Жанр: Драма
Не жалейте флагов
... больше
нет. Заберите от нас этих детей.
- Но ведь вы, конечно, не хотите, чтобы их отослали обратно в
Бирмингем, под бомбы?
Именно к этому аргументу прибегала Барбара в подобных случаях, и он
действовал безотказно. Однако не успел Безил договорить, как ему тут же
стало ясно, что это был ложный шаг. Страдание очистило душу мистера
Харкнесса от всякого лицемерия. Впервые за весь разговор его губы искривило
подобие улыбки.
- Ничто на свете не доставило бы мне большей радости, - сказал он.
- Ну что вы, что вы! Вы сами на себя наговариваете. Да я закон этого не
позволяет. Я хотел бы помочь вам. Что вы предлагаете?
- Я уж думал, не дать ли им мышьяковый препарат от сорняков, - тоскующе
сказал мистер Харкнесс.
- Да, - отозвался Безил, - это был бы выход. Вы полагаете, Марлин могла
бы удержать его в желудке?
- Либо повесить их.
- Полноте, полноте, мистер Харкнесс, ведь это все так, пустые мечты.
Надо быть практичнее.
- Я ничего не могу придумать, кроме Смерти. Нашей или их.
- Выход есть, я уверен, - сказал Безил и затем деликатно, следя, не
мелькнет ли в лице мистера Харкнесса недоверчивого или негодующего
выражения, начал излагать план, который смутно представился ему при первой
встрече с Конноли и обрел более конкретные черты за последнюю неделю. -
Трудность размещения детей среди бедных состоит в том, что пособия, которое
на них выдают, едва хватает на их пропитание. Разумеется, если дети милые и
ласковые, люди часто берут их довольно охотно. Но Конноли ни милыми, ни
ласковыми не назовешь. - Тут мистер Харкнесс застонал. - К тому же они все
портят и ломают. Ну да вы сами знаете. Итак, определить их к
какой-нибудь бедняцкой семье значило бы поставить людей в серьезное
затруднение - финансовое затруднение. Но представьте себе, что скудное
правительственное пособие будет дополнено... Вы меня понимаете?
- То есть я мог бы кому-нибудь заплатить, чтобы их от меня забрали? Ох
господи, да, конечно, заплачу сколько угодно или почти сколько угодно.
Сколько же? И как мне за это взяться?
- Предоставьте все мне, - сказал Безил, внезапно отбрасывая изысканную
манеру. - Сколько вы дадите за то, чтобы их забрали?
Мистер Харкнесс ответил не сразу: с возрождением надежды к нему
вернулось самообладание. Нет человека, который, служа на Востоке, не
приобрел бы чутья ко всяческим комбинациям,
- Я полагаю, фунт в неделю достаточная компенсация для бедной семьи, -
сказал он.
- А что, если мы договоримся о единовременной сумме покрупнее? Крупная
сумма часто ослепляет людей, э-э... бедных людей, которые еще подумают,
соглашаться ли на пособие.
- Двадцать пять фунтов.
- Полноте, мистер Харкнесс, ведь если считать по фунту в неделю, как вы
сами предложили, этого хватит только на полгода. А ведь война продлится
дольше.
- Тридцать. Выше тридцати я не могу идти. Он не богатый человек,
размышлял Безил. Весьма вероятно, больше тридцати он действительно не может
уплатить.
- Ну что ж, пожалуй, я смогу найти кого-нибудь, - сказал он. -
Разумеется, вы понимаете, что все это совершенно против правил.
- О, я понимаю. - (Так ли это? - подумал про себя Безил. - Возможно,
что так.) - Вы сможете забрать детей сегодня?
- Сегодня?
- Непременно. - Условия теперь диктовал мистер Харкнесс. - Чек будет
ждать вас. Я выпишу его на предъявителя.
- Как ты долго, - сказала Барбара. - Ты успокоил его?
- Придется искать для Конноли новый дом.
- Безил, ты смилостивился над ним!
- Он был такой жалкий. Я размяк.
- Как это на тебя не похоже, Безил.
- Надо опять поработать с адресной книгой. Нам придется взять к себе
Конноли сегодня на ночь, А утром я найду для них что-нибудь.
В сумерки он поехал в Северный Грэплинг. С обеих сторон дороги высились
кучи недавно раскиданного снега, оставляя узкий проезд. Трое Конноли ждали
его перед яблочно-зеленой дверью.
- Бородач велел передать вам это, - сказала Дорис. "Это" был конверт, а
в нем чек. Больше ничего. Никто из супругов не вышел проводить их.
- Мистер, я рада вас видеть? - спросила Дорис.
- Залезайте, - сказал Безил.
- Можно мне сесть впереди рядом с вами?
- Можно. Залезайте.
- Нет, правда? Без дураков?
- Да влезайте же, холодно! - (Дорис села рядом с Безилом.) - Учти: ты
здесь условно.
- Что это значит?
- Ты будешь сидеть здесь до тех пор, пока будешь хорошо себя вести, и
Мики с Марлин тоже. Понятно?
- Эй вы, ханурики, слыхали? - вдруг сказала Дорис тоном непререкаемого
авторитета. - Чтоб вести себя, не то живо нахлопаю по... Раз я велела, они
будут сидеть паиньками, мистер.
Они сидели паиньками.
- Дорис, ты это очень хорошо придумала - заставлять малюток не давать
людям покоя, только теперь мы будем играть в эту игру так, как я хочу. В
доме, где я живу, вы должны вести себя хорошо. Всегда, понимаешь? Время от
времени я буду привозить вас в другие дома. Там вы можете безобразничать как
хотите, но только после моего знака. Понимаешь?
- Порядочек, шеф. Выдай нам сигару.
- Ты начинаешь мне нравиться, Дорис.
- Я люблю тебя, - сказала Дорис с душераздирающим жаром, откидываясь на
спинку сиденья и пыхая клубом дыма в торжественно-серьезных малюток на
задних местах; - Я никогда никого не любила так, как тебя.
- По-видимому, неделя у Харкнессов оказала на детей исключительное
действие, - сказала Барбара после обеда, - Я ничего не могу понять.
- Мистер Харкнесс говорил о каких-то невесомостях у них на Мельнице.
Быть может, это как раз то самое и есть.
- Безил, у тебя что-то неладное на уме. Хотелось бы мне знать что.
Безил обратил на нее свои невинные голубые глаза, такие же голубые и
такие же невинные, как у нее; в них не было и намека на озорство.
- Просто работаю на фронт, Бэб, - сказал он.
- Скользучая змея.
- Да нет же.
- Щекочучий паук. - Они снова были в классной комнате, в мире, в
котором когда-то играли в пиратов. - Хитрющая обезьяна, - сказала Барбара
совсем ласково.
Роты строились на плацу в четверть девятого; сразу же после осмотра
людей вызывали в ротную канцелярию: только так можно было успеть отсеять
обоснованные заявления от необоснованных, принять меры по мелким
дисциплинарным проступкам, должным образом составить обвинительные
заключения и правильно вписать имена серьезных нарушителей дисциплины в
рапорт, направляемый командиру части.
- Рядовой Тэттон обвиняется в утере по нерадивости противогаза
стоимостью в восемнадцать шиллингов шесть пенсов.
Рядовой Тэттон начал сбивчиво объяснять, что он забыл противогаз в
военной лавке, а когда через десять минут вернулся за ним, противогаз исчез.
- Дело подлежит рассмотрению командиром части. - Капитан Мейфилд не
имел права налагать взыскания за проступки, чреватые вычетом из солдатского
жалованья.
- Дело подлежит рассмотрению командиром части. Кругом! Отставить! Я не
говорил, чтобы вы отдавали честь. Крутом! Шагом марш!
Капитан Мейфилд заглянул в корзинку для входящих документов, стоявшую
на столе.
- Кандидаты в офицерскую школу, - сказал старшина.
- Так кого же нам отправить? Начальник штаба не принимает отказов.
- Ну что ж, сэр, пошлем Броуди.
Броуди был нескладный стряпчий, прибывший с последним пополнением.
- Что вы, старшина, какой же из Броуди офицер?
- В роте от него мало проку, сэр, а образование у него просто
блестящее.
- Ну ладно, запишите его первым номером. А что вы думаете насчет
сержанта Хэрриса?
- Не подходит, сэр.
- У него чудесный характер, он ревностный поборник дисциплины, знает
свое дело вдоль и поперек, люди пойдут за ним в огонь и воду.
- Совершенно верно, сэр.
- Так что же вы имеете против него?
- Я ничего против него не имею, сэр. Только ротной футбольной команде
без него не обойтись.
- Верно. Кого же вы предлагаете?
- А нашего баронета, сэр. - Старшина произнес это с улыбкой. Пребывание
Аластэра на положении рядового несколько озадачивало капитана Мейфилда, но
постоянно давало повод для шуток старшине.
- Трампингтона? Ладно, пусть оба сейчас же явятся ко мне. Дневальный
разыскал и привел их. Старшина вводил их по одному.
- Шагом марш. Стой. Отдать честь. Броуди, сэр.
- Броуди. От нашей роты требуют двух кандидатов для отправки в
офицерскую школу. Я записал вас. Разумеется, окончательное решение принимает
командир части. Я не утверждаю, что вы хотите в офицерскую школу. Я просто
полагаю, что вы не будете возражать, если командир одобрит ваше назначение.
- Я не возражаю, сэр, если вы действительно думаете, что из, меня
выйдет хороший офицер.
- Я вовсе не думаю, что из вас выйдет хороший офицер. Таких днем с
огнем поискать. Но все же полагаю, что какой-то офицер из вас получится.
- Благодарю вас, сэр.
- А пока вы еще у меня в роте, не надо входить ко мне в канцелярию с
торчащей из кармана авторучкой.
- Прошу прощения, сэр.
- Прекратить разговорчики! - сказал старшина.
- Ладно, это все, старшина.
- Кругом. Шагом марш. Отставить. Выбрасывайте вперед правую руку, когда
начинаете движение.
- Пожалуй, стоит дать ему пару лычек, чтобы уж наверняка сбыть его с
рук. Я поговорю с начальником штаба.
Ввели Аластэра. Он мало изменился с тех пор, как пошел служить. Только
теперь у него грудь выпячивалась больше, чем живот, но под свободной
солдатской формой это было едва заметно.
Капитан Мейфилд начал с ним разговор в точности теми же словами, что и
с Броуди.
- Слушаюсь, сэр.
- Вы не хотите получить офицерское звание?
- Нет, сэр.
- Очень странно, Трампингтон. Какие-нибудь особые причины?
- Мне кажется, и в прошлую войну многие чувствовали то же.
- Слышал, слышал. И не много они на этом выиграли.
- Ну ладно, не хотите, не надо. Боитесь ответственности?
Аластэр не отвечал. Капитан Мейфилд кивнул, и старшина отпустил его.
- Ну, что вы об этом думаете? - спросил капитан Мейфилд.
- Я знаю людей, которые считают, что в рядовых безопаснее.
- Нет, тут, я думаю, другое. Трампингтон доброволец и притом не
призывного возраста.
- Чудно, сэр.
- Очень чудно, старшина.
Аластэр не спешил возвращаться во взвод. Утром в это время они обычно
занимались физической подготовкой. Этот пункт распорядка дня он
действительно ненавидел. Он притаился за кухней и ждал, пока не увидел по
часам, что с физической подготовкой покончено. Когда он доложил о своем
возвращении, взопревшие солдаты, пыхтя, натягивали на себя куртки. Он стал в
строй и протопал с ними в столовую - душный и жаркий барак, где начальник
медицинской службы читал лекцию по санитарии и гигиене. Темой лекции были
мухи и опасность, которую они собой представляют. С пугающими подробностями
начальник медслужбы описывал путь мухи от сортира к сахарнице: как ее
утыканные щетинками лапки переносят возбудителей дизентерии; как она
размягчает пищу зараженной слюной, прежде чем съесть ее; как она
испражняется во время еды. Эта лекция всегда проходила успешно.
- Разумеется, - не сильно убедительно добавлял он, - сейчас все это не
кажется таким уж важным (повсюду вокруг них громоздились горы снега), но
если нас отправят на Восток...
После лекции подавалась команда: "Вольно, разойдись", и в течение
двадцати минут они курили, жевали шоколад и обменивались новостями, снабжая
каждую фразу уникальным, неизменным, непристойным присловьем, которое словно
икота перемежало их речь; они притопывали на месте и потирали руки. -
- Чего хотел ротный, ... его в душу?
- Хотел послать меня в офицерскую школу, ... ее в душу.
- Везет же некоторым, ... их в душу. Когда ты отправляешься, ... тебя в
душу?
- Я остаюсь.
- Ты не хочешь стать офицером, ... их в душу?
- На хрен надо, ... меня в душу, - отвечал Аластэр.
Когда Аластэра спрашивали - а это случалось довольно часто, - почему он
не добивается офицерского звания, он иногда отвечал: "Из снобизма. Я не хочу
офицерской компании во внеслужебное время", иногда: "По лени. Офицерам
приходится здорово работать в военное время", иногда: "Вся эта война чистое
безумие, так что с одинаковым успехом можно танцевать от печки". Соне он
сказал: "До сих пор мы жили довольно легко. Возможно, человеку иногда
полезна перемена". Яснее он не мог сформулировать то смутное удовлетворение,
которое испытывал в глубине души. Соня понимала это чувство, но предпочитала
не давать ему точного определения. Как-то, уже много позднее, она сказала
Безилу: "Мне кажется, я знаю, что чувствовал Аластэр всю первую военную зиму
Наверное, это прозвучит ужасно неожиданно, но у него оказался еще более
странный характер, чем мы думали. Помнишь того человека, который всегда
одевался арабом, а потом пошел служить в авиацию рядовым, потому что считал,
что английское правительство третирует арабов? Забыла уж, как его звали, о
нем еще написали потом пропасть Книг. Так вот, мне кажется, что-то в этом
роде испытывал и Аластэр, понимаешь? Он никогда ничего не делал для своей
страны, и хотя мы всегда сидели на мели, на самом-то деле у нас была масса
денег и масса удовольствий. Мне кажется, он думал, что если бы мы поменьше
развлекались, то, возможно, не было бы и войны. Хотя каким образом он может
винить себя за Гитлера - этого я так и не могла понять... Теперь-то я более
или менее понимаю, - добавила она. - Пойти в рядовые было для него своего
рода епитимьей или как это там еще называется у верующих".
Да, это была епитимья, строгости которой все же допускали послабления.
После перекура они строились для учений. Командира взвода, в котором служил
Аластэр, в то утро с ними не было: он заседал в следственной комиссии. Битых
три часа он и еще два офицера опрашивали свидетелей на предмет исчезновения
помойной лохани из расположения штаба и подробнейшим образом записывали их
показания. В конце концов стало ясно, что либо все свидетели сговорились о
лжесвидетельстве, либо лохань улетучилась каким-то сверхъестественным путем
без всякого человеческого содействия. В результате комиссия вынесла решение,
что ни один подозреваемый не может быть обвинен в упущении по службе, и
рекомендовала возместить ущерб за казенный счет.
Председатель комиссии сказал:
- Я не думаю, что командир одобрит наше решение. Скорее всего он
завернет нам бумаги для нового расследования.
Тем временем взвод, вверенный попечению старшины, разбившись на
отделения, отрабатывал приемы устранения задержек в ручном пулемете Брена.
- Пулемет даст два выстрела и снова отказывает. Куда вы теперь
смотрите, Трампингтон?
- На газовый регулятор... Снимаем магазин. Нажать, оттянуть назад,
нажать. Пулемет номер два к бою готов.
- Про что он забыл?
Хор:
- Накладка плечевого упора!
- Муфта ствола, - сказал один солдат. Так он ответил однажды, когда все
остальные терялись в догадках, и оказался прав, за что ему вынесли
поощрение. С тех пор он говорил это всегда, подобно игроку, который в
длинной полосе невезенья упорно ставит на одну и ту же масть, рассчитывая на
то, что рано или поздно она непременно откроется.
Капрал игнорировал его.
- Совершенно верно, накладка плечевого упора. Опять погорели,
Трампингтон.
Была суббота. Занятия кончались в двенадцать. Воспользовавшись
отсутствием взводного, они пошабашили на десять минут раньше и прибрали все
снаряжение, с тем чтобы, как только прозвучит сигнал горна, сразу же
разбежаться по квартирам Аластэр имел отпускную до понедельника, с явкой к
утренней побудке. Ему не надо было идти за вещами: все необходимое он держал
дома. Соня ждала его в машине перед караулкой. Они никуда не уезжали на
субботу и воскресенье, а проводили их по большей части в постели, в
меблированном доме, который сняли по соседству.
- Сегодня утром я довольно ловко управился с пулеметом Брена, - сказал
Аластэр. - Сделал только одну ошибку.
- Ты у меня умница, милый.
- А еще мне удалось профилонить физподготовку.
К тому же они закруглились на десять минут раньше, и утро можно было
считать весьма удовлетворительным. Теперь впереди у него было полтора дня
уединения и досуга.
- Я ездила за покупками в Уокинг, - сказала Соня, - достала всяких
вкусных вещей и все еженедельные газеты. Там крутят кинофильм, можно бы
съездить посмотреть.
- Можно бы, - с сомнением произнес Аластэр. - Только там, должно быть,
полным-полно солдат ... их в душу.
- Милый, таких слов при мне никогда еще не произносили. Я думала, их
только в романах печатают.
Аластэр принял ванну и переоделся в костюм из твида. (Собственно, ради
того, чтобы носить штатское, он и сидел дома по субботам и воскресеньям -
ради этого и еще из-за холода на дворе и вездесущих военных.) Затем он выпил
виски с содовой и наблюдал, как готовит Соня. У них была яичница, сосиски,
грудинка и холодный сливовый пудинг. После еды он закурил большую сигару.
Опять шел снег, он нарастал валиками вокруг окон в стальных рамах, закрывая
вид на площадку для игры в гольф. Они растопили вовсю камин и напекли к чаю
сдобных пышек.
- У нас весь этот вечер и весь завтрашний день, - сказала Соня. -Разве
это не чудесно? Знаешь, Аластэр, мы с тобой всегда сумеем весело провести
время, правда? Где бы мы ни были.
Таков был февраль 1940 года, та до странности уютная интермедия между
войной и миром, когда отпуска давались каждую неделю и не было нехватки в
еде, питье и куреве, когда французы стойко держались на линии Мажино, и все
говорили о том, какую, должно быть, жестокую зиму переживает Германия. В
одно из таких воскресений Соня зачала.
Как и предсказывал Бентли, Эмброуз вскоре оказался зачислен в штат
сотрудников министерства информации. Больше того, он был лишь одним из
многих, кто появился там в результате реорганизации и первого сокращения
штатов, за которым последовали другие. В Палате общин относительно
министерства был сделан ряд запросов; пресса, взятая в узду многочисленных
ограничений, вдосталь отыгралась на собственных неурядицах. Было обещано
принять меры, и через неделю интриг были сделаны новые назначения. Филип
Хескет-Смидерс перекочевал в отдел народных танцев; Дигби-Смиту дали
Полярный круг; сам Бентли после головокружительной недели, в течение которой
он один день ставил фильм о почтальонах, один день подшивал газетные вырезки
из Стамбула, а остальное время осуществлял контроль над работой столовой для
министерских сотрудников, в конце концов снова оказался во главе литераторов
подле своих бюстов. Тридцать или сорок служащих с тихой радостью удалились в
сферу коммерческой конкуренции, а на их места пришли сорок пли пятьдесят
новых мужчин и женщин, и среди них - хотя он совершенно не мог понять, как
это сталось, - Эмброуз. Печать хотя и не верила, что из всего этого выйдет
что-нибудь путное, тем не менее поздравила общественность с исправным
функционированием системы правления, при которой воля народа так скоро
претворяется в жизнь. "Урок неразберихи в министерстве информации - ибо
неразбериха, несомненно, имела место - состоит не в том, что подобные вещи
случаются в демократической стране, а в том, что они поддаются исправлению,
- писали газеты. - Отделы министерства продуло чистым, свежим ветром
демократической критики; обвинения открыто выдвигались, и на них открыто
отвечали. Нашим врагам есть над чем призадуматься".
На нынешней фазе войны место Эмброуза как единственного представителя
атеизма в отделе религии было одним из самых незначительных. Эмброуз не смог
бы, явись у него такое желание, украсить свою комнату скульптурой. У него
был для работы единственный стол и единственный стул. Кроме него, в комнате
сидел секретарь, молодой мирянин-фанатик католического вероисповедания, без
устали указывавший на расхождения между "Майн кампф" и папской энцикликой
"Quadragesimo Anno" {"Quadragesimo Anno" - по начальным словам: "Год
сороковой" - название энциклики, выпущенной папой Пием XI в 1931 году по
вопросам труда и социальным проблемам.}, благодушный протестантский
священник и англиканский священник, заступивший место того. что протащил в
министерство prie-dieu красного дерева. "Нам надо переориентироваться на
Женеву, - говаривал он. - Первый неверный шаг был сделан тогда, когда
положили под сукно доклад Комиссии Литтона {Комиссия Литтона - комиссия,
созданная в декабре 1931 года Советом Лиги наций для расследования положения
в Маньчжурии, оккупированной Японией.}. Он спорил долго и мягко, католик
долго и яростно, тогда как протестант озадаченным посредником восседал между
ними. Эмброузу ставилась задача разъяснять атеистам у себя дома и в
колониях, что нацизм по существу своему мировоззрение агностическое, притом
сильно пропитанное религиозными предрассудками; его коллеги имели перед ним
завидное преимущество: они располагали обширными сводками достоверных
материалов о разогнанных воскресных школах, преследуемых монахах и поганых
нордических ритуалах. У него была потная работенка: он работал на публику
немногочисленную, зато с критическим складом ума. Однако всякий раз, как ему
удавалось откопать в груде иностранных газет, переходивших со стола на стол,
какие-нибудь данные о посещаемости церквей в Германии, он рассылал их двум
или трем журналам, преданным его делу. Он подсчитал, сколько раз слово "бог"
встречается в речах Гитлера, получил внушительную цифру. Он написал
маленькую острую статью, в которой доказывал, что травля евреев имеет
религиозное происхождение. Он делал все, что мог, но скука томила его, и, по
мере того как проходила зима, он все чаще и чаще покидал своих ненавистных
коллег ради более человеческого общества Бентли.
Толпище талантов, которые в поисках работы осаждали министерство в
первые недели войны, схлынуло до ничтожной горсточки. Швейцару в проходной
внушили приемы распознавания и отпугивания нанимающихся. Никто больше не
хотел реорганизации, по крайней мере в ближайшем будущем Кабинет Бентли стал
оазисом культуры в варварском мире. Здесь-то и зашел впервые разговор о
башне из слоновой кости.
- Искусство для искусства, Джефри. Назад к лилии и лотосу, подальше от
пропыленных иммортелей, от одуванчиков на пустыре.
- Своего рода новая "Желтая книга", - сочувственно отозвался Бентли.
Эмброуз, созерцавший портрет Сары Сиддонс, круто повернулся.
- Джефри, как можно быть таким жестоким?
- Дорогой мой Эмброуз...
- Именно так они это назовут.
- Кто они?
- Парснип, - со злобой ответил Эмброуз. - Пимпернедл, Пупка Грин и Том.
После долгой паузы Эмброуз сказал:
- Если б только знать, что готовит будущее. В задумчивости вернулся он
в отдел религии.
- Это скорее по вашей части, - сказал ему представитель католицизма,
протягивая вырезку из швейцарской газеты. В ней говорилось о штурмовиках,
присутствовавших на заупокойной
службе в Зальцбурге. Эмброуз прикрепил ее скрепкой к листку бумаги,
написал: "Копии "Свободной мысли", "Атеисту с объявлениями" и "Воскресному
дню без бога в семейном кругу" и сунул в корзинку для исходящих документов.
В двух ярдах от него священник-протестант проверял статистические выкладки о
посещаемости пивных под открытым небом крупными фашистскими чиновниками.
Англиканский священник старался выжать максимум из довольно бессвязных
сообщений из Голландии о жестоком обращении с животными в Бремене. Тут нет
фундамента для башни из слоновой кости, подумал Эмброуз, нет гирлянды
облаков, чтобы увенчать ее вершину, и его мысли жаворонком воспарили в
рисованное темперой небо четырнадцатого века, - небо плоских, пустых,
сине-белых облаков, с перекрестной штриховкой золотом на обращенных к солнцу
боках, в безмерную высь, выведенную мыльной пеной на панно из ляпис-лазури.
Он стоял на высокой сахарной вершине, на новоявленной вавилонской башне -
муэдзин, выкликающий свое обращение миру куполов и облаков, - а у него под
ногами, между ним и нелепыми маленькими фигурками, вскакивающими и падающими
ниц на полосатых молитвенных ковриках, лежала прозрачная воздушная бездна,
где резвились голуби и бабочки.
В составленный покойной миссис Сотилл список "Только для приема в саду"
входили большей частью люди очень пожилые, те, кто, дослужившись до пенсии в
городе или за границей, удалялись на покой, купив небольшой помещичий
особняк или дом священника побольше. При таких домах, в свое время
содержавшихся на ренту с участка в тысячу акров и десятка коттеджей, теперь
имелась только лужайка да обнесенный стеною сад, и их существование
поддерживалось исключительно на пенсию и личные сбережения.
Сельскохозяйственный характер окружающей местности вызывал особенное
неудовольствие этих мелких землевладельцев. Крупные земельные собственники
вроде Фредди охотно продавали отдаленные фермы тем, кто хотел вести
хозяйство. "Только для приема в саду" страдали при этом и протестовали. Ни
расширить узкий клин, ни подрезать дерево, мешающее телеграфным проводам,
нельзя было без того, чтобы этого не отметили с сожалением в тех солнечных
светелках. Обитатели их были благожелательные, общительные люди; их
заботливо урезанное потомство давно уже выпорхнуло из родного гнезда и лишь
изредка наведывалось к родителям. Дочери имели квартиры и работу в Лондоне и
жили собственной жизнью; сыновья, люди служивые или деловые, также крепко
стояли на ногах. Дары империи помаленьку притекали в аграрные края: амбары
...Закладка в соц.сетях
