Жанр: Драма
Рассказы
... Майлз незаметно икнул. Страшное лицо смотрело на него с
любовью и гордостью. Наконец, он нашел нужные слова; банальная,
традиционная сентенция, слетавшая с губ поколений сбитых с
толку и пылких британцев:
— Я, пожалуй, прогуляюсь немного.
Но сначала он дошел только до своего общежития. Там он и
лежал навзничь, пока луна не заглянула в его окно и не уронила
свет на его бессонное лицо. Тогда он вышел и за два часа, когда
луна уже почти закатилась, забрался далеко в поля, потеряв
Купол Безопасности из виду.
Он двигался наобум, но вот белые лучи упали на дорожный
знак, и он прочел: "Маунтджой, 3/4 мили". Он зашагал дальше, и
звезды освещали его путь к воротам Замка.
Они стояли, как всегда, открытыми, добрый символ новой
пенологии. Он проследовал по подъездной аллее. Все темное лицо
старого дома смотрело на него молча, без упрека. Он знал, что
требовалось. В кармане он носил зажигалку, которая часто
работала. Она сработала для него и на сей раз.
Тут бензин не нужен. Сухой старый шелк штор в гостиной
зажегся, как бумага. Краска и панели, лепные украшения,
гобелены и позолота покорялись объятию прыгавшего пламени. Он
вышел наружу. Вскоре на террасе стало жарко, и он отошел
дальше, к мраморной часовне в конце длинной аллеи. Убийцы
прыгали из окон второго этажа, а замкнутые наверху половые
преступники вопили от ужаса. Он слышал, как падали люстры и
видел, как кипящий свинец низвергался с крыши. Это было
получше, чем удавить несколько павлинов. Ликуя, он смотрел, как
сцена поминутно раскрывала свежие чудеса.
Внутри рушились большие стропила; снаружи в пруду с
лилиями шипели падающие головни; огромный потолок из дыма
заслонил звезды, и языки пламени уплывали под ним в верхушки
деревьев.
Когда спустя два часа приехала первая пожарная машина,
сила огненной бури уже ослабла. Майлз поднялся со своего
мраморного трона и пошел домой. Он уже не был утомленным. Он
бодро шагал за своей тенью от затухавшего пожара, протянувшейся
перед ним на лужайке.
На главной дороге какой-то шофер притормозил рядом и
спросил:
— Что это там? Дом горит?
— Горел, — сказал Майлз. — Сейчас почти все кончено.
— Наверное большой. Я надеюсь, это собственность только
Правительства?
— Полная, — сказал Майлз.
— Ну, садись, подвезу.
— Спасибо, — сказал Майлз, — я гуляю ради удовольствия.
"IMG SRC="love/7.jpg" HEIGHT=169 WIDTH=100"
¶V§
Майлз поднялся, проведя два часа в постели. Общежитие жило
обычной утренней жизнью. Играло радио, младшие служащие
прокашливались над умывальниками, запах Государственной
колбасы, которую жарили в Государственном жире, заполнял
асбестовый закуток. После долгой ходьбы он слегка одеревенел, и
у него слегка болели ноги, но разум был спокоен и пуст, как и
сон, от которого он очнулся. Политика выжженной земли
возобладала. В своем воображении он создал пустыню, которую мог
назвать покоем. Когда-то он спалил свое детство, теперь его
короткая жизнь взрослого лежала в прахе; чары, окружавшие
Клару, соединились с величием Маунтджоя; ее большая золотистая
борода слилась воедино с языками пламени, которые метались и
гасли среди звезд; ее веера, картины и старые вышивки
совместились с позолоченными карнизами и шелковыми шторами,
черными, холодными и мокрыми. С большим аппетитом он съел
колбасу пошел на работу.
В отделе Эвтаназии было тихо.
В утренних новостях первым было объявление о бедствии в
Маунтджое. Близость к Городу Спутник придавало ему особую
пикантность.
— Замечательное явление, — сказал д-р Бимиш. — Любые
плохие известия немедленно отражаются на нашей службе. Каждый
раз во время международных кризисов наблюдаешь это. Иногда я
думаю, что люди приходят к нам, только когда им не о чем
поговорить. Вы видели сегодняшнюю очередь?
Майлз повернулся к перископу. Снаружи ждал только один
человек, старый Парснип, поэт 30-х годов, который приходил
ежедневно, но его обычно оттесняли назад. Этот поэт-ветеран был
комическим персонажем отделения. Дважды за недолгий срок работы
Майлза он сумел войти, но оба раза внезапно пугался и удирал.
— Удачный денек для Парснипа, — сказал Майлз.
— Да, надо, чтобы и ему повезло немного. Когда-то я его
хорошо знал, его и его друга Пимпернелла. Альманах "Новое
Писание", "Клуб Левой Книги"
— они были тогда криком моды. Пимпернелл был одним из моих первых пациентов.
Заводи Парснипа, и мы прикончим его.
"IMG SRC="love/8.jpg" HEIGHT=187 WIDTH=120"
Итак, старика Парснипа вызвали, и в этот день нервы не
изменили ему. Он совершенно спокойно прошел через газовую
камеру, чтобы встретиться с Пимпернеллом.
— Сегодня мы могли бы и не работать, — сказал д-р Бимиш.
— Скоро опять поработаем, когда возбуждение стихнет.
Но казалось, что политики намеревались поддерживать
возбуждение. Все телевизионные передачи прерывались и урезались
ради Маунтджоя. На экране появлялись уцелевшие, среди них Мыло,
который рассказывал, как долгая практика взломщика-домушника
помогла ему бежать. М-р Потный, заметил он с уважением, влип
начисто. Аппараты обозревали руины. Сексуальный маньяк со
сломанными ногами давал интервью с больничной койки. Было
объявлено, что министр Благосостояния специально выступит этим
вечером, чтобы прокомментировать бедствие.
Майлз безразлично похрапывал возле телевизора в общежитии
и проснулся в сумерках, настолько спокойным и свободным от
эмоций, что снова пошел в больницу проведать Клару.
L
Она провела полдня с зеркалом и коробкой грима. Новое
вещество ее лица исполнило все обещания хирурга. Краска
ложилась превосходно. Клара сделала себе полную маску, как для
сцены; ровная жирная белизна с резкими высокими пятнами румянца
на скулах, огромные темно-малиновые губы, брови, вытянутые и
загнутые вверх как у кошки, глаза, оттененные вокруг
ультрамарином с алыми слезниками в уголках.
— Ты первый видишь меня, — сказала она. — Я немного
боялась, что ты не придешь. Вчера ты выглядел сердитым.
— Я хотел посмотреть телевизор, — сказал Майлз. — В
общежитии так много народу.
— Сегодня ерунда. Только про сгоревшую тюрьму.
— Я сам был там. Помнишь? Я часто говорил об этом.
— Правда, Майлз? Наверно, да. Я так плохо запоминаю вещи,
которые меня не касаются. Ты вправду хочешь слушать министра?
Лучше бы поговорили.
— Я пришел сюда из-за него.
И вскоре появился Министр, как всегда с расстегнутым
воротничком, но без своей обычной улыбки, печальный, чуть ли не
до слез. Он говорил двадцать минут: "...Великий эксперимент
должен продолжаться... нельзя, чтобы жертвы плохой
приспособляемости погибли зря... Больший новый Маунтджой
восстанет из пепла старого..." Наконец, появились слезы --
настоящие слезы, ибо он держал невидимую для телекамер луковицу
— и покатились по его щекам. Так окончилась речь.
— Вот и все, за чем я приходил, — сказал Майлз и оставил
Клару с ее кокосовым маслом и лигнином.
На другой день все органы общественной информации еще
перемалывали тему Маунтджоя. Два или три пациента, уже
пресыщенные развлечением, явились на предмет уничтожения и были
благополучно убиты. Затем от Регионального Директора, главного
служащего Города Спутник, пришла записка. Он требовал, чтобы
Майлз немедленно явился к нему.
— У меня есть приказ отвезти вас, мистер Пластик; вам
предстоит отчитываться перед Министрами Благосостояния и Отдыха
и Культуры. Вам выдадут шляпу Сорта "А", зонтик и портфель. Мои
поздравления.
Вооруженный этими знаками внезапного головокружительного
повышения, Майлз ехал в столицу, оставив за собой целый Купол
завистливо болтавших младших служащих.
На станции его встретил чиновник. В казенной машине они
вместе поехали в Уайтхолл.
— Позвольте, я понесу ваш портфель, мистер Пластик.
— Он пустой.
Сопровождавший Майлза подобострастно рассмеялся этой
рискованной шутке.
В Министерстве работали лифты. Это было новым и тревожным
ощущением
— войти в маленькую клетку и взлететь на самый верх огромного здания.
— Они всегда работают?
— Не всегда, но очень часто.
Майлз осознал, что он и впрямь был у самой сути вещей.
— Подождите здесь. Я позову вас, когда Министры будут
готовы.
Майлз смотрел из окна приемной на медленные потоки
транспорта. Как раз под ним стояло странное, ненужное каменное
заграждение. Проходивший мимо дряхлый старик снял шляпу, как бы
приветствуя знакомого. Для чего? Майлз удивился. Затем его
вызвали к политикам.
Они были одни в кабинете, не считая противной молодой
женщины. Министр Отдыха и Культуры сказал:
— Садись, парень, — и показал на большое дерматиновое
кресло.
— Увы, повод не столь счастливый, как на нашей последней
встрече? -сказал Министр Благосостояния.
— О, я не знаю, — сказал Майлз Он наслаждался поездкой.
— Трагедия Замка Маунтджой была тяжелой утратой для дела
пенологии.
— Но великое дело Реабилитации будет продолжаться, --
сказала отвратительная особа.
— Больший Маунтджой восстанет из его пепла, — сказал
Министр.
— Жизни тех благородных преступников не пропали даром.
— Память о них будет вдохновлять нас.
— Да, — сказал Майлз. — Я слышал передачу.
L
— Точно, — сказал Министр. — Именно так. Тогда ты,
вероятно, оценишь, какую перемену этот случай делает в твоем
положении. Вместо первого, как мы надеялись, успеха из длинной
серии, ты — наш единственный. Не преувеличивая, можно сказать,
что будущее пенологии в твоих руках. Само разрушение Замка
Маунтджой было просто задержкой. Конечно печально, но это можно
выставить как родовые муки великого движения. Но есть и темные
стороны. Кажется, я говорил тебе, что наш великий эксперимент
проводился при внушительной оппозиции. Теперь — это
конфиденциально — оппозиция стала болтливой и неразборчивой в
средствах. Конечно, шушукаются, что пожар был не случайностью,
а делом тех самых людей, которых мы стараемся обслуживать. Эту
кампанию надо подавить.
— Они не справятся с нами так легко, как им кажется, --
сказал Министр Отдыха и Культуры. — Мы, старые псы, знаем
пару-тройку трюков.
— Именно. Контрпропаганда. Ты — наш Экспонат "А".
Неоспоримое доказательство триумфа нашей системы, мои коллеги
уже написали твою речь. Тебя будет сопровождать мисс Флауэр,
она покажет и пояснит макет нового Маунтджоя. Пожалуйста, мисс
Флауэр, макет.
Пока они говорили, Майлз все время видел неуклюжий
покрытый предмет на столе у окна. Теперь, когда мисс Флауэр
открыла его, Майлз глянул с испугом. Предмет оказался знакомым
стандартным ящиком, поставленным на-попа.
— Спешная работа, — сказал Министр Благосостояния. --
Для турне вам дадут что-нибудь поизящнее.
Майлз глазел на ящик.
Ящик вписывался. Он точно вставал на место в пустоте его
разума, удовлетворяя все потребности, к которым он был
подготовлен своим воспитанием. Кондиционная личность признала
свое настоящее предопределенное окружение; сады Маунтджоя,
потрескавшиеся фарфоровые безделушки Клары и окутывающая ее
борода были трофеями уходящего сна.
Современный Человек был в своей стихии.
— Есть еще один вопрос, — продолжал Министр
Благосостояния. — Личный, но не такой неуместный, как может
показаться. У тебя есть привязанность в Городе Спутник? Твое
досье подтверждает это.
— Какие-нибудь проблемы из-за женщины, — объяснил
Министр Отдыха и Культуры.
— О, да, — сказал Майлз. — Много проблем. Но все уже
кончено.
— Видишь ли, совершенная реабилитация, полное гражданство
должны включать в себя брачный союз.
— Этого не было, — сказал Майлз.
— Это надо исправить.
— Народу нравится, когда парень женат, — сказал Министр
Отдыха и Культуры.
— С парой детишек.
— Сейчас не до них, — сказал министр Благосостояния. --
Но мы думаем, что психологически ты будешь более
привлекательным, стоя рядом с женой. Мисс Флауэр вполне
подходит.
— Внешность обманчива, — сказал Министр Отдыха и
Культуры.
— Итак, если у тебя нет другого варианта...
— Никого, — сказал Майлз.
— Сказано Сиротой. Я предвижу чудесную карьеру для вас
обоих.
— Когда мы сможем развестись?
— Ну-ну, Пластик. Не надо заглядывать так далеко вперед.
Не спешите. Вы уже получили необходимый отпуск у своего
директора мисс Флауэр?
— Да, Министр.
— Тогда идите оба, и да будет Государство с вами.
В совершенном душевном покое Майлз проследовал за мисс
Флауэр в кабинет Регистратора.
Потом настроение изменилось.
Во время церемонии Майлзу было не по себе, и он нервно
играл чем-то маленьким и тяжелым в своем кармане. Это была его
зажигалка, весьма ненадежный прибор. Он нажал на спуск, и вдруг
мгновенно вырвался огонек — желанный, любящий, добрый.
Ивлин Во.
Тактические занятия
---------------------------------------------------------------
Перевод Р. Облонской
OCR: Максим Бычков
---------------------------------------------------------------
Джон Верни женился на Элизабет в тысяча девятьсот тридцать восьмом
году, но упорно и люто ее ненавидеть стал лишь зимой тысяча девятьсот сорок
пятого. Мимолетные приступы ненависти к ней то и дело накатывали на него и
прежде, ему вообще свойственны были такие вспышки. Не то чтобы он отличался,
как говорится, дурным нравом, скорее, наоборот; он всегда казался
рассеянным, утомленным, только это и говорило о его одержимости, так другие
несколько раз на дню бывают одержимы приступами смеха или желания.
Среди тех, с кем он служил во время войны, он слыл соней и тюленем. Для
него не существовало ни особенно хороших дней, ни плохих, все были на одно
лицо - хороши, ибо он быстро и споро делал что положено, никогда при этом не
попадая впросак и не горячась; плохи, ибо в душе его, в самой глубине, при
каждой помехе или неудаче то и дело полыхали, вспыхивали и гасли незримые
молнии ненависти. В его опрятной комнате, когда утром перед ним, как перед
командиром роты, один за другим представали провинившиеся и нерадивые
солдаты; в клубе-столовой, когда младшие офицеры включали приемник и мешали
ему читать; в штабном колледже, когда "группа" не соглашалась с его
решением; в штабе бригады, когда штаб-сержант терял подшивку документов или
телефонист соединял его не с тем, с кем требовалось; в машине, когда шофер
ухитрялся проскочить поворот; потом, уже в госпитале, когда ему казалось,
что доктор чересчур бегло осматривает его рану, а сестры весело судачат у
постелей более приятных им пациентов, вместо того, чтобы обихаживать его,
Джона Верни, - при всевозможных неприятностях армейской жизни, при которых
другие лишь пожмут плечами да ругнутся - и дело с концом, у Джона устало
опускались веки, крохотная граната ненависти взрывалась в душе - и осколки
со звоном ударяли об ее стальные стенки.
До войны у него было меньше причин раздражаться. Были кое-какие деньги
и надежда сделать политическую карьеру. Перед женитьбой он проходил обучение
в партии либералов на двух безнадежных дополнительных выборах. В награду
руководство предоставило ему избирательный округ в лондонском предместье, от
которого он сможет с успехом баллотироваться на следующих выборах. Сидя у
себя в квартире в Белгрэвии, он пекся об этом округе и часто ездил в Европу,
изучал там политическую обстановку. Эти поездки убедили его, что война
неизбежна; он резко осудил Мюнхенское соглашение и раздобыл себе офицерскую
должность в Территориальной армии.
В мирное время Элизабет легко и ненавязчиво вписывалась в его жизнь.
Она была ему родня, на четыре года моложе его. В тридцать восьмом году ей
исполнилось двадцать шесть, и она еще ни разу ни в кого не влюбилась. Это
была спокойная, красивая молодая женщина, единственное дитя своих родителей,
у нее имелись кое-какие деньги, и в дальнейшем ей предстояло получить еще.
Когда она только начала выезжать, с ее губ нечаянно слетело и достигло чужих
ушей какое-то неуместное замечание, и с тех пор она прослыла "больно умной".
Те же, кто знал ее лучше всего, безжалостно окрестили ее "себе на уме".
Это предопределило ее неуспех в гостиных и на балах, еще год она
томилась в бальных залах на Понт-стрит, а затем успокоилась на том, что
стала ездить с матерью по концертам и по магазинам и наконец, к удивлению
небольшого кружка ее друзей, вышла замуж за Джона Верни. Ухаживанье,
завершившееся браком, проходило без особой пылкости, по-родственному, в
обоюдном согласии. Из-за приближающейся войны они решили не обзаводиться
детьми. Чувства и мысли Элизабет всегда и для всех оставались за семью
печатями. Если она и отзывалась о чем-то, то обычно отрицательно, и суждения
ее можно было счесть либо глубокомысленными, либо тупоумными - кому как
заблагорассудится. На вид она была отнюдь не из тех женщин, которых можно
всерьез возненавидеть.
Джона Верни демобилизовали в начале 1945 года, и, когда он вернулся
домой, на груди у него красовался "Военный крест", а одна нога навсегда
стала на два дюйма короче другой. Элизабет теперь жила в Хемстеде со своими
родителями, которые приходились Джону тетей и дядей. Она писала ему об этих
переменах, но поглощенный своим, он представлял их себе очень смутно.
Квартиру, где он с Элизабет жил до войны, заняло какое-то правительственное
учреждение, мебель и книги отправлены были на склад и погибли - часть
сгорела во время бомбежки, остальное растащили пожарники. Элизабет, лингвист
по образованию, стала работать в секретном отделе министерства иностранных
дел.
Дом ее родителей был некогда солидной виллой в георгианском стиле, из
окон открывался широкий вид. Джон Верни приехал туда рано утром, проведя
ночь в переполненном вагоне поезда Ливерпуль - Лондон. Кованая железная
ограда и ворота были грубо выломаны сборщиками железного лома, а палисадник,
прежде такой ухоженный, густо зарос сорняками и кустарником и весь был
истоптан солдатами, которые по ночам приводили сюда своих подружек. Сад за
домом обратился в небольшую воронку от бомбы - по краям ее громоздились кучи
глины, обломки статуй, кирпич и стекло от разрушенных теплиц, и из этих груд
торчали высокие, по грудь, сухие стебли кипрея. Стекла по заднему фасаду все
вылетели, и окна были забраны картоном и досками, так что в комнатах все
время стояяла тьма.
- Добро пожаловать в царство хаоса и вечной ночи, - радушно
приветствовал Джона дядя.
Слуг в доме не было: старые сбежали, молодых призвали в армию. Элизабет
напоила его чаем и ушла на работу.
Здесь он поселился, и, по словам Элизабет, ему еще повезло, что у него
оказалась своя крыша над головой. Мебель купить было невозможно,
меблированные комнаты сдавались за бешеные деньги, а их доход ограничивался
теперь только жалованьем. Можно бы подыскать что-нибудь за городом, но у
Элизабет не было детей, и, значит, она не имела права уйти со службы. Да и
Джон был связан своим избирательным округом.
Округ тоже стал неузнаваем. В городском саду выросла фабрика,
обнесенная колючей проволокой, точно лагерь для военнопленных. Обступавшие
некогда сад аккуратненькие домики, в которых жили возможные сторонники
партии либералов, были разбомблены, залатаны, конфискованы, заселены
рабочими-иммигрантами. Каждый день Джон получал десятки жалоб от своих
избирателей, выселенных из Лондона в провинцию. Он надеялся, что орден и
хромота помогут ему завоевать расположение новых жителей, но нет, им и дела
не было до превратностей войны. Зато они весьма интересовались социальным
страхованием, хотя в интересе этом явственно сквозило недоверие.
- Они тут все красные, - сказал Джону здешний представитель либералов.
- Вы хотите сказать, я не пройду?
- Ну, мы еще поборемся. Тори выставляют летчика, участника воздушных
боев над Англией. Боюсь, он заберет большую часть голосов наших избирателей
среднего достатка, а их и так осталось уже немного.
Выборы и в самом деле прошли скверно: Джон Верни получил голосов
меньше, чем все другие кандидаты. По его округу избрали учителя-еврея, чьи
речи дышали ожесточением. Руководство оплатило расходы Джона Верни, но все
равно выборы дались ему тяжело. И когда они кончились, он остался безо
всякого дела.
Он продолжал жить в Хемстеде; когда Элизабет уходила на работу, помогал
тетке стелить постели, прихрамывая, отправлялся к зеленщику и торговцу
рыбой, снедаемый ненавистью, стоял в очередях, а вечером помогал Элизабет
стирать белье. Ели они в кухне, продуктов было мало, но стряпала тетка вкусно.
Дядя три дня в неделю работал - помогал паковать посылки для Явы.
Элизабет, женщина себе на уме, никогда не рассказывала о своей работе,
а работа, в сущности, была связана с насаждением враждебных населению
деспотических правительств в Восточной Европе. Однажды вечером, в ресторане,
к ней подошел и заговорил с нею высокий молодой человек с изжелта-бледным
острым лицом, которое дышало умом и юмором.
- Это начальник моего отдела, - сказала потом Элизабет. - Он такой
забавный. Убежденный консерватор и ненавидит нашу работу.
- Теперь уже нет никакой необходимости работать в государственном
аппарате, - сказал он. - Война-то кончилась.
- Наша работа еще только начинается. И нас никого не отпустят. Пойми же
наконец, в каком положении сейчас Англия.
Элизабет часто принималась объяснять ему "положение". Шаг за шагом,
одну сложность за другой, она в эту скудную углем зиму показывала ему
широкие сети государственного контроля, которые сплетены были за время его
отсутствия. Джона, воспитанного в духе традиционного либерализма, эта новая
система возмущала до глубины души. Более того, он чувствовал, что и сам он
попался, пойман в ловушку, запутан, связан до рукам и ногам: куда ни
пойдешь, что ни сделаешь, что ни задумаешь, всякий раз попадаешь впросак и
терпишь неудачу! А Элизабет, объясняя, невольно все это защищала. Такое-то
правило установлено для того, чтобы избежать таких-то зол и вредных явлений;
вот такая-то страна пренебрегла этими предосторожностями, а потому терпит
беды, от которых Англия избавлена, и так далее, и тому подобное, и все это
она втолковывала этак спокойно, вразумительно.
- Я знаю, Джон, это все очень неприятно, но пойми, в таком положении
все, не ты один.
- А вам, бюрократам, только этого и надо, - сказал он. - Равенство на
основе рабства. Государство, в котором есть только два класса - пролетарии и
чиновники.
Элизабет оказалась неотъемлемой частью этой системы. Она работает на
государство. Она служит этой новой, чуждой, захватившей всю Англию силе...
Зима все тянулась, газ в плите горел еле-еле, через залатанные окна
пробивался дождь, потом пришла наконец и весна, в непотребных зарослях
вокруг дома лопались почки, а тем временем Элизабет странно выросла в глазах
Джона. Она стала символом. Как солдаты в отдаленных лагерях вспоминают своих
жен с нежностью, какой никогда не испытывали к ним дома, и жены - те самые
жены, которые бывали, наверно, и сварливы и неряшливы, - становятся для них
олицетворением всего хорошего, что осталось позади, из пустыни и джунглей
они кажутся совсем иными, а пустопорожние их авиаписьма рождают надежду, так
в воображении отчаявшегося Джона Верни Элизабет обратилась не просто в
олицетворенную людскую злобу, но в жрицу и менаду эпохи простонародья.
- Ты плохо выглядишь, Джон, - сказала ему тетка. - Вам с Элизабет надо
проветриться, уехать ненадолго. На пасху у нее отпуск.
- Ты хочешь сказать, государство пожаловало ей дополнительный паек в
виде общества собственного супруга. А все необходимые анкеты она уже
заполнила? Или она такой важный комиссар, что с нее это не спрашивают?
Дядя с теткой смущенно посмеялись. Джон отпускал шуточки с таким
усталым видом, утомленно опустив веки, что его домашних сразу обдавало
холодом. Элизабет в этих случаях лишь молча и серьезно смотрела на него.
Джон чувствовал себя неважно. Нога -все время болела, так что в
очередях он уже не стоял. Спал он плохо - кстати, и Элизабет впервые за всю
свою жизнь стала плохо спать. У них теперь была общая спальня: из-за зимних
дождей в их доме, который основательно тряхнуло при бомбежке, во многих
местах обрушились потолки и находиться в верхних комнатах было небезопасно.
На первом этаже, в бывшей библиотеке ее отца, поставили две односпальные
кровати.
В первые дни после возвращения Джон чувствовал себя настоящим
влюбленным. - Теперь же он и близко не подходил к жене. Ночь за ночью они
лежали во тьме, каждый в своей постели. Однажды Джон два долгих часа не мог
уснуть и наконец зажег лампу, что стояла между кроватями. Оказалось,
Элизабет лежит и широко раскрытыми глазами смотрит в потолок.
- Прости. Я тебя разбудил?
- Я не спала.
- Я хотел немного почитать. Тебе это не помешает?
- Ничуть.
Она отвернулась. Джон почитал примерно час. Потом погасил свет - уснула
ли к этому времени Элизабет, он не понял.
После этого ему часто очень хотелось включить свет, но он боялся: вдруг
опять окажется, что она не спит и широко раскрытыми глазами глядит в
потолок. И вместо того, чтобы предаваться восторгам любви, он лежал и
ненавидел жену всеми силами души.
Ему не приходило в голову уйти от нее - вернее, время от времени мысль
эта мелькала, но
...Закладка в соц.сетях
