Жанр: Драма
Электропрохладительный кислотный тест
...ешь, парень, что мы сейчас сделаем? Мы
отрежем тебе яйца. Мы вытащим тебя на берег, а там вместе п о и г р а е м с я!
- Хи-хи-х-х-х-хххх! - остальные заливаются горестным, плаксивым смехом.
Однако от этого на лице у Чумы почему-то появляется улыбка. Он чувствует, как она
расплывается у него на лице, словно большая оранжевая порция засахаренного
оранжевого джема, он барахтается в воде и ухмыляется, а Золотой Зуб вспыхивает, и
вспыхивает, и вспыхивает. Потом Золотой Зуб говорит:
- Да, это уж точно н а с т о я щ а я ш в а л ь,- и заливается смехом, только на этот раз
дружелюбным, все смеются, а Чума смеется и плывет обратно к берегу.
К тому времени сумасшедший автобус уже обступила толпа негров. В динамиках
гремит потрясающая негритянская музыка - пластинка Джимми Смита. Чума влезает в
автобус. Похоже, вокруг автобуса танцуют тысячи негров - кто рок-н-ролл, кто
непристойное бути. Все окрашено в оранжевый цвет, но потом он смотрит на бьющуюся в
корчах массу негров, смотрит из каждого окна - ничего, кроме бьющихся в корчах негров,
толпой собравшихся вокруг автобуса и бьющихся в корчах, - и все из оранжевого
становится коричневым. У Чумы возникает ощущение, что он находится внутри громадной
кишки, совершающей перистальтические сокращения. Он чувствует, что весь кайф
превращается в жуткую бредятину. Даже Кизи, который вообще ничего не боится, и тот
выглядит озабоченным.
- Лучше нам отсюда убраться, - говорит Кизи.
Но как, выдавливаться наружу, что ли? - в бредовых коричневых перистальтических
сокращениях? К счастью для Чумы, а может, и для всех, в этот момент появляются белые
копы. они разгоняют толпу и велят белым безумцам ехать дальше, этот пляж только для
негров, и в кои-то веки Проказники не высыпают гурьбой из автобуса и не пытаются
прервать Полицейский Фильм. Они действуют согласно сюжету Полицейского Фильма, а
свой фильм оттуда увозят.
Теперь - по плоским равнинам Миссисипи и Алабамы, Билокси и Мобил. Федеральная
дорога 90, равнины и поля. а жара все не ослабевает. Они держат курс на Флориду.
Сэнди не спал уже несколько дней:::::сколько же:::::бессонница, похоже, не отпустит,
все с в о р а ч и в а е т с я в густые кривые линии. Солнце и плоские равнины. Как же
все-таки чертовски жарко - и все раздирается на противоположности. Безмолвная,
вымершая от теплового удара летняя Страна Полуденного Солнца... а сердце Сэнди
рвется наружу в постоянной тахикардии, рвется наружу мозг, и голова кругом, и просто
необходимо... г н а т ь в п е р е д, К э с с а д и!.. но появились уже два Кэссади. Одну
минуту Кэссади выглядит безумцем пятидесяти восьми лет - в и н т! - еще через минуту
ему двадцать восемь и он спокоен и умиротворен к и с л о т а, - и спокойного Кэссади
Сэнди может распознать мгновенно, потому что нос у того становится... длинным и
гладким, почти аристократическим, а вот бешеный Кэссади выглядит весьма
потрепанным. А Кизи... в е ч н о э т о т К и з и! Сэнди смотрит... а Кизи - старый и
изможденный, и лицо у него перекошено... потом Сэнди смотрит еще раз - и Кизи молод и
невозмутим, на лице ни морщинки, оно круглое и гладкое, как у ребенка, он сидит,
целыми часами читает книжки комиксов, поглощенный созданными Стивом Дитко густыми
пурпурными тенями Доктора Стрейнджа, облаченного в плащи и светотени, и говорит:
- Откуда им было знать, что этот драгоценный камень предназначен всего лишь для
наведения мостов между разными измерениями! А ведь с его помощью можно было
попасть в грозное ПУРПУРНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ - прямо из нашего мира!
Сэнди может мысленно... покинуть автобус, но всюду - Кизи. Доктор Стрейндж! В
глазах постоянно стоят два Кизи. Кизи - Проказник и Кизи - организатор. Они едут в
конце июля сквозь испарения южной Алабамы, а Кизи встает, оторвавшись от книжек
комиксов, и превращается в Капитана Флага. Он надевает розовую шотландскую юбку,
напоминающую скорее мини-юбку. розовые носки, лакированные туфли и розовые
солнцезащитные очки, закутывает голову в американский флаг и сзади закрепляет эту
громадную чалму чем-то вроде стрелки, а потом влезает на крышу мчащегося по Алабаме
автобуса и принимается развлекать прохожих игрой на флейте. Из алабамцев,
вовлеченных в РОЗОВОЕ ИЗМЕРЕНИЕ, наверняка выйдет вдвойне прикольный кинокадр, а
ведь это уже перебор! - как постоянно говорит Джордж Уокер, в такой жуткой путанице
это перебор. Они въезжают в Мобиле на заправочную станцию, половина Проказников
выскакивает из автобуса, сверкая красными и белыми полосами, и все принимаются
самозабвенно разбрасывать повсюду красные резиновые мячи - получается нечто вроде
маниакального балета, наскоро украсившего собой станцию обслуживания, а служитель
наполняет бак и смотрит то на Проказников, то на Капитана Флага, то на автобус, а потом
получает деньги за бензин, заглядывает в окно, видит на сиденье водителя Кэссади,
качает головой и говорит:
- Теперь ясно, откуда столько негров в Калифорнии.
ФОРНИИ-ФОРНИИ-ФОРНИИ-ФОРНИИ-ФОРНИИФОРНИИ-ФОРНИИ - звучит внутри
автобуса с переменным запаздыванием, и все заливаются хохотом.
Это было, когда все еще шло хорошо... когда они с грохотом мчались по Алабаме, а
потом Кизи вдруг кажется Сэнди старым и изможденным организатором. Сэнди видит, как
он спускается по приставной лесенке с крыши автобуса и устремляет на него пристальный
взгляд, и знает - интерсубъективность! - о чем Кизи думает. Ты чересчур обособился,
Сэнди, ты не открыт нараспашку, можно ведь сидеть здесь и с грохотом мчаться по
Алабаме, но ты... вне автобуса... И он приближается к Сэнди, сгорбившись под низким
потолком автобуса, а Сэнди он кажется обезьяной с мощными свободно болтающимися
руками, похожей на Неуклюжую Громадину, и тут Сэнди внезапно вскакивает и принимает
обезьянью позу, присев, болтая руками и передразнивая Кизи,а лицо Кизи озаряет
широкая улыбка, он обхватывает Сэнди руками и сжимает его в объятиях...
Он одобряет! Кизи меня одобряет! Наконец-то я на что-то о т р е а г и р о в а л, вынес
все это на всеобщее обозрение, совершенно открыто, пускай это даже обида, я это с д е л
а л, сделал свою вещь, - и под влиянием этого поступка, в точности как он учил, она
испарилась, обиды как не бывало... а я снова в автобусе, синхронно со всеми...
Вечно этот Кизи! И на этой своей волне эйфории К и з и о д о б р я е т! - Сэнди
осознал, что Кизи - ключ к пониманию всего, что идет во время путешествия правильно, и
всего, что идет неправильно, и ни у кого, ни у одного из тех, кто предпринял это
путешествие и попал в этот фильм, никогда не возникнет даже намека на желание
подойти к Кизи и решительно заявить: "Я вне этой... Неописуемой Вещи, которой мы с
упоением занимаемся..."
Пенсакола, Флорида, сто десять градусов. У приятеля Бэббса есть домик на берегу
океана, и они там останавливаются, но океан не приносит никакого облегчения.
Большинство Проказников расположились в доме или во дворе. Кто-то из девушек возле
автобуса жарит на вертеле мясо. Сэнди в полном одиночестве сидит в автобусе, в тени.
Бессонница подтачивает его силы. Ему нужно либо немного вздремнуть, либо двигаться
дальше. Невыносимо колотится сердце, невыносимо тяжело неподвижно сидеть на мели.
Он подходит к холодильнику и берет апельсиновый сок. Кислоты, принятой в НьюОрлеане,
тех 75 микрограммов, не хватило. Кажется, за все путешествие он ни разу как
следует не улетел, ни разу не ощутил... блаженства. Поэтому он делает добрый глоток
Несанкционированной Кислоты и откидывается на спинку скамьи.
Ему бы сейчас чего-нибудь приятного и успокаивающего. что бы мягко обволакивало
его здесь - одного в автобусе. Он надевает наушники. Левый наушник подключен к
микрофону, находящемуся в доме, и в нем слышко, как кузен Кизи Дейл играет на
пианино. Дейл. несмотря на свои провинциальные манеры, долго учился музыке и хорошо
играет, и ноты текут в ухо мелодичными аметистовыми каплями, нескончаемо
вибрирующими в... кислотной... атмосфере, и это очень приятно. Правый наушник
подключен к микрофону, воспринимающему звуки вне дома, в основном потрескивание
огня, на котором жарится мясо. Вот это потрескивание вместе с концертом Дейла и
обволакивает его голову в больших. уплотненных мягкой резиной наушниках... только
звуки почему-то ускользают из-под контроля. Отсутствует синхронность. Словно бы два
эти звука вступили в схватку за его голову. Жарящееся на костре мясо трещит и
пузырится в голове, а аметистовые капельки кристаллизуются в битое стекло, а потом в
жесть, в жестяное пианино. Наушники, кажется, становятся все больше и больше, их
громадные мягкие оболочки закрывают уже почти всю голову, лицо, нос - буйный
яростный звук одолевает его, грозя раздавить, словно собирается прямо здесь, внутри
этого мягкого шара, его и прикончить п а н и к а, - он вскакивает с сиденья, бросается
вперед, пробежав несколько футов с закрепленными на голове наушниками, потом
срывает их и выпрыгивает из автобуса - всюду Проказники в красно-белых полосатых
рубахах в лучах послеполуденного солнца. Распоряжается Бэббс, он ставит фильм и
пытается что-то снять - Кислотный Дудочник. Сэнди озирается вокруг. Ни одного
человека, которому можно было бы сказать, что он без разрешения, один, принял
кислоту, и его начинает одолевать наркотический бред, этого он не может сказать
открыто... Он вбегает в дом - так чертовски близко прыгают стены, все углы подвергаются
такому предельному давлению, что того и гляди все рухнет. В доме сидит одна
раздраженная Джейн Бёртон. Джейн - единственный человек, которому можно рассказать.
_ Джейн.- говорит он.- Я глотнул немного кислоты... и очень странно... - Но как же
трудно говорить...
Жаркие волны твердеют в воздухе, как волны в детском мраморном шарике, все
законы перспективы обезумели, стены стремительно уносятся ввысь, потом падают вновь,
как в тициановском пиршественном зале. К тому же это пекло - Сэнди должен что-то
сделать, чтобы взять себя в руки. поэтому он принимает душ. Он раздевается и встает под
душ и... под звуки флейт, Бэббс!.. из душевого рожка льются звуки флейт, а жара засела
внутри него, кажется, можно посмотреть вниз и увидеть, как она там полыхает, он
смотрит вниз: пара голых ног и торс, поднимающийся к нему, а он, похоже, замечает их
впервые в жизни. Они существуют отдельно, точно принадлежат другому человеку, такие
изгибы и углы появляются на них средь флейтовых струй, такие выпуклости и костные
выступы, что кажется, ничего этого он прежде не видел - не видел он этого тела, этого
чужака. От всего этого он совершенно ошарашен - только никакой это не чужак, это его...
мать... и вдруг он возвращается в это тело, только это тело его матери - а потом отца - он
превратился и в мать, и в отца. Не существует разницы между "Я" и "Ты" под этим
потоком флейт на флоридском побережье. Он закручивает кран, и флейты умолкают. Он
вновь стал самим собой - укрылся от паники - нет уж, хватит! - и он одевается и
возвращается в большую комнату. Джейн все еще сидит там. Господи, поговорить бы с
кем-нибудь - Джейн! - но комната начинает делать "свечи", возникает бешеный крен
перспективы, целая стена комнаты "свечой" взлетает вверх у него перед глазами, а потом
стремительно возвращается на свое место - Джейн! - Джейн у него перед глазами, на
расстоянии фута, потом снова там, на диване, потом вновь взлетает вверх, и все это
взлетает и падает в свинцовой жаре - "Сэнди!" - кто-то есть в доме, кто-то ищет его -
Хейджен? кто это? - кажется, он нужен Бэббсу для фильма. Красно-белые полосатые
Проказники пекутся на солнце. Кажется, у Бэббса появилась идея насчет очередного
эпизода фильма. Бэббс в этой сцене - Пестрый Дудочник, негромко играющий на флейте,
а все красно-белые полосатые дети, увлекаемые его игрой, следуют за ним в красочных
танцах. Сэнди дают рубашку Проказника, а он не хочет ее надевать. Она ему жутко
велика. Она так уныло висит на нем, точно он высох на солнце. Прямо на солнце... рубаха
начинает сверкать у него под носом яркими вспышками солнечно-красного и солнечносеребристо-белого,
точно он движется сквозь таинственную эманацию ярчайших вспышек.
Бэббс объясняет ему его роль, и он пускается в безумный пляс на фоне вывешенного на
просушку белья, а камера без устали жужжит. Он чувствует, какое идиотское выражение
появляется на его лице, чувствует, как закатываются и белеют глаза, и под веки
проникают лишь смутные красные и серебристо-белые вспышки... ох уж эта чудовищная
жара, а он танцует на солнце как безумный, но потом, пошатываясь, отходит в сторону.
Становится крайне важно, чтобы никто не узнал, что он принял Несанкционированную
Кислоту. Джейн он может доверять... Все это делается не слишком-то открыто, но он
должен сохранять хладнокровие. Чак Кизи марширует по двору и дует в тубу: б у у п - б у
у п - а б у у п - б у у п - низко и громко, потом он подходит к Сэнди, смотрит на него,
улыбается поверх мундштука и дует: б а п - б а п - б а п - а - б а п - очень тихо и нежно,
и - интерсубъективность! - он з н а е т, он п о н и м ае т - и это приятно, ведь Чак - один
из милейших людей на свете, и Сэнди может ему доверять. Главное не терять
хладнокровия.
В консервной банке у автобуса лежит полфунта травы; желая взять немного, Сэнди
становится на четвереньки, ему уже начинает нравиться резвиться на солнышке, но он
нечаянно опрокидывает банку ногой, и трава просыпается в напоминающую ил бурую
грязь. Все огорчены, Хейджен садится и пытается отделить траву от грязи, а Сэнди, желая
помочь, становится на четвереньки и запускает пальцы в грязь, чтобы выкопать траву, но
только он принимается копать, как грязь начинает становиться все более бурой, а он в
экстазе от этого бурого цвета, такого густого, такого изысканного, упиваясь этим цветом,
он забывает о траве и докапывается до твердого грунта, и Хейджен говорит:
- Эй! Что за чертовщина с тобой творится?
И Сэнди знает, что остается лишь во всем признаться, сказать, я торчу как шпала,
старина, а этот бурый цвет просто блеск, и тогда все будет совершенно открыто, тогда все
кончится. Но он не в силах заставить себя это сделать, он не в силах раскрыться до
конца. Взамен ситуация оборачивается к худшему.
Подходит Кизи с футбольным мячом и баллончиком светящейся краски. Он хочет,
чтобы Сэнди обрызгал мяч светящейся краской, а когда начнет темнеть, они с Бэббсом
пойдут на берег перебрасываться светящимся мячом, и Сэнди принимается обрызгивать
мяч из баллончика, только все это одно целое - мяч и рука Кизи, и он. одновременно
увлеченно и хладнокровно, раскрашивает руку Кизи, а Кизи говорит:
- Эй! Что за чертовщина с тобой творится?.. И как только он это произносит, он уже з н
а е т, и от этого вдруг становится очень плохо.
- Я... одурел. - говорит Сэнди. - Я глотнул кислоты и... перебрал немного, мне очень
плохо.
- Эту кислоту мы хотели сохранить на обратную дорогу, - говорит Кизи. - Мы хотели
оставить немного, чтоб принять в Скалистых горах.
- Но с т о л ь к о я не взял...- он пытается это объяснить, но из автобусного
громкоговорителя уже звучит пластинка "Битлз", и музыка впивается ему в голову дождем
игл...- но мне плохо.
Кизи выглядит раздраженным, но он пытается проявить сочувствие.
- Знаешь что... брось ты это. Послушай музыку...
- Послушай м у з ы к у! - кричит Сэнди. - Боже мой! Попробуй же мне помочь!
Кизи очень терпеливо продолжает:
- Я знаю, как ты себя чувствуешь, Сэнди. Я и сам заходил так далеко. Но тебе остается
только с этим смириться...- От этих слов Сэнди становится лучше: о н с о м н о й. Однако
Кизи добавляет: - Но если ты думаешь, что я буду руководить тобой в этом твоем полете,
ты глубоко ошибаешься. - И он уходит.
Сэнди охватывает настоящая паранойя. Он идет прочь, подальше от дома, и в лесу
набредает на зеленую поляну. В тени лежат на земле Бэббс и Чаровница Гретхен, просто
лежат и бездельничают, однако Бэббс дрыгает ногами и шевелит руками, Гретхен дрыгает
ногами, и Сэнди видит... что Бэббс и Гретхен лениво плавают в пруду. Он знает, что они
на земле, и все-таки она в воде... и он говорит:
- Ну и как там?
- Мокро! - отвечает Бэббс.
...и... удивительно... это очень приятно... похоже, Бэббс точно знает, что творится у
Сэнди в голове - с и н х р он и з а ц и я, - и хочет под это подстроиться. Мы все здесь -
единый мозг, мы все, в конце концов, в автобусе. И вдруг там, на флоридской поляне, вся
вещь Проказников вновь, похоже, оборачивается своей лучшей стороной.
К дому он вернулся уже в темноте, он вошел во двор, а в небе светили миллионы
звезд, похожих на крошечные неоновые лампочки, они виднелись сквозь листву
деревьев, да и деревья казались усеянными миллионами крошечных неоновых лампочек,
и автобус... автобус превратился в изваяние из неоновых лампочек, миллионы лампочек
собрали в кучу, чтобы построить из них автобус, казалось, вся ночь состоит из неоновой
пыли, а каждая пылинка — неоновая лампочка, и все они испускают дрожащий свет и
поют, словно гигантская мирная неоновая вселенная певчих цикад.
Он идет на берег океана, где собрались все Проказники. Это узкий залив, там темнота
и покой. Он входит в воду и идет до тех пор, пока волны не начинают плескаться у самого
рта, отчего исчезают страхи и на душе становится тепло, покойно и приятно, он смотрит
на звезды, а потом на расположенный в отдалении мост. На мосту видны лишь огоньки -
длинные нити огоньков. устремленные ввысь, ввысь, ввысь... и в это время к нему плавно
движется по воде Чак Кизи - улыбающийся, похожий на огромную дружелюбную рыбу.
Чак знает, и это очень приятно,- а огоньки моста устремляются все выше и выше, пока не
сливаются наконец со звездами, пока не появляется мост, ведущий прямо на небеса.
VIII. МУЗЫКА ТОЛПЫ
В Джорджии они устроили привал на обочине дороги, у озера. Старый Братец Джон
напялил на голову робин-гудовскую шляпу, пропел кучу сальных песенок и получил
награду за СМП - Самый Мерзкий Полет. Бэббс прибил к столбу куклу, разрисовал ее
светящейся краской, вколотил в нее кучу гвоздей и поджег - он тоже заработал награду
за СМП. Потом произошло нечто, принесшее Сэнди огромную радость. Ему пришла в
голову идея раскрасить руку узорами из светящейся краски, залезть в воду, а потом
опрометью выскочить из воды, вытянув руку в сторону хейдженской кинокамеры. чтобы
на экране вышла огромная цветная светящаяся рука, устремленная вверх в безумном
ракурсе. Все пришли в восторг и принялись с упоением предаваться этому занятию, а
Сэнди почудилось, что теперь власть отчасти принадлежит и ему. Каждый принялся
раскрашивать себе руку светящейся краской, сжимать ее и разжимать и демонстрировать
широченную, сверкающую всеми цветами ладонь добропорядочному миру, доводя его
обитателей до состояния, близкого к коматозному...
Кизи провел еще один инструктаж, и никому не понадобилось произносить ни единого
слова, чтобы почувствовать, что путешествие превращается в некую... миссию. Кизи
сказал, что хочет, чтобы все делали свою вещь и оставались Проказниками, но при этом
еще и проявляли наивысшую компетентность. Как в случае с красными резиновыми
мячами, которыми они всегда перебрасывались, выйдя из автобуса. Идея насчет красных
резиновых мячей заключалась в том, что каждый Проказник всегда должен быть готов
поймать мяч, даже не глядя, как тот летит в его сторону. Они постоянно должны быть
начеку, остро чувствовать каждый момент, постоянно быть с головой погруженными в
общую групповую вещь и при этом проявлять наивысшую компетентность.
Уж одного-то Проказника никак нельзя было упрекнуть в том, что он не проявляет
наивысшей компетентности. Речь идет о Кэссади. Они вихрем пронеслись через все
Восточное побережье до самого Нью-Йорка, вихрем - без всякого преувеличения. Никогда
еще Кэссади не был в такой превосходной форме. Если раньше у кого-то и были сомнения
на его счет, то теперь все принимали его безоговорочно. В дороге Кэссади был тверд как
скала и абсолютно надежен. Когда все были выбиты из седла утомительным путешествием
или нескончаемыми дорожными проблемами, на Кэссади можно было положиться - он
гнал автобус дальше. Казалось, он ни на минуту не сомкнул глаз и сон ему вовсе не
нужен. На протяжении всей этой бешеной гонки ему всегда удавалось отыскать
последнюю узкую лазейку в лабиринте машин, он точно знал, что никуда она не денется,-
и она никуда не девалась. Когда автобус вышел из строя, Кэссади с головой окунулся в
его ветхое допотопное нутро и устранил неисправность. Он менял покрышки - сам таскал
их и поднимал, насаживал и скреплял болтами, и его фантастические мускулы бугрились
под кожей слой за слоем, а вздутые вены были переполнены кровью и винтом.
В горах Блу-Ридж все тащились под кислотой, в том числе и Кэссади, и именно в этот
момент ему пришло в голову спуститься по самой крутой, самой страшной и извилистой
горной дороге в мировой истории, не пользуясь тормозами. Огненно-яркий автобус с
бешеной скоростью рванулся вниз с вирджинских гор Блу-Ридж. Кизи, желая насладиться
спуском, влез на крышу. Там, наверху, ему представилась возможность ощутить движение
кренящейся на виражах машины и струящуюся и извивающуюся перед ним дорогу,
похожую на длинный пастуший кнут, которым кто-то щелкнул что было сил. И несмотря
ни на что, его ощущения были полностью синхронизированы с ощущениями Кэссади.
Казалось, начни он паниковать, и паника охватит Кэссади, она тут же, точно особая
форма энергии, пронесется по всему автобусу. Однако никакой паники он не
почувствовал. Это было лишь теоретическое рассуждение. Он верил в Кэссади на все сто
процентов, но это было нечто большее, чем вера. Это было чувство, что Кэссади за рулем
пребывает в состоянии сатори - в это самое мгновение, Сию Секунду, - в таком
абсолютном, какого только способно достичь живое существо, и в данное мгновение
состояния этого хватает на всех.
До Нью-Йорка они добрались в середине июля, примчавшись туда во весь опор, точно
скаковые лошади на последней прямой. Все чувствовали себя превосходно. С орущими
громкоговорителями они пересекли 42-ю улицу и поднялись по авеню Сентрал-парк-уэст,
и даже НьюЙорк вынужден был останавливаться и таращить глаза. Проказники, не жалея
разноцветных светящихся ладоней, приветствовали горожан бурными аплодисментами, а
Кизи с Бэббсом, надев красно-белые полосатые рубахи, влезли на крышу автобуса и
принялись исполнять музыку толпы. К тому времени подобное музицирование
сформировалось в вещь, состоявшую в том, чтобы, взобравшись на крышу автобуса, и с п
о л н я т ь л ю д е й, населяющих несчастный коматозный внешний мир. точно они
представляют собой музыку. Встретив злобный и высокомерный взгляд, полагалось
извлечь из флейты рев умирающего слона. Если же навстречу попадалась робкоя,
трепещущая от волнения женщина, звуки следовало издавать робкие и трепещущие. Все
это высказывалось людям прямо в глаза, совершенно открыто, и они никогда не знали,
что им делать. А Нью-Йорк... что за плачевное зрелище представлял собой Нью-Йорк!
Город был полон напыщенных, усталых, раздражительных людей, бредущих по
тротуарам, пихая ногами дерьмо. Пихач дерьма это человек с хмурым видом и
опущенными долу глазами, уныло бредущий по тротуару, шаркая башмаками точно
отпихивая с дороги конское дерьмо, и бормочущий: "Ах, так я и знал, что вляпаюсь".
Пихачи дерьма то и дело бросали на них возмущенные взгляды, и это был подарок
пихачам дерьма от Проказников. Пихачи получили возможность взглянуть на автобус и
сказать: "Вот они, т е с а м ы е ублюдки, из-за которых кругом столько дерьма".
Проказники въехали на широкую аллею, ведущую к "Таверне на лугу" - большому
ресторану в Центральном парке, - и принялись исполнять там музыку толпы. Так или
иначе, они втягивали в свой фильм весь этот прикольный город, а Хейджен снимал все
это на пленку.
Клои Скотт, входившая еще в старую перри-лейнскую компанию, приготовила для них
квартиру своих друзей, которые уехали на все лето, - на Мэдисон-авеню, неподалеку от
90-й улицы. Поставив автобус у парадного, они получили возможность заняться своими
делами. Кэссади пробежался по всем старым приятелям времен романа "В дороге". Двумя
из этих приятелей были Джек Керуак и Аллен Гинзберг.
В квартире на Мэдисон-авеню они закатили вечеринку, и туда пришли Керуак с
Гинзбергом. Пожаловал к ним и некий парень, заявивший: "Привет, я - Терри Садерн, а
это - моя жена Кэрол". Он оказался довольно странным типом, способным на бесконечную
любезную болтовню. Через неделю они узнали, что никакой он не Терри Садерн и даже
ничуть на него не похож. Это была всего лишь чья-то безобидная прикольная проказа, и
они были очень довольны тем, что не испортили ее и подыграли этому парню. Кизи и
Керуак почти ничего друг другу не сказали. С одной стороны был Керуак, с другой - Кизи,
а между ними - Кэссади, служивший некогда барометром для Керуака и всего блаженного
Бит-Поколения, а ныне ставший барометром для Кизи и всего - чего?..- чего-то еще более
неистового и фантастического, уже пустившегося в дорогу. Эта первая встреча походила
скорее на прощание. Керуак был старой, давно взошедшей звездой. Кизи был новой
яркой кометой, бешено мчащейся Бог знает куда.
Вышли в свет "Времена счастливых озарений", и рецензенты не скупились как на
неумеренные похвалы, так и на уничтожающую критику. Морис Долбьер писал в
ежедневной газете "Нью-Йорк геральд трибьюн": "Это высокая секвойя, господствующая
над пустыней беллетристики". Грэнвилл Хикс утверждал: "Своим первым романом "Над
кукушкиным гнездом" Кен Кизи убедительно доказал, что является сильным,
изобретательным и целеустремленным писателем. Все эти качества в еще большей
степени обнаруживаются во "Временах счастливых озарений". В этой книге он в
очаровательном стиле рассказывает очаровательную историю". Джон Баркхэм из "Сатедэй
ревью" писал: "Прозаик, обладающий редким талантом и воображением... потрясающее,
страстное повествование...". "Тайм" писал, что это значительный роман, неудавшийся,
однако, по причине многословия. Кое-кого
...Закладка в соц.сетях
