Жанр: Драма
Чрево Парижа
... - сказала мадемуазель Саже,
многозначительно посмотрев на собеседниц.
Они сразу насторожились. Г-жа Леоне была консьержкой при доме на улице
Коссонри, в котором жил Гавар. Это был старый дом, стоявший несколько на
отшибе; первый этаж занимал владелец склада лимонов и апельсинов,
покрасивший фасад дома в голубой цвет до третьего этажа. Г-жа Леоне
убирала квартиру Гавара, хранила ключи от шкафов, а когда он бывал
простужен, поила его липовым цветом. Консьержка, суровая женщина лет
пятидесяти с лишком, говорила медленно и нудно; однажды она разгневалась
на Гавара, когда он вздумал обнять ее за талию, что не помешало ей в
другой раз поставить ему пиявки на весьма деликатную часть тела,
пострадавшую от ушиба при падении. Мадемуазель Саже, которая по средам
захаживала вечером в привратницкую, чтобы выпить у г-жи Леоне чашечку
кофе, свела с ней еще более тесную дружбу после того, как в упомянутом
доме поселился торговец живностью. Они часами беседовали о Гаваре, - ведь
они от души любили этого достойного человека и пеклись о его благополучии.
- Да, я виделась с госпожой Леоне, - повторила старуха, - пила вчера у
нее кофе... Застала я ее крайне удрученной. Оказывается, господин Гавар
стал приходить домой не раньше часу ночи. В воскресенье госпожа Леоне
принесла ему бульон, а то на нем просто лица не было.
- Бросьте, она все это неспроста делает, - сказала г-жа Лекер,
обеспокоенная чрезмерной заботливостью консьержки.
- Мадемуазель Саже сочла долгом взять под защиту свою приятельницу:
- Нет, нет, вы ошибаетесь... Госпожа Леоне на голову выше всякой
консьержки. Это очень порядочная женщина. Вот еще выдумали! Да если б она
хотела набить себе карман у Гавара, она давно могла бы это сделать, стоит
только руку протянуть... У него, видно, все валяется как попало... Об
этом-то я и хочу с вами потолковать. Но смотрите, ни гугу, ладно? У нас
сейчас разговор секретный.
Госпожа Лекер и Сарьетта поклялись всеми святыми, что будут хранить
молчание. И, вытянув шеи, обратились в слух. Тогда мадемуазель Саже
торжественно заговорила:
- Да будет же вам известно, что Гавар ходит последнее время сам не
свой. Он купил оружие - большой пистолет, - знаете, такой, с барабаном.
Госпожа Леоне говорит, что ее ужас берет, пистолет постоянно валяется то
на камине, то на столе; она боится там пыль вытирать... Но это бы еще
ничего. Его деньги...
- Его деньги... - повторила г-жа Лекер, у которой разгорелись щеки.
- Так вот, они у него уже не в акциях, он все акции продал; теперь в
шкафу у него лежит груда золота...
- Груда золота! - повторила восхищенная Сарьетта.
- Да, целая груда. Занимает в шкафу всю полку. Посмотреть, так просто
ослепнуть можно. Госпожа Леоне рассказывала, что однажды утром Гавар
открыл при ней шкаф, и золото до того блестело, что глазам было больно.
Снова наступила пауза. Глаза трех женщин мигали, словно они видели
перед собой эту груду золота. Сарьетта, засмеявшись, первая нарушила
молчание и прошептала:
- Отдал бы мне его дядюшка, вот бы весело зажили мы с Жюлем... Не
вставали бы с постели, нам приносили бы разные вкусные кушанья из
ресторана.
Госпожа Лекер замерла, подавленная открытием; картина сваленного в
груду золота стояла перед ее глазами. Ее распирала жадность. Она
всплеснула руками, тощими руками с застывшим под ногтями маслом и,
запинаясь, проговорила голосом, полным муки.
- Не надо о нем и думать, это так тяжело.
- Э, вздор! В случае несчастья оно достанется вам, - сказала
мадемуазель Саже. - А я бы на вашем месте своего не упустила... Вы сами
понимаете, от этого пистолета добра не будет. У господина Гавара скверные
советчики. Все это кончится плохо.
Тут они вспомнили о Флоране и стали поносить его с еще большим
ожесточением. Затем трезво обсудили, куда могут завести Флорана и Гавара
их опасные замыслы: наверняка в места весьма отдаленные, будь кое у кого
длинный язык. Тогда дамы поклялись, что лично они об этом не заикнутся, -
не потому, чтобы сволочь Флоран заслуживал хоть малейшего снисхождения, а
потому, что нужно любой ценой спасти почтенного г-на Гавара, - ведь он
тоже будет скомпрометирован. Они встали, и, когда мадемуазель Саже
направилась к выходу, торговка маслом спросила:
- А все-таки, как по-вашему, в случае несчастья, можно положиться на
госпожу Леоне? Не у нее ли ключ от того шкафа?
- Вы думаете, что я на все могу ответить, - сказала старуха. - Я считаю
ее очень порядочной женщиной, но в конце концов почем знать; бывают такие
обстоятельства... Словом, я вас обеих предупредила; а дальше уж ваше дело.
Дамы стоя прощались, провожаемые заключительным хором сыров. Сейчас
сыры грянули все разом. Это была какофония смрада, начинавшаяся с томного
душка вареной сыворотки - швейцарского и голландского сыров - и
завершавшаяся острой щелочной вонью оливе. Слышалось низкое гуденье
канталя, честера и козьих сыров, напоминавшее раскатистое пенье басов, и
на этом фоне внезапно возникали, как пиччикато, отрывистые голоса
невшательских сыров, мондоров и труа. Запахи рассеивались, потом наплывали
один на другой, взвивались густыми клубами испарений порсалю, лимбургских
и марольских сыров, ливаро и понлевека, постепенно смешиваясь и наконец
разражаясь мощным взрывом зловония. Все это разливалось, затем опять
сливалось в плотное облако, несмотря на колебания всех частиц, стирая
различия между отдельными запахами, вызывая непрерывную дурноту и
страшнейшее удушье. И при этом казалось, что так нестерпимо смердят не
сыры, а подлые речи г-жи Лекер и мадемуазель Саже.
- Я вам очень благодарна, - сказала торговка маслом. - Не сомневайтесь,
если я когда-нибудь разбогатею, я вас вознагражу.
Однако старуха не уходила. Она взяла одну из "затычек", повертела в
руках и положила обратно на мраморный прилавок, спросив, сколько она
стоит.
- Для меня, - с улыбкой добавила она.
- Для вас ничего не стоит, - ответила г-жа Лекер. - Я вам ее дарю. - И
снова сказала: - Ах, если бы разбогатеть!
Мадемуазель Саже ответила, что со временем так и будет. "Затычка" уже
исчезла в ее кошелке. Торговка маслом отправилась к себе в погреб, а
старая дева проводила Сарьетту до ее лавки. Там они немного поговорили о
г-не Жюле. Их окружал свежий весенний запах фруктов.
- Н-да, здесь пахнет получше, чем у вашей тетушки, - сказала старуха. -
Меня чуть было не стошнило в ее лавке. Как это она может там жить? Здесь
по крайней мере приятно, хорошо. Вот отчего у вас все тельце розовое, моя
красавица.
Сарьетта засмеялась. Она была падкой до лести. Затем она отпустила фунт
мирабели вошедшей даме, уверяя ее, что это не мирабель, а сущий сахар.
- Я бы тоже с удовольствием купила мирабели, - пробормотала мадемуазель
Саже, когда дама ушла, - да только мне так мало нужно... Одинокая женщина,
вы ведь понимаете...
- Да возьмите себе горсть просто так! - воскликнула прелестная
смуглянка. - Ничего, я не разорюсь... Если увидите Жюля, пришлите его
сюда, ладно? Он, верно, курит свою сигару на первой скамейке справа, у
выхода из главной галереи.
Мадемуазель Саже растопырила пошире пальцы и, взяв горсть мирабели,
отправила ее, как и "затычку", в кошелку. Старуха сделала вид, что уходит
с рынка, но вместо этого медленно прошлась по одной из галерей, соображая,
что, пообедавши мирабелью и "затычкой", сыта не будет. Обычно, если
мадемуазель Саже во время ее дневного обхода не удавалось наполнить свою
кошелку у торговок, всячески угождая им лестью и разными сплетнями, то она
вынуждена была насыщаться объедками. И мадемуазель Саже украдкой вернулась
к павильону масла. Там, по линии улицы Берже, за конторами комиссионеров
по продаже устриц, стоят прилавки с готовыми мясными блюдами. Каждое утро
маленькие закрытые возки в виде ящика с отдушинами, обитого внутри цинком,
останавливаются перед кухонными дверями ресторанов, посольств и
министерств и забирают остатки кушаний. Эту смесь сортируют в подвале. С
девяти часов утра на столах выставляются тарелки с едой стоимостью от трех
до пяти су, ломтики мяса, ножки от дичи, рыбьи головы или хвосты, овощи,
колбасные изделия и даже сладкое - надкусанные пирожные и почти целые
конфеты. За ними выстраивается очередь: голодные бедняки, мелкие служащие,
женщины, дрожащие от холода; иной раз слышится улюлюканье мальчишек,
обнаруживших среди покупателей бледное лицо какого-нибудь скряги, искоса
поглядывающего по сторонам в страхе, как бы его кто-нибудь не увидел.
Мадемуазель Саже пробралась вперед, к лавке, владелица которой честолюбиво
претендовала на звание единственной поставщицы объедков со стола Тюильри.
Однажды даже она продала мадемуазель Саже кусок бараньего жаркого, уверяя,
что он получен прямо с тарелки императора. Этот кусок баранины, съеденный
старой девой не без гордости, до некоторой степени польстил ее самолюбию.
Приходила же она сюда украдкой, так как хотела сохранить для себя доступ в
магазины своего квартала, по которым она слонялась, никогда ничего не
покупая. Тактика мадемуазель Саже заключалась в том, что она ссорилась с
лавочниками, как только узнавала всю их подноготную; затем отправлялась к
другим торговцам, бросала этих, мирилась с прежними, обходя весь
Центральный рынок; таким образом, она в конце концов закрепляла за собой
позиций во всех лавках. Казалось бы, мадемуазель Саже закупает огромные
запасы съестного; на самом же деле она пробавлялась подачками, а на худой
конец - объедками, купленными на собственные деньги.
В этот вечер перед лавкой стоял только какой-то высокий старик. Он
нюхал лежавшую на тарелке смесь из рыбы с мясом. Мадемуазель Саже тоже
понюхала порцию холодного жаркого. Оно стоило три су. Поторговавшись,
мадемуазель Саже получила его за два су. Холодное жаркое исчезло в
бездонной кошелке. Но тут появились новые покупатели; все они одинаковым
движением подносили тарелку к носу. От выставленной пищи исходил
отвратительный запах, запах жирной посуды и неопрятного судомойного стола.
- Приходите ко мне завтра, - сказала торговка старухе. - Я отложу для
вас что-нибудь получше... Сегодня вечером в Тюильри большой прием.
Мадемуазель Саже обещала зайти, как вдруг, обернувшись, заметила
Гавара, который все слышал и пристально смотрел на нее. Она побагровела и,
сутуля худую спину, ушла, не подав виду, что узнала его. Но Гавар прошел
несколько шагов за ней, пожимая плечами и ворча про себя, что его отныне
не удивляет злоба этой сварливой карги, "раз она отравляется всякой
гадостью - блевотиной Тюильри".
На следующий день по рынку поползли слухи. Так г-жа Лекер и Сарьетта
сдержали свою торжественную клятву хранить доверенную тайну. Мадемуазель
Саже вела себя исключительно ловко: она предоставила возможность двум
своим приятельницам разглашать историю Флорана, но сама осталась в
стороне. Сначала это был короткий рассказ, который излагали простыми
словами и шепотом; потом возникли различные варианты, отдельные эпизоды
все удлинялись, пока не создалась легенда, в которой Флоран играл роль
какого-то чудища. Он якобы убил десять жандармов на баррикаде подле улицы
Гренета; он-де вернулся во Францию на пиратском судне, которое топило все
корабли в море; а с тех пор как Флоран приехал, его постоянно видят в
обществе подозрительных субъектов, с ними он и шатается по ночам; должно
быть, он у них главный. Тут торговки давали волю фантазии; им мерещились
всякие ужасы: то шайка контрабандистов в центре Парижа, то широко
разветвленное сообщество преступников, которое руководило кражами на
Центральном рынке. Супругов Кеню очень жалели, однако злобные пересуды о
наследстве продолжались. История с наследством взбудоражила всех. По
всеобщему мнению, Флоран явился, чтобы получить свою часть клада. Но
поскольку было малопонятно, почему раздел наследства еще не произошел,
досужие умы придумали объяснение: Флоран ждет удобного случая, чтобы
прикарманить все. Сомнений нет: в один прекрасный день Кеню-Граделей
найдут зарезанными. Ходила молва, что уже сейчас между обоими братьями и
красавицей Лизой каждый вечер происходят бурные ссоры.
Когда эти россказни передали Нормандке, она, смеясь, пожала плечами.
- Полно вам, - сказала она. - Флоран такой миляга! Он кроток, как
овечка.
Незадолго до этого она наотрез отказала Лебигру, который решился
сделать ей официальное предложение. Последние два месяца он каждое
воскресенье посылал семейству Меюден бутылку ликера. Ее приносила Роза с
обычным для нее смиренным видом. Ей неизменно поручалось передать
Нормандке поклон или какие-нибудь любезные слова, что она добросовестно
делала, не выказывая ни малейшей досады по поводу столь странного
поручения. Когда Лебигр получил отказ, он прислал в следующее воскресенье
Розу с двумя бутылками шампанского и большим букетом цветов, в знак того,
что не сердится и не теряет надежды. Роза вручила подарки прекрасной
рыбнице, без запинки продекламировав мадригал кабатчика:
- Господин Лебигр просит вас выпить это за его здоровье, которое очень
пошатнулось по известной вам причине. Он надеется, что вы когда-нибудь
соблаговолите исцелить его, будучи в его глазах такой же прекрасной и
усладительной, как эти цветы.
Нормандку рассмешило восторженное выражение, с которым служанка все это
произнесла. Она нарочно смутила Розу, заметив, что, по слухам, у нее очень
требовательный хозяин. Затем спросила, очень ли любит Роза Лебигра, носит
ли он подтяжки и храпит ли ночью. А в заключение вернула шампанское и
букет.
- Скажите господину Лебигру, пусть больше не посылает вас ко мне... Вы,
милочка, слишком уж добрая. Меня зло берет, когда я вижу, как вы идете с
бутылками под мышкой, такая тихонькая. А что бы вам хорошенько исцарапать
своего хозяина?
- Что вы! Он ведь хочет, чтобы я сюда ходила, - ответила, уходя. Роза.
- Напрасно вы его огорчаете, право... Он очень красивый мужчина.
Нормандка пленилась мягким характером Флорана. Она по-прежнему
присутствовала по вечерам на уроках Мюша, сидя под лампой и мечтая, как
она выйдет замуж за этого человека, такого ласкового с детьми: она
сохранит свое место в рыбном ряду, а он со временем займет высокий пост в
управлении Центрального рынка. Но мечта наталкивалась на одно препятствие:
учитель относился к Нормандке с чрезмерным уважением. Он отвешивал ей
поклон и садился на почтительном расстоянии, а ей хотелось пошутить с ним,
позволить с собой полюбезничать, короче говоря - хотелось любить, как она
умела любить. Скрытое сопротивление Флорана и заставляло ее неотступно
думать о браке. Будущее рисовалось ей в самом привлекательном для ее
самолюбия свете. Но Флоран жил в другом, более высоком, недосягаемом для
нее мире. Вероятно, он сдался бы, если бы не был так привязан к Мюшу;
вдобавок его отталкивала мысль заводить любовницу в том доме, где живут ее
мать и сестра.
Нормандка с изумлением узнала историю своего возлюбленного. Он до сих
пор ни словом не обмолвился о своем прошлом, за что она и пожурила его.
Необычайные приключения Флорана придали еще большую остроту ее увлечению.
Ему пришлось вечерами рассказывать обо всем пережитом. Нормандка дрожала
от страха, как бы в конце концов его не опознала полиция, но Флоран
успокаивал ее, уверяя, что дело это слишком большой давности и полиция не
станет утруждать себя поисками. Как-то вечером он рассказал Луизе о даме в
розовой шляпке, о женщине на бульваре Монмартр с пробитою пулями грудью, о
женщине, кровь которой залила ему руки. Он ведь и поныне часто о ней
думает; лунными ночами он воскрешал это мучительное воспоминание в Гвиане;
он вернулся во Францию с безумной мечтой встретить свою незнакомку в
солнечный день на тротуаре, хотя хорошо помнил безжизненную тяжесть ее
тела, свалившегося ему на ноги. А может, она все-таки выжила? Иногда на
улице он чувствовал как бы толчок в грудь: ему казалось, что он ее узнает.
С бьющимся сердцем бросался он вслед за каждой розовой шляпой, за
женщинами в накинутой на плечи шали. Стоило ему закрыть глаза, и он видел
ее, идущую к нему навстречу; но она сбрасывала шаль, на ее шемизетке
проступали два багровых пятна, и незнакомка представала перед ним белая,
как воск, с пустым взглядом и страдальческой складкой у губ. Долгое время
Флоран терзался, что не знает ее имени, что с ним только тень, только
печаль о несбывшемся. Если он когда-либо думал о женщине, перед ним
вставала она одна - единственно милая, единственно чистая. Много раз он
ловил себя на мыслях о том, что она, может статься, искала его там, на
бульваре, где ее сразила пуля, что она наполнила бы его жизнь счастьем,
если бы они встретились несколькими секундами раньше. И теперь он не желал
никакой другой женщины, для него женщины больше не существовали. Когда он
рассказывал о ней, его голос так дрожал, что Нормандка чутьем влюбленной
поняла все и заревновала.
- Ну нет, лучше не старайтесь ее увидеть, - со злостью сказала она. -
Навряд ли сейчас она блещет красотой.
Флоран побелел как полотно, застыв в ужасе перед страшной картиной,
вызванной Нормандкой. Образ возлюбленной превратился в груду костей. Он не
простил Луизе этой звериной грубости; по ее вине милая сердцу шелковая
шляпка была отныне неотделима от мертвого оскала и пустых глазниц. Когда
Нормандка начинала пошучивать по поводу "дамы, которая спала с ним на углу
улицы Вивьен", Флоран грубо останавливал ее, и с губ его едва не срывалось
бранное слово.
Однако особенно поразило Нормандку другое сделанное ею открытие:
оказывается, она вовсе не отбила любовника у красавицы Лизы. Это
обесценивало ее триумф, и она даже охладела к Флорану на целую неделю.
Утешила ее история с наследством. Отныне красавица Лиза в ее глазах была
не только кривлякой, но и воровкой, присвоившей имущество деверя,
лицемеркой, вводившей людей в заблуждение. Каждый вечер теперь, пока Мюш
переписывал прописи, Луиза заводила разговор о кладе старика Граделя.
- А старик-то! Надо ж такое выдумать! - смеясь, говорила она. - Зачем
он засунул деньги в солильную кадку, засолить их хотел, что ли?
Восемьдесят пять тысяч франков - сумма изрядная, к тому же Кеню, конечно,
соврали, там, верно, было вдвое, а то и втрое больше... На вашем месте я
бы потребовала свою долю, и немедля!
- Мне ничего не нужно, - неизменно отвечал Флоран. - Я и не знал бы,
куда девать эти деньги.
Тогда Нормандка выходила из себя:
- Полноте, какой же вы мужчина! Просто противно делается... Значит, вы
не понимаете, что Кеню смеются над вами. Толстуха подсовывает вам мужнино
старое белье, поношенные сюртуки. Не хочу вас обидеть, но ведь все
замечают это... Вот на вас брюки, заскорузлые от сала, - пятна эти весь
квартал три года видел на заднице вашего брата... Я бы на вашем месте
швырнула им в лицо их обноски и предъявила счет. Вам причитается сорок две
тысячи пятьсот франков, верно? Вот я и не ушла бы, покуда не получила бы
свои сорок две тысячи пятьсот франков:
Флоран тщетно пытался объяснить ей, что невестка предлагала ему отдать
его долю, что хотя эти деньги она держит у себя, он волен ими
распоряжаться, что он сам не желал их брать. Флоран описывал все до
мельчайших подробностей, стараясь убедить ее в честности Кеню.
- Вор не воровал, он только взял, - насмешливо напевала она ему в
ответ. - Знаю я их хваленую честность. Толстуха каждое утро аккуратно
убирает ее в свой зеркальный шкаф, чтобы эта самая честность не
запачкалась от употребления... Право, милый друг, мне вас жалко. Зато,
должно быть, какое удовольствие вас морочить! Вы - что пятилетний ребенок,
столько же во всем этом смыслите... Когда-нибудь она положит деньги к вам
в карман, но для того, чтобы потом их себе прикарманить: фокус несложный.
Хотите, я пойду к ним и потребую ваше добро? Интересно, что получится! А
смешно будет, - ручаюсь. Я бы из них вытянула монету - или все расколотила
бы вдребезги, честное слово!
- Нет, нет, эта роль вам не по плечу, - спешил сказать испуганный
Флоран. - Я посмотрю, может, в скором времени мне и в самом деле
понадобятся деньги.
Но Нормандка сомневалась в этом и пожимала плечами, бормоча про себя,
что он тряпка. Она неизменно старалась восстановить его против
Кеню-Граделей. Пускала в ход все свое оружие - гнев, насмешку, нежность.
Затем ее увлек новый проект: после свадьбы с Флораном собственноручно
отхлестать по щекам красавицу Лизу, если та не отдаст наследства. Вечером,
лежа в постели. Нормандка долго не спала, мечтая о том, как это будет: она
входит к колбаснице, садится посреди лавки, когда еще идет торговля, и
закатывает Лизе потрясающую сцену. В конце концов Нормандка так увлеклась
своим проектом, он казался ей до такой степени соблазнительным, что она
готова была выйти замуж только для того, чтобы потребовать сорок две
тысячи пятьсот франков из наследства старика Граделя.
Матушка Меюден, разгневавшись на дочь за отказ Лебигру, кричала на всех
перекрестках, что Луиза спятила: не иначе как "долговязый" опоил ее
приворотным зельем. Когда же матушка Меюден узнала про Кайенну, гнев ее
был страшен; она обзывала Флорана каторжником, убийцей, приговаривая, что
ничего нет удивительного в его худобе - от подлости он и высох. Именно она
рассказывала историю Флорана в самых ужасных вариантах. Но дома она
ограничивалась брюзжанием и лишь демонстративно запирала ящик с серебром,
едва появлялся Флоран. Однажды, после ссоры со старшей дочерью, она
крикнула:
- Пора положить этому конец! Никто как он, сволочь этакая, науськивает
тебя против матери! А что, разве не так? Не доводи меня до крайности,
иначе я донесу на него в префектуру, пусть я света белого не увижу, если
вру!
- Донесете на него? - повторила, дрожа и сжимая кулаки. Нормандка. - Не
смейте идти на это злодейство... Ах, не будь вы моей матерью...
Свидетельница этой сцены. Клер вдруг истерически захохотала. С
некоторых пор она ходила бледная, с покрасневшими от слез глазами, стала
еще угрюмей и своенравней.
- Ну и что с того? - крикнула она Луизе. - Ты бы ее избила, да? И меня,
свою сестру, тоже избила бы? Знай же, это дело решенное. Я освобожу от
него семью, сама пойду в префектуру, чтобы маме туда не ходить.
Нормандка, задыхаясь от гнева, бормотала какие-то угрожающие слова, и
Клер добавила:
- Тебе не придется меня колотить... На обратном пути я брошусь с моста
в воду.
Из ее глаз катились крупные слезы. Она убежала к себе в комнату и
хлопнула дверью. Матушка Меюден больше не грозила донести на Флорана.
Однако Мюш сообщил Нормандке, что встречает свою бабку с Лебигром во всех
закоулках квартала.
Теперь соперничество прекрасной Нормандки и красавицы Лизы приняло
менее открытый" более опасный характер. Когда после полудня над окном
колбасной раскрывался серый, в розовую полоску, тиковый тент, рыбница
кричала, что толстухе страшно, потому-де она и прячется. Нормандка
начинала злиться и тогда, когда Кеню опускали на витрине штору; на ней
была намалевана картина, изображавшая завтрак на охоте, посреди поляны:
мужчины в черных фраках и декольтированные дамы, сидя на желтой траве, ели
красный пирог величиной с них самих. Разумеется, Лизе ничуть не было
страшно. Едва солнце уходило, она поднимала штору и спокойно вязала,
поглядывая из-за прилавка на обсаженные платанами тротуары, где орава
шалунов копалась в земле у деревьев, обнесенных решетками; на скамьях
носильщики покуривали трубки; две афишные тумбы по обоим концам тротуара
стояли, облепленные четырехугольниками театральных афиш, как арлекины в
одежде из разноцветных лоскутьев - зеленых, желтых, красных, голубых. Лиза
зорко следила за прекрасной Нормандкой, делая вид, что ее внимание
поглощено проезжающими экипажами. Иногда она перегибалась через прилавок,
словно наблюдая за омнибусом, ходившим между Бастилией и Ваграмской
площадью, который останавливался у перекрестка св.Евстафия; делалось это
лишь для того, чтобы лучше рассмотреть рыбницу, которая в отместку за
спущенную штору накрывала голову и свой товар широкими листами серой
оберточной бумаги, якобы спасаясь от лучей заходящего солнца. Однако
теперь преимущество оставалось за красавицей Лизой. Она сохраняла полное
спокойствие в ожидании решительного удара, а ее противница, как ни
силилась походить на "благородную", никогда не могла удержаться от
какого-нибудь особенно наглого выпада, о чем сама потом жалела. Нормандка
стремилась быть "комильфо". Ничто так не задевало ее, как похвала хорошим
манерам соперницы. Матушка Меюден подметила слабое место дочери. Она
знала, как ее уязвить.
- Видела я госпожу Кеню в дверях колбасной, - говорила иной раз старуха
вечером. - Удивительно, как хорошо сохраняется эта женщина! И одета
опрятно, и по наружности настоящая дама! А все, знаешь ли, потому, что
стоит за прилавком в магазине. Работа за прилавком заставляет женщину
подтягиваться, придает ей благородную осанку.
Это был косвенный намек на предложение Лебигра. Прекрасная Нормандка
ничего
...Закладка в соц.сетях
