в
горделивом сознании своей порядочности.
Она прошла в глубь храма. В окутанной безмолвием и мглой часовне Девы
Марии, что расположена под сенью двойног
...Закладка в соц.сетях
