Жанр: Драма
Шут
....
465-6).
Примечание:
Шут задумал отомстить Учителю и тут же приступил к "исследованию противника". Ни
у какой каменной стены он, разумеется, не сидел, а "бойцового петуха" готовил из
себя следующим образом: до вечера бродил по улицам и пытался путем логического
анализа отыскать у Учителя "болевую точку". "Точку" эту, надо полагать, он так и
не обнаружил и поэтому решил устроить за Учителем слежку в надежде разузнать о
нем нечто компрометирующее.
"4.IX.7
Рассказывают, что у одного человека пропал топор. Подумал он на сына своего
соседа и стал к нему приглядываться: ходит как укравший топор, глядит как
укравший топор. Но вскоре тот человек стал вскапывать землю в долине и нашел
свой топор. На другой день снова посмотрел на сына своего соседа; ни жестом, ни
движением не походил он теперь на вора...
Весь день, оставаясь незамеченным. Шут неотступно следовал за Учителем.
Несколько раз Шуту казалось, что он уже нащупал его Прошлое, но каждый раз
выходило, что топор лежит зарытым в долине.
К примеру, встретился Учитель с каким-то странно выступавшим кавалером и повел
его проходными дворами. Тьма догадок родилась в голове Шута, но оказалось - совершенно
напрасно: Учитель и кавалер разошлись в разные стороны, даже не
попрощавшись.
Вечером Учитель отправился на концерт. Перед входом в концертный зал к нему
подошла молодая дама, и они вместе вошли внутрь. Шут не сомневался в том, что
наконец напал на след. Но Учитель, вместо того чтобы в общении с дамой открыть
Шуту свое Прошлое, вдруг уступил место в партере рядом с незнакомкой другой
госпоже, а сам отправился на балкон, где просидел до конца концерта, после чего
в одиночестве вернулся домой.
Шут пытался взобраться на гору, чтобы увидеть своего Учителя, но упал и повредил
ногу" (т. 20, с. 467).
Примечание:
Не волнуйся, читатель, нога у Шута в порядке. Это лишь образ. А вот первый день
слежки за Учителем, как видно из "Дневника", не принес Шуту удачи. Шут не только
не обнаружил у Учителя "болевой точки", но даже в поступках его был не в силах
разобраться. А ведь они столь естественны. "Кавалер", которого Учитель повел
проходными дворами, был простым встречным; он спросил у Учителя дорогу, а тот,
боясь, как бы незнакомец не заплутал, решил проводить его до цели. А молодой
женщине - "даме" - перед концертным залом отдал лишний билет. Кстати, на
интересные концерты Учитель всегда старался покупать несколько билетов в надежде
принести счастье страждущим. Узнав же о том, что женщина не одна, а с подругой,
Учитель обменялся с ней местами. Все предельно понятно, но, увы, не Шуту,
который в "Дневнике", советует не помогать людям, ибо это, дескать, "мешает их
внутреннему росту"... Вот только как удалось Шуту попасть на концерт, когда
билетов в кассе не было? Впрочем, это-то он умел.
"5.IX.7
В давние времена царь спросил Радующегося Мастерству: "Нет ли в твоем роду когонибудь
другого, чтобы послать на поиски коня? Ведь твои годы уже немалые". -
"Есть у меня такой человек", - ответил Радующийся Мастерству и отправил на
поиски коня Высящегося во Вселенной.
Через три месяца тот вернулся и доложил: "Отыскал. В Песчаных Холмах". - "Какой
конь?" - "Кобыла каурая". Послали за кобылой, а это оказался вороной жеребец.
"Вот неудача! - воскликнул царь. - Такой человек не способен разобраться даже в
масти, не отличает кобылы от жеребца. Какой же это знаток коней!"
"Вот чего он достиг! Вот почему он в тысячу раз превзошел и меня и других, -
вздохнул Радующийся Мастерству. - Ведь хорошего коня узнают по его стати, по
костяку и мускулам. У чудесного же коня все это скрыто. Такой мчится, не
поднимая пыли, не оставляя следов".
И действительно, жеребец поскакал, не поднимая пыли...
Сегодня Шут уподобился Высящемуся во Вселенной. Весь день он следил за Учителем,
но не видел в нем ничего лишнего и постороннего. Он не искал Хорошего Учителя и
поэтому в конце концов увидел Чудесного Учителя. А ведь какое-то мгновение! Едва
заметное вы-ражение сущности: испуганный, вороватый взгляд, ко-гда входил в
телефонную будку, и палец, слегка подрагивавший, когда набирал номер. Шут обрел
лишь волосок осенней паутины, но этот волосок тянется к Прошлому Учителя!
Дома слуги должны были приготовить голубой таз, белоснежные одежды и ледяную
воду, чтобы умыть лицо Шута. Но Шут наблюдал за падающим листом и чувствовал
приближение осени" (т. 20, с. 468-9).
Примечание:
Падающий лист лишь метафора настроения. Запись датирована 5.IX, следовательно,
по нашему календарю 8 апреля. То же в отношении слуг с голубым тазом. Сами
посудите: какие такие слуги могли быть у Вали Тряпишникова?
А остальное, полагаем, должно быть ясно. Шут на этот раз следил не столько за
поступками Учителя, сколько за его душевным состоянием. Ну и нащупал под конец!
Но нелегко дался ему этот "волосок осенней паутины": три часа после окончания
уроков поджидал Учителя возле школы, около трех часов просидел за его спиной в
библиотеке. И не расслабился, не утратил наблюдательности. Более того, Шуту
удалось, подкравшись к телефонной будке, подслушать обрывки разговора Учителя с
какой-то женщиной, которой тот назначил свидание на утро следующего дня.
"6.IX.7
Сегодня Шут настиг Учителя. Не потяни он вчера за волосок осенней паутинки, и
Шут бы не пришел к дому Учителя до конца шестой стражи. И именно в этот момент
Учитель вышел из дому и пошел на вокзал. Он шел так, словно не видел людей, и
Шуту даже удалось заглянуть ему в лицо. Что оно выражало? Оно выражало счастье и
муку, блаженство и страдание, гордость и стыд. Оно ничего не выражало и выражало
все десять чувств. Прекрасное лицо прекрасного человека. Никогда еще у Шута не
было такого великолепного противника!
На вокзале Учителя ждала госпожа с девочкой лет шести. Вместе сели в электричку.
Всю дорогу ехали молча. Учитель пугливо озирался, а когда смотрел на госпожу с
девочкой, лицо его пылало счастьем и струило нежность. Удивительное превращение
чувств!
И лишь когда вышли из электрички и удалились в гущу леса, Учитель обнял госпожу,
а потом подхватил на руки ребенка и воскликнул: "Доченька моя! Как же я вас с
мамой люблю!"
Учитель с Любимой, и Маленькой следовали радости, чувствуя себя в безопасности,
а Шут скользил за ними, бесшумный и незримый, и думал: "Вот оно, коленце на ноге
аиста! Поэтому он не живет с Любимой! Поэтому прячет их от всех десяти сторон!"
Поистине верно говорили в старину: чтобы уберечься от воров, которые взламывают
сундуки, шарят по мешкам и вскрывают шкафы, нужно обвязывать все веревками,
запирать на засовы и замки. Но вот приходит Большой Вор, хватает весь сундук
подмышку, взваливает на спину шкаф, цепляет на коромысло мешки и убегает, боясь
лишь одного - чтобы веревки и запоры не оказались слабыми...
Бедный Учитель! Теперь уже не избежать ему ответного удара посохом!" (т. 20, с.
470-1).
Примечание:
Что имел в виду Шут, воскликнув: "Вот оно, коленце на ноге аиста!" - можно лишь
догадываться. Вероятно, "болевую точку", которую он обнаружил в жизни Учителя.
Но вывод, сделанный Шутом, очевиден: у Учителя есть любимая женщина и дочь, но
он с ними не живет, так как женщина эта замужем и по какой-то причине не желает
или не может развестись со своим мужем и выйти замуж за Учителя.
Представляем себе, как обрадовался "открытию" Шут и с каким нетерпеливым
предвкушением нацелился на эту "болевую точку"!
"7.IX.7
Есть предание, будто царь однажды послал полководца в поход против восточного
племени. Тот за один день взял два города и отправил с докладом скорохода.
Услышав весть, царь опечалился. "В моем роду до сих пор еще не бывало столь
доблестных деяний. За одно утро взять два города! Уж не погибель ли нам грозит?"
- воскликнул царь и велел полководцу повернуть назад. Едва войско успело
возвратиться, как на царство неожиданно напало западное племя...
Вчера Шуту все было ясно, и он счел свое Исследование законченным. Встал утром
горделивый и готовый смертельно разить, но вдруг подумал: за один день - два
города? Не слишком ли просто?
У Настоящего Исследователя всегда так. Если что-то в нем говорит - белое, другое
скажет - черное. Это не противоречие самому себе, а стремление увидеть
бесцветность цвета, усомниться в ложности лжи и в правдивости правды.
Усомнившись, Шут продолжил Исследование и нашел ошибку. Вот какая: кроме
Учителя, у его Любимой нет Повелителя!.. Хорош был бы Шут, ткнув посохом в
пустоту!
Течет, течет вода и уходит в неизвестные реки" (т. 20, с.472).
Примечание:
Накануне вечером Шут на всякий случай выследил, где жили женщина с ребенком, а
утром, усомнившись в правильности сделанного вывода и решив продолжать слежку,
отправился к возлюбленной Учителя и под видом сборщика макулатуры проник в
квартиру. Зашел как к себе домой и занялся осмотром. На письменном столе он
обнаружил фотографию Учителя.
- Кто это? - с присущей ему бесцеремонностью спросил Шут.
Женщина смутилась, но ответила с гордостью:
- Это мой муж.
"8.IX.7
Сегодня, уподобившись Исчезающему в Камне, Шут проник в квартиру Учителя и тут
сделал еще одно открытие. В комнате, в которой живет Учитель, есть еще одна
дверь, занавешенная циновкой.
Нет, каков умелец! Держит свою горную колючку взаперти, а сам припадает к зеленому
нефриту и золотой шпильке. Этот скакун, как гласит пословица, покрыт не
одним седлом!
Однако ж разве не бывает на одном стебельке несколько листьев! И не стоило,
поди, Шуту знать все это... Но, замахнувшись посохом, нельзя ударить небо! Не
удержать камень, сорвавшийся с горы! Разве остановится теперь униженный Шут,
открывший Разящую Истину?!" (т. 20, с. 473).
Примечание:
Погоди, читатель, выражать свое недоумение. Запись эта действительно весьма
сложна, почти целиком иносказательна, но мы сейчас все постараемся разъяснить.
Сначала о том, как Шут сделал свое новое "открытие". Исчезающему в Камне -
легендарному персонажу, который спасся от пожара в скале, - Шут, естественно, не
уподоблялся и сквозь стены не проникал, а весь вечер провел возле дома, в
котором жил Учитель: следил за окнами Учителя, несколько раз поднимался на
третий этаж к дверям его квартиры. И вдруг Шут вспомнил, что Учитель в тот
единственный раз, когда Шут был у него в гостях, принимал его в большой комнате,
а дверь в маленькую комнату все время оставалась запертой. И тут же восстановил
в памяти другую деталь: однажды, когда Шут после уроков провожал Учителя до
дому, тот вдруг остановился и произнес виновато и как-то испуганно: "Прости,
Валя, но сегодня я не могу пригласить тебя к себе".
А вот вывод, к которому пришел Шут: Учитель живет не один, а с женой (Горной
Колючкой), женщиной наверняка сварливой и несимпатичной, раз он боялся
представить ей своего ученика. Но это не мешает Учителю встречаться с другой
женщиной ("припадать к зеленому нефриту и золотой шпильке", как в древние
времена говорили на Востоке), любить ее и иметь от нее ребенка.
Заметьте, что Шут вовсе не осуждает Учителя. Но ведь "болевая точка"!
"9.IX.7
Какой ужас! Черт меня дернул сегодня утром прийти к нему домой!
Я трижды нажимал на звонок, но никто не открывал. Я уже собрался уходить, когда
за дверью послышались сначала шаркающие шаги, потом кто-то долго возился с
замком. Потом дверь медленно открылась.
Передо мной стояла старая женщина с растрепанными седыми волосами и безумным
взглядом.
"Нет, - прошептала она. - Зачем вы опять пришли?.. Я не хочу в больницу... Я уже
здорова... Я не могу оставить своего мальчика... У меня его тут же отнимут!..
Поймите, он - все, что у меня осталось!.."
До сих пор у меня мурашки по телу от ее страдающего шепота. И эти глаза!
Безумные, умоляющие глаза! Черт меня дернул с моим Исследованием!
Она - его мать! Ну конечно же! Поэтому он и не живет с любимой женщиной. Поэтому
и прячет свою любовь. Трудно сказать, чего он больше боится: рассказать матери о
том, что у него есть семья, или заставить жену и дочь жить вместе с
ненормальной. А ведь другой на его месте даже не задумался бы...
Какой благородный, какой несчастный человек!
Торжествуй, Учитель! Ты раздавил Шута его же собственным Исследованием!" (т. 20,
с. 474).
Примечание:
На этой записи, столь непохожей на остальные, "Дневник Шута" обрывается.
Глава XII. "ЕСЛИ СТОЛКНЕШЬСЯ С ШУТОМ..." (Смерть Шута)
Хороши мы были бы, если бы в соответствии с нашим первоначальным намерением
опубликовали "Дневник Шута", так сказать, в чистом его виде. Тем самым - помимо
всего прочего - мы бы заставили читателя поверить в то, что Шут убил себя своим
же собственным открытием. Да, с одной стороны, так оно и было, но с другой -
ничего подобного, читатель! Лишний раз убеждаешься в том, что порой половинчатая
правда страшнее полной лжи!
Действительно, сделанное им "открытие" потрясло Шута. Он восхитился доброте и
чуткости Учителя и тут же поклялся себе, что не только не станет мстить Учителю
за обиду, а сам перед ним извинится за подлое к нему отношение. Но...
Помните - болезнь Шута? Нет, как бы искренни и благородны ни были .теперь
намерения Шута, все же одной этой инъекции искренности и благородства было явно
недостаточно, чтобы остановить многолетний смертоносный процесс, неумолимо
движущийся к своему трагическому завершению...
А вот так все произошло на самом деле:
На следующий день, едва Учитель вошел, Шут поднялся из-за парты и двинулся к
нему навстречу по замершему в напряженном ожидании классу.
- Я хочу перед вами извиниться, - трагическим голосом и с трагическим выражением
лица начал Шут, подойдя к Учителю. - Я действительно...
- Не надо, Валя, - прервал его Учитель, вдруг обняв Шута за плечо и приветливо
ему улыбнувшись. - Это я виноват. ...И вы все, ребята, простите меня, пожалуйста.
Я был не прав и несправедливо груб с вами.
Произнеся это спокойным тоном, точно не в педагогической ошибке своей
признавался, а объяснял новую учебную тему, Учитель сел за стол и открыл журнал.
Толька Барахолкин, перед которым, поди, впервые в жизни его извинялись,
горделиво оглянулся на одноклассников и хихикнул от радости. Тут-то все и
началось.
Что произошло в этот момент с Шутом - не ведаем. То ли неожиданное
самоуничижение Учителя разом расстроило все благородные планы Шута, поломало ему
"мизансцену" (рассчитывал наверняка на громоподобие и сенсационность своего
шутовского покаяния, а вместо громоподобия - неуклюжее тыкание в плечо двух
виноватых друг перед другом людей); то ли Толькин смешок принял на свой счет и
разъярился; то ли звенящая тишина затаившегося класса отозвалась в воспаленном
болезнью сердце Шута тем же, что звук охотничьего рожка для гончей собаки, но
только глаза у Шута вдруг хищно блеснули, в душе шевельнулось что-то злобное и
упоительное, которое не сдержать уже никакими силами.
В ту же секунду Шут упал на колени перед учительским столом. И то, что Учитель
не обратил на это патетическое коленопреклонение ни малейшего внимания, а в
классе вопреки расчетам Шута не только взрыва хохота, но даже жиденького смешка
не раздалось, окончательно вывело Шута из себя.
- Как вам не стыдно унижаться перед нами?! - воскликнул коленопреклоненный Шут,
пожирая Учителя влюбленными глазами. - Вы же удивительный, прекрасный человек! А
мы, подлые, ничтожные пакостники, еще смели подшучивать над вами! Да за одно
ваше; прекрасное страдание, вашу удивительную любовь и вашу благороднейшую
жалость к беззащитным и изуродованным судьбой, за одно это мы все на колени
должны вставать, когда вы входите в класс.
Барахолкин снова обрадованно захихикал, а Учитель вдруг оторвался от журнала и
внимательно посмотрел на Шута. Едва заметная улыбка тронула его губы, улыбка
человека, который уже давно все понял и ко всему приготовился и теперь с грустью
улыбался тому, что так точно и заранее мог все предугадать. Как ни силился Шут,
ни страха, ни смятения не увидел он, в глазах Учителя, а лишь одну эту тихую
догадку.
- Ну зачем, Валя? Не надо, - мягко и без тени укора произнес Учитель, опустив
глаза.
По классу пробежал смешок, а Барахолкин, дождавшись наконец поддержки, захохотал
уже во все горло и в восторге уткнулся физиономией в плечо соседа. И тут Шут,
что называется, сорвался с цепи.
Затравленно оглянувшись на ребят, он вскочил с коленей, скривился и сморщился
весь, точно от резкой боли, и, неестественно взмахнув рукой, будто занося над
головой невидимый свой посох, принялся хлестать Учителя гневно и страстно:
- Да, я смешон! Я шут! Но я никогда не заставлял страдать ни в чем не повинных
людей! Я не бросал любимую женщину и моего ребенка на произвол судьбы только
потому, что... Разве не стоит счастье трех здоровых, людей короткого страдания уже
обреченной калеки!.. А ребенок? Он-то за что страдает? По какому праву его
детство приносят в жертву выжившей из ума старухе?! Это же не доброта, как вы не
понимаете...
- Замолчи! Ты! Мерзавец! - вдруг с ненавистью выкрикнула какая-то девочка,
первой догадавшись о смысле происходящего, и Шут осекся. Впрочем, выкрик этот
для Шута был кстати; казалось, он специально его добивался, так как тут же
замолчал и, покорно уронив голову на грудь, страдальчески прошептал:
- И я же еще мерзавец!
Толька Барахолкин весь покраснел от восхищения, а Учитель, до этого молча
наблюдавший за Шутом, все с той же улыбкой заведомо обреченного встал из-за
стола и, как бы к себе самому обращаясь, пробормотал:
- Да нет, он правду сказал. Он прав в общем-то. Только...
Учитель не докончил, лишь пожал плечами и, нерешительной рукой взяв со стола
журнал, так же нерешительно направился к двери.
Никто из ребят не осмелился побежать за ним вдогонку. Сидели не дыша и стараясь
не встречаться взглядами.
Шут вдруг почувствовал себя усталым и опустошенным. Сгорбленный и хмурый, он
подошел к окну и уставился в одну точку, одного теперь лишь ожидая - темной
фигурки Учителя на школьном дворе, маленькой и сплющенной высотой в четыре
этажа, разделявших победителя и побежденного. Он был так поглощен своим
ожиданием, что не слышал и не замечал того, что творилось в классе.
Он не слышал, как заплакала девушка, прервавшая его монолог, как снова захихикал
Барахолкин. Не видел, как чья-то рука с размаху врезала Барахолкину по затылку
так неожиданно и резко, что Толька тут же заткнулся и даже ойкнуть не посмел. Не
заметил, как один за другим с мест стали подниматься одноклассники,
преимущественно парни, и медленно и молча направились в его сторону. Как один из
них по дороге взял со стола какой-то массивный предмет и спрятал его за спину, а
другой подошел к стенному шкафу и достал оттуда длинную указку.
Ничего этого Шут не заметил, а когда услышал у себя за спиной возбужденный
Толькин шепоток: "Ребят! Дайте я ему первый врежу!" - и обернулся, то со всех
сторон был окружен толпой.
От неожиданности он дернулся назад и больно ударился затылком о выступ стены и
от этого самому себе нанесенного удара еще больше сгорбился и растерялся.
- Да вы что, ребята? Вы что - рехнулись? - прошептал Шут. - Я не понимаю...
Он и не думал сопротивляться. Да и что толку в сопротивлении, когда на одного -
всем классом, неожиданно, молча, словно по команде, будто бы единым желанием
движимые...
Жалкое это было зрелище, читатель! Растерянный, беспомощный Шут. Шут Разящий
Правдой?! Шут Сокрушающий Исследованием? Великий Шут, который позволил бы
ударить себя Тольке Барахолкину?!
И самое жалкое, что Шута никто и пальцем не тронул. В самый критический момент,
когда достаточно было хлопнуть в ладоши или просто шмыгнуть носом, чтобы все
разом накинулись и стали разрывать на части, Шута вдруг загородил своей тушей
Котька Малышев и с несвойственной для него решительностью скомандовал:
- Не надо! Не дам трогать! Самим же потом... противно будет!
Молодец Котька! Защитил товарища от расправы, заслонил, что называется, грудью,
а когда ребята нехотя стали расходиться, повернулся к Шуту и плюнул ему под
ноги, неумело, не по-мальчишески, точно прыснул из пульверизатора...
Изумление и ощущение нереальности происходящего действовали как анестезия.
Поэтому, когда Шут выходил из класса, когда спускался по лестнице и надевал в
гардеробе куртку, он ничего не чувствовал, ни о чем не думал, а двигался словно
в забытьи, словно повинуясь инстинкту. Даже когда вышел на школьный двор и со
двора на улицу - ничего еще не почувствовал, а лишь удивлялся: что же это такое?
Рехнулись, что ли, все? Против меня, Шута?! Не может быть! Ведь всегда смеялись,
сами ведь травили и унижали! Чушь какая-то! Да как они смели?! Я же ведь был
самым интересным для них человеком! Их кумиром! Повелителем!.. Что же это
такое?!
Боль пришла позже. Неожиданная и страшная, она стиснула Шута, заставила его
остановиться и схватиться руками за голову. Не в силах совладать с болью, Шут
застонал, кое-как доковылял до ближайшей скамейки и упал на нее, стискивая себе
виски и хватая ртом воздух.
Он и представить себе не мог, что может существовать такая боль. Точно весь мир
стал болью, пучком оголенных нервов, которые со всех сторон протянулись к Шуту,
жгли и резали, при этом оставляя чистым сознание, не заволакивая его, как обычно
при сильной боли, спасительной пеленой безразличия, а как бы нарочно обостряя
ощущения, выворачивая душу Шута кровоточащей изнанкой навстречу удивительной
ясности, убийственному прозрению, от которых не увернуться. Словно,
воспользовавшись сковавшей его болью, все прошлое Шута вдруг наступило на него в
мельчайших своих подробностях, жестоких, непоправимых; Шут не думал, что их
может быть такое множество, что именно так они выглядят на самом деле и что сам
он их когда-то создал, поначалу маленькие и незаметные, пока не накопились, не
собрались воедино и не хлынули, кипящие и клейкие, не поползли в горло, не
залепили ноздри и глаза. И от этого впихиваемого в него предсмертного понимания
боль с каждой секундой становилась все неистовее и нестерпимее.
Ужас обуял Шута. Он помог превозмочь боль, вернул Шуту силы, поднял рывком со
скамейки и заставил бежать. Но как бы быстро ни бежал Шут, его все равно
настигали и творили над ним тысячи шутовских превращений.
То Шут вдруг превращался в Котьку Малышева и, мыча от боли и обиды, ползал на
четвереньках под столом среди раздавленных муравьев. То вдруг становился Сергеем
Жуковиным и ранним утром, пока еще все спали, точно воришка, уходил из родного
дома, избегая встречаться с людьми, стыдясь их и презирая самого себя. То вдруг
обращался Учителем и уж тут испытывал такую боль и такой ужас, что даже
останавливался, сжимал голову руками, а потом снова в страхе пускался бежать без
оглядки, хотя уже и ног под собой не чувствовал, и дыхания уже давно не хватало.
Но все равно бежал, пока не упал на землю...
Шут уже считал себя умершим, когда вдруг услышал плач. Собрав остаток сил, он
встал на ноги и вышел из кустов, в которые упал и в которых лежал до этого.
Перед ним была река. Вдоль нее, плача и всхлипывая, бегал мальчуган лет шести, а
чуть поодаль от него пятеро верзил отталкивали от берега игрушечный кораблик,
аккуратненький, с тремя мачтами под парусами, как настоящий. Не обращая внимания
на плачущего мальчишку, парни, усмехаясь и переругиваясь, орудовали палками до
тех пор, пока кораблик, подхваченный ветром и течением, не отнесло в сторону от
берега, так что и палкой до него теперь было не дотянуться.
Кораблик медленно устремился на середину реки, а парни, побросав палки,
принялись наблюдать за малышом, смакуя его отчаяние, и, дабы извлечь из ситуации
максимум приятности, еще и глумились над ним обещая тотчас же достать кораблик,
но не трогались с места, восторгаясь достоинствами уплывающего ребячьего
сокровища и соболезнуя рыдающему его владельцу.
Увы, читатель! Не тот уже был Шут, чтобы вмешаться в это издевательство сильных
над слабым и примерно наказать обидчиков. В былое время он бы конечно же, встрепенулся
в справедливом гневе и либо тут же вцепился в глотку одному из
хулиганов, либо выследил их всех поодиночке и обрушил им на головы разящий свой
посох. Но изнурительная болезнь и парализующее дыхание смерти настолько сломили
Шута, истощили его силы и притупили ощущения, что он даже гнева не испытал и
поступил так, как никогда и ни за что не поступил бы в прежней своей жизни:
подошел к берегу, шагнул в воду, и, не замечая ее обжигающей холода, побрел
вслед за уплывавшим корабликом.
Река в этом месте была глубокой, а дно крутым, и скоро вода доставала Шуту уже
до подбородка, а плыть он не собирался, а, набрав напоследок полные легкие
воздуха, подпрыгнул зачем-то, потряс над головой двумя сжатыми кулаками и с
обезображенным гримасой лицом, с хриплым полузвериным стоном-хохотом исчез под
водой .....
Так умер Шут
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Липкий от пыли, между целлофановым пакетом со сломанными игрушками и стопкой
пожелтевших газет на антресолях...
Когда, получив от машинистки перепечатанную набело рукопись моего
"исследования", я перечел ее, исправляя опечатки, то вдруг подумал: "А ведь я
все помню. До сих пор".
Помню, как, почти на самой середине реки догнав кораблик, долговязый подросток
выбрался из воды, протянул игрушку малышу и радостно ему улыбнулся... смешной, в
меховой куртке, с которой ручьями лилась вода, в зимних сапогах, в которых от
каждого его движения хлюпало и чавкало... мокрый и счастливый, похожий на
огородное пугало...
Помню удивленные лица хулиганов... да какие они были хулиганы! Так - мелкие
шкодники лет по десяти, и лишь один из них выглядел чуть старше... миловидный
такой паренек с поразительно синими глазами...
Помню, как придя в себя от изумления, мальчишки принялись дразнить долговязого,
называли его чокнутым, психом, шутом гороховым, на почтительном, правда,
расстоянии... как он, смешной и мокрый, не обращал на них внимания, не слышал
оскорблений, а вдруг подумал с удивлением: "А ведь мне и в голову тогда не
пришло угостить Сережку пирожным. Другим. Без червей и головастиков..."
Помню, как он обнял все еще всхлипывавшего
Закладка в соц.сетях
