Жанр: Драма
Шут
...чит, и ты... Ты любишь муравьев?
- Вот еще! - криво усмехнулся Шут и ушел. Причем так грубо это произнес и так
стремительно удалился, что у Котьки пропала всякая охота продолжать опыт, и он
побрел домой, забыв у муравейника резиновые перчатки.
Зачем Шут так поступил с Малышевым? В "Дневнике" мы находим следующее
объяснение:
"У комнатных птиц на ногах красные веревки. Но, несмотря на свою красоту, это
все-таки веревки. Шут не может быть привязан и поэтому рвет все веревки!.." (т.
11, с. 259).
Был у Шута и другой "друг" - Сергей Жуковин, или Сосед с Запада, как называет
его в своем "Дневнике" Шут. Жуковин был на три года старше Шута. Он уже окончил
школу, год проработал на заводе.
"Дружить" с Жуковиным Шуту было проще, чем с Малышевым. Во-первых, жили они в
одном доме, а во-вторых, Сергей постоянно был на виду, так как в свободное время
ни минуты не мог сидеть без дела, такого, которое принято называть общественно
полезным.
Полгода, например, потратил на то, чтобы выстроить во дворе дома детский
городок. Настойчивостью своей, а пуще заразительностью идеи "пробил" через ЖЭК
необходимые строительные материалы и почти без посторонней помощи создал нечто,
о чем потом даже писали в газетах и показывали по телевидению. Чего там только
не было, в его "сказке, ставшей былью", как назвали ее журналисты: и избушка на
курьих ножках, и теремтеремок, и голова сказочного витязя, и даже русалка на
ветвях сидела. Причем каждая конструкция выполняла не только воспитательноэстетическую,
но и утилитарную функцию: избушка на курьих ножках вращалась
вокруг своей оси и служила каруселью, теремок в непогоду мог вместить в себя с
десяток ребят, изо рта Головы спускалась горка, а к русалке крепились качели. И
во всем чувствовалась, как бы выразился Шут, "высокая рука".
Другой пример. Дом, в котором жили Шут с Жуковиным, стоял на косогоре. В
дождливое время и в гололедицу этот косогор превращался в неприступный вал
Старого Изборска, и шедшим с остановки приходилось делать большой крюк, чтобы
обойти косогор стороной и добраться до своего жилища. Те же, кто вопреки
рассудительности выбирал кратчайший путь, случалось, расплачивались за свою
дерзость: падали в грязь, растягивали суставы, а одна пожилая женщина даже
сломала себе ногу. Сколько ни обращались в ЖЭК и прочие инстанции, сколько ни
упрашивали, ни взывали, ни ругались - твердыня оставалась неприступной. Пока
однажды один "удалившийся в тень рощи" в сердцах не обрушил на Жуковина гроздья,
в общем-то, справедливого, но неправильно адресованного гнева: вот ты тут,
дескать, в бирюльки играешься, а люди там ноги себе ломают - Сергей в этот
период трудился по вечерам и выходным над детским городком.
На старика он не обиделся, даже, кажется, не ответил на его замечание, но через
три дня на косогоре появилась широкая деревянная лестница, крашенная масляной
краской и с перилами по бокам. На шумные восторги благодарной общественности
Жуковин лишь вздыхал и оправдывался: "Жаль, что с бетоном не вышло. Прочнее была
бы".
Безотказный парень. Колесо у коляски отвалится - вмиг приладит, замок сломался -
какие проблемы, свет в квартире перегорел - да будет свет! Причем брался за
любое предложенное ему дело с такой охотой (будто от скуки изнывал, и вдруг
подвернулась ему счастливая возможность занять себя), что мало-помалу все в
доме, даже совершенно незнакомые Сергею люди, в критической ситуации только к
нему стали обращаться за помощью.
Шут часами мог наблюдать из окна за тем, как Сергей работает во дворе,
коренастый, проворный, с сигаретой в зубах...
Кстати о сигарете. К куреву Жуковин пристрастил-ся лет с тринадцати, в
семнадцать выкуривал по пачке в день, причем очень любил это занятие. Мастерил
себе портсигары, которые в кармане не мешали, а вынутые на свет божий тут же
приковывали к себе внимание оригинальным устройством и красивым оформлением,
резал мундштуки; чего только не изобретал для своего "маленького грешка":
электрическую сушилку для сигарет, кондиционер для очистки воздуха от дыма,
пепельницы с двойным дном, изящнее и удобнее покупных, и т. п.
И вдруг в один день бросил курить, всю свою, можно сказать, уникальную коллекцию
табачных изделий раздарил друзьям и просто соседям, а сам с тех пор ни разу не
притронулся к сигарете. Как оказалось, врачи категорически запретили курить
Серегиному отцу, и, чтобы не смущать отца запахом табака, а заодно и поддержать
его морально, Сергей тут же распрощался с любимой привычкой.
Узнав об этом решении Жуковина, Шут восхитился его благородством и в тот же
день... принял обет молчания. Молчал целую неделю. На недоуменные замечания
родителей не реагировал, а в школе появлялся с забинтованным горлом, в первый
день написав на доске для учителей, а заодно и для всего класса: "Врачи
запретили разговаривать".
Приблизительно в этот период Шут приступил к тому, что он называет
"профессиональным оформлением" своей комнаты; очевидно, под впечатлением
комнаты-мастерской Жуковина, которую он посетил под каким-то замысловатым
предлогом и которая поразила его обилием необходимых для ее хозяина предметов -
набором слесарных, токарных, плотницких и прочих инструментов, всяких там
миниатюрных верстачков, тисочков и тому подобного - и их чрезвычайно сподручной
пространственной организацией. Некоторое время спустя комната Шута также
приобрела свой "профессиональный" облик. К спортивным снарядам в ней теперь
прибавилось множество предметов, настолько разнородных и ничем между собой не
связанных, что в этой разнородности и в этом полном отсутствии связи точно
имелась какая-то скрытая связь. Позволим себе описать лишь небольшой уголок
комнаты, в котором помещался стол Шута.
Под самым потолком прямо на обои был приклеен кусок афиши "Абдулло Кахор. Голос
из гроба. Комедия в двух действиях", вокруг которой размещались рисунки
человеческого лица, вернее, лишь нижней его части: губы, расплывшиеся в улыбке,
сомкнутые в гневе, раскрытые в изумлении, и т. п. Ниже слева висел номерок из
гардероба с надписью "головной убор", а справа - металлическая табличка
"Осторожно! Злая собака". Под ней фотография Рихтера в Колонном зале, а сбоку от
нее на гвозде - мешочек-тыковка для табака, широкий узбекский нож с узкой ручкой
и камча. Еще ниже на листе ватманской бумаги крупными красными буквами было
написано следующее изречение:
Если столкнешься с Другим внутри себя - убей его. Если столкнешься с Любящим -
убей Любящего. Если столкнешься с Учителем - убей Учителя. Если столкнешься с
Буддой - убей Будду.
Вместо имени автора к изречению черными буквами было приписано: "Парадокс".
Впрочем, не только Шут пытался подражать своему "другу" Жуковину, но и наоборот.
Как вы должны помнить, Шут с раннего детства был приучен к спорту и много
времени отводил спортивным - упражнениям, в частности, каждое утро независимо от
погоды пробегал по пять километров.
Процедура бега была достаточно сложна. Не докучая читателю излишними
подробностями, скажем лишь, что к бегу своему Шут относился как к упражнению не
просто физическому, а как к средству для воспитания целостности духа и
дисциплины мировосприятия. Все этапы дистанции у него были строго
регламентированы для этой цели. На подъемах, например, Шут добивался
максимального сосредоточения сознания на физической нагрузке и физиологической
жизнедеятельности своего организма, как бы обращая все свои органы чувств не
вовне, а вовнутрь себя: на работу ног, чтобы чувствовать каждую мышцу; на
дыхание, дабы не просто дышать, а как бы видеть, слышать и осязать воздух,
заполняющий легкие, - одним словом, добивался полного взаимопроникновения души и
тела. На спусках, напротив, стремился, насколько возможно, отделить их друг от
друга, бежал, запрокинув голову к небу, не чувствуя под собой ног, точно не
бежал по земле, а парил по воздуху навстречу небу, солнцу и ветру.
Несколько раз Шуту случалось пробегать мимо Жуковина, который в хорошую погоду
выходил во двор "размяться": скворечник повесить, изгородь подправить. И видимо,
пример оказался заразительным, так как вскорости и Жуковин стал бегать по утрам.
Но как: смастерил рюкзак с гнездами, куда намертво крепились детские бутылочки,
и каждое утро бегал в поликлинику за молоком, кефиром и творожком для своего
новорожденного племянника.
Шуту эта затея с бутылочками показалась любопытной. Целый день он обдумывал ее,
а под вечер сделал в своем "Дневнике" следующую запись:
"Каждый вносит свою лепту. Сосед с Запада возделывает землю, чтобы вырастить
корзину проса, а Шут ведет жизнь Идеального Исследователя. Оба не тратят времени
зря", (т. 13, с. 310).
Глава VII. ВРАГИ ШУТА
"Врагов" у Шута не было. "Противников" же, надо думать, хватало. Но о них
достаточно в других главах.
На классном собрании обсуждали характеристики ребят, которые собирались вступить
в комсомол. Когда дошла очередь до Коровина, одна из девочек встала и сказала,
что его не надо принимать, так как он груб, жесток и так далее. На другой день
на школьном дворе состоялась драка - ребята защищали девочку от дружков
Коровина. Учитель одобрил поведение заступников и снизил оценку за поведение тем
семи ученикам, которые прошли мимо дерущихся, объяснив, что правилами школьного
поведения запрещено драться.
Когда Шуту рассказали о поступке Учителя, Шут заметил: "Он выжил из ума", - и
положил правую руку на кулак левой, прижатый к груди (т. 14, с. 313).
Этот самый Учитель играет в нашей истории одну из ключевых ролей, и в то же
время знаем мы о нем явно недостаточно. Например, нам неизвестно, какой предмет
он преподавал. В "Дневнике Шута" на этот счет ни слова,
Но вот что пишет сам Шут:
"Учитель был из тех, доброта и ум которых дают больше, чем любая наука" (т. 15,
с. 337).
Не ведаем мы и его точного возраста. Шут в своем "Дневнике" пишет, что "Учителю
было еще долго до того, когда не колеблются" (т. 13, с. 311).
Что бы он, однако, ни преподавал и какое бы имя ни носил, очевидно, что Шуту
этот человек был далеко не безразличен. Более того, возьмем на себя смелость
утверждать, что отношения между Шутом и Учителем - до кульминационного момента,
который будет описан ниже, - сложились чрезвычайные. Шут не только тянулся к
Учителю, но и не боялся показать ему это. Для сравнения вспомните "друзей" Шута,
за которыми он лишь "наблюдал из укрытия".
С Учителем Шут позволял себе идти намного дальше. Так, в "Дневнике" мы читаем:
"Сегодня Шут провожал Учителя до дому, и Учитель вдруг открыл ему глаза на
биологичку. Шут всегда считал ее бесчувственной самодуркой, а она оказалась
глубоко несчастной женщиной, потерявшей мужа и сына, погибших друг за другом...
Шут был подобен человеку, который, увидев черепаху, спросил: "У всех существ
кости покрыты кожей. Почему же у этого существа кожа покрыта костями?" Учитель в
ответ снял сандалию и накрыл им черепаху, открыв глупому истину...
Надо будет при случае поцеловать биологичке руку" (т. 14, с.331).
Шут, оказывается, даже бывал у Учителя в квартире, причем зашел туда по
приглашению; ни Котьке Малышеву, ни Сергею Жуковину Шут ни за что не позволил бы
пригласить себя.
В "Дневнике Шута" в витиеватых выражениях, ему присущих, мы читаем о том, что
однажды Шут до позднего вечера просидел у Учителя, беседуя с ним "об абстрактном
и отвлеченном" и слушая музыку; что, выйдя от него, чувствовал себя "не
переродившись перерожденным", а вернувшись домой, "одетый в оленью шку-ру,
подпоясанный веревкой, играл на струнах и пел:
"О, какие высокие, высокие, далекие, вечные горы" (т. 15, с. 345-348).
Из всего этого заключаем, что Учитель как человек был крайне интересен Шуту, что
общение с ним оказывало на Шута сильное духовное воздействие и что культура и
интеллект Учителя казались Шуту намного превосходящими культуру и интеллект
прочих окружающих.
Иначе как мы объясним себе такую запись, казалось бы, абсолютно для Шута
неприемлемую и противоречащую Системе:
"Учитель - именно тот, которому просто невозможно не сделать поклона у дверей и
стен. Общаясь с ним, Шут иногда забывает о том, что он - Шут (!)" (т. 15, с.
358).
Теперь же самое время приступить к...
"Послушай, Валя, неужели ты никогда не был влюблен?" - спросил у Шута кто-то из
родственников. "Я же вас не спрашиваю, какими болезнями вы болели в детстве", -
ответил Шут (т. 17, с. 406).
Нам-то доподлинно известно, что Шут был влюблен. Иначе откуда бы в его
"Дневнике" взяться, скажем, таким стихам:
"Девица Бо И
Красой поражала чудесной,
Ей не было равных
В любом уголке поднебесья,
Как полководец,
Владела искусством сраженья,
Вела наступленье
И смело брала в окруженье.
Красавицей класса
Все дружно ее называли,
Прекрасные очи
Сиянье луны затмевали,
Бесчувственный камень
И тот бы склонился пред нею, -
И дрогнул наш Шут,
И попался, благоговея"
(т. 16, с. 369).
Известны нам также имя и фамилия "девицы Бо И" - Ира Богданова. Девушкой она
действительно была симпатичной, не красавицей, правда, но симпатичной - точно.
Впрочем, не ее миловидность превратила ее в "первую девчонку" класса, а то, как
она держала себя. В отличие от большинства своих одноклассниц, по-детски еще
угловатых, стеснявшихся своей угловатости и смотревших на мир пугливым глазом
новорожденного жеребенка, в ней, в Ире, уже проснулась женщина, привлекательная
и самолюбивая. И хоть лет ей было всего пятнадцать - или, как выразился Шут,
"только-только достаточно, чтобы сделать прическу", - у нее уже были взрослые
поклонники, лет на пять, а то и на шесть старше ее, которые водили ее в
студенческие компании, в кафе и театры, на просмотры модных зарубежных фильмов.
Один кавалер - какой-то подающий надежды спортсмен или сын "накрывающих повозку
зонтом" - даже заезжал за ней в школу на белых "Жигулях", и уже одно это
обстоятельство делало Иру, что называется, недосягаемой для своих 'сверстницдевятиклассниц.
Впрочем, к чести ее будет сказано, с поклонниками своими она вела себя на
редкость разумно, ничего лишнего им не позволяла, принимала их услуги и
ухаживания, но была независима и строга и, чуть что, расставалась с ними не
моргнув глазом.
Стоит ли говорить, что все мальчишки были тайно влюблены в нее. Всем она снилась
по ночам в самых дерзновенных мальчишеских снах, все замирали в сладостной тоске
при звуке Ириного голоса, к ним обращенного, все украдкой поглядывали на нее на
уроках и тому подобное, наверняка, хорошо знакомое читателю.
Все, кроме Шута. По крайней мере, в своем "Дневнике" Шут отмечает, что до
определенного момента он относился к Ире как к "оболочке из кожи, налитой кровью
и набитой костями".
А вот, читатель, история любви Шута в том виде, в котором она дается в
"Дневнике"; Шут называет ее "лисьим наваждением".
Однажды, когда Шут уходил из школы, к нему вдруг подошла Ира и сказала, премило
улыбаясь:
- Валенька, понеси-ка мой портфельчик. Шут остановился, нахмурил брови и,
внимательно оглядев Иру с головы до ног, точно впервые ее видел, произнес:
- Откуда ты такая пришла, красавица?
- А ты проводи меня до дому. Глядишь, и узнаешь, откуда я, такая, пришла, -
ничуть не смутившись, ответила Ира.
- Я ожидал ответа, подобного скачущей лошади, а получил ответ, подобный ползущей
черепахе, - проворчал себе под нос Шут и, пожав плечами, пошел своей дорогой.
А так как диалог этот состоялся на глазах у Ириных подружек, вслед за ней
вышедших на школьный двор, то Ира возьми и объяви этим зрителям: "Ничего,
девочки! Последнее слово будет за мной".
Девушкой она была далеко не глупой, умела трезво оценивать свои силы, а потому,
хоть и горела желанием поскорее выполнить обещанное, но подавила в себе
нетерпение. Стала нежна и ласкова с Шутом, искала с ним контакта, но не
выглядела нарочитой, сносила его угрюмые взгляды и колкие реплики, но не
заискивала и не теряла достоинства. Естественна была и терпелива и как-то
особенно одухотворена. И вот эдак, постепенно, осторожно, но, неуклонно опутывая
Шута ласковыми чарами, добилась своего: Шут нарушил правила игры, в которую
играл с самого своего рождения, "раскрылся" перед "противником", потерял
устойчивость боевой стойки и вышел из состояния постоянной боеготовности... Да,
влюбился, если так вам будет понятнее!
Уже через неделю он записал в своем "Дневнике":
"Она была прекрасна, как лотос, розовеющий в каплях росы.
Ласково и еле заметно улыбалась она Шуту, и красота ее милого лица хотела как
будто выйти за пределы возможного" (т. 16, с. 362).
А еще через неделю он пригласил ее к себе домой после школы - никто из
одноклассников ни разу не был у него дома, - усадил у себя в комнате на диван и
целый час пел ей под гитару свои песни, которые никогда никому не пел, в том
числе свою любимую. Вот эту:
Снег за полог проник, -
Он ворвался, исполненный злобы.
За решеткой окна
Занавески вздымаются вдруг.
Снежный яростен вихрь,
Намело, словно горы, сугробы.
Все укрыл белый снег,
Застонал, закачался бамбук.
Все, что было, напялил
Солдат под холодные латы.
Как и здесь,
На границе бушует метель.
А сынки богачей
Поднимают тяжелые кубки,
И красавицы уголь несут
Для пылающих жаром печей.
Странные вещи стали происходить с Шутом. Сумрачность и настороженность его
исчезли: Шут теперь как бы светился изнутри радостью и любовью. Кроме
"розовеющего в каплях росы лотоса", он уже никого и ничего не замечал вокруг
себя.
Не видел он, что и отношение к нему в классе стало постепенно меняться: сначала
все растерялись, но мало-помалу свыклись, оправились от изумления, и кое-кто из
самых смелых даже попытался тихонько ущипнуть Шута, так сказать, эксперимента
чистого ради. А поскольку на щипки эти Шут никак не прореагировал, то разом
осмелели даже самые трусливые и накинулись на Шута оравою.
Толька Барахолкин строил за спиной Шута глупейшие рожи, подмигивал в сторону Иры
Богдановой и прикладывал руку к сердцу. Васька Соболев, он же Митрофанушка,
отпускал в адрес Шута двусмысленные замечания на уроках, когда учителя сетовали
на рассеянность Тряпишникова. Разумовский, то бишь Фамилия, взял за правило
хлопать Шута по плечу и с ехидной улыбочкой хвалить его: "Растешь на глазах,
Валентин! Истинный покоритель сердец!"
Шут же не обращал на них внимания и отвечал им лишь тогда, когда обидчики
преграждали ему дорогу. Но как отвечал! Разумовскому, например, кротко за-метил:
"Что ты хочешь от меня, добрый человек? Оставь меня". А Тольку Барахолкина
погладил по голове и посоветовал: "Не смейся, миленький, над тем, что тебе
никогда в жизни не суждено понять".
Что чувствовал Шут в эти дни? Вот что:
"Сердце мечется, как обезьяна,
Мысли мчатся бешеным галопом,
Пред глазами бабочки мелькают,
В голове - пчелиное гуденье -
Ночь без сна проходит".
(Из "Дневника Шута", т. 17, с. 401).
Развязка наступила неожиданно. Шут сообщает в своем "Дневнике", что, когда
"слепой монах, ведомый лисицей, был уже на краю пропасти, в сердце его
шевельнулось сомнение, он схватил лисицу за хвост, а та оскалилась и зашипела
голосом оборотня". То есть, разъясняет Шут, "девица Бо И" заманила его к себе и
объявила, что Шут ей в высшей степени безразличен, но она поспорила с подругами,
что влюбит его в себя, и теперь, когда он стал всеобщим посмешищем, она гонит
его прочь. "И тут слепец прозрел", - добавляет автор "Дневника" (т. 17, с. 406).
В "Дневнике" на этот день приходится следующая запись:
"На дворе была осенняя ночь: в высоте небес мерцала Серебряная Река, стояла
полная луна. Шут гулял в тени цветов и думал о далеком и отвлеченном... Вернувшись
домой. Шут написал одну полосу талисманных писем, которую наклеил на двери и
этим отогнал лису" (т. 17, с. 403).
Запись эта нарочито сдержанна. Однако процесс "прозрения" для Шута, надо
полагать, был весьма болезненным. Ибо ниже в "Дневнике" обнаруживаем:
"Понадобилось три месяца в трех горах собирать травы, прежде чем весь
лекарственный подбор был полон. Он был из тех, которые дают истощенным и
изнуренным насмерть людям, и не бывает случая, чтобы они не оживали" (т. 18, с.
410).
Вот такая история.
Ознакомившись с ней, мы сперва удивились ее банальности. Потом с горечью
подумали: вот ведь как несправедливо иногда случается в жизни. Казалось бы,
такая волевая и осторожная натура, как Шут, который близких друзей к себе не
подпускал, "рвал все веревки", боясь ущемить свою независимость, с Учителем,
перед которым преклонялся, лишь иногда позволял себе забывать о том, что он Шут,
и чуть ли не упрекал себя за это. А тут вдруг попался на крючок к самовлюбленной
девице, поспорившей на него с подружками. Ну почему так, друзья?! Почему сильные
и умные люди сплошь и рядом гордую свою независимость приносят в жертву
глупейшим капризам, цельность духовную разменивают на мелкую монету житейской
суеты? Почему такие горькие плоды приносит иногда любовь - это самое прекрасное
чувство человеческое?!
Подобным патетическим восклицанием мы готовы были заключить настоящую главу, но
в последний момент внимание наше было привлечено несколькими, на первый взгляд
пустяковыми, несообразностями в "Дневнике Шута".
Ну, скажем, такая деталь: в "Дневнике" мы читаем, что, посетив Шута у него на
квартире и прослушав его песни, Ира направилась к своей подружке и там,
развалясь в кресле, с улыбочкой на губах рассказывала:
"Он ненормальный какой-то. Целых три часа просидела с ним в пустой квартире, а
он даже за руку меня ни разу не взял. Пел мне какие-то песенки, по-моему,
собственного сочинения. Тоска смертная, чуть не заснула" (т. 18, с. 410).
Во-первых, откуда Шуту в таких подробностях известно, что Ира рассказывала своей
подружке? Если со слов этой самой подружки, то где у Шута гарантия, что его не
обманули, намеренно выставив Иру в дурном свете и приписав ей то, чего она
никогда не говорила? Неожидан и пренебрежительный отзыв Иры о песнях Шута,
поскольку многими страницами ранее Шут пишет: "Шут играл ей, а она слушала как
завороженная. Они были под стать друг другу своим умением: Шут умением играть, а
она умением слушать" (т. 16, с. 380).
Заинтересовавшись, мы подвергли "Дневник Шута" более пристальному анализу и
обнаружили накладки посерьезнее. Так, автор "Дневника" утверждает, что,
влюбившись в Иру Богданову, Шут, дескать, стал настолько беззащитным, что даже
Барахолкин осмелился подтрунивать над ним. В это, честно говоря, трудно
поверить, хотя бы потому, что в той же самой части "Дневника", в которой
описывается "лисье наваждение", Шут сообщает о довольно-таки агрессивном
"шутэне", примененном им к одному из своих одноклассников. За что? А за то, что,
случайно встретив на улице Шута вместе с Ирой, он, видите ли, придал своему лицу
"непочтительное выражение"! Сообщение это, впрочем, было зачеркнуто Шутом;
незачеркнутыми остались лишь некоторые элементы "шутэна", вероятно особо дорогие
сердцу автора "Дневника".
А вот еще одна запись, впоследствии также зачеркнутая:
"Она требовала от Шута невозможного. Она говорила: "Вот звезды, смотри на них,
они теплые". Шут смотрел на них и ежился от холода - ведь истинный свет всегда
холоден... Она говорила: "Вот цветы, понюхай, они чудесно пахнут". Шут нюхал цветы
и морщился - ведь по-настоящему прекрасные цветы вырастают лишь у того
садовника, который не жалеет на них удобрений... Она говорила: "Вот люди, люби их,
они добрые". Шут любил их и страдал от их жестокости... Шут улыбался ее
неопытности, а она грустила. Она была подобна человеку, стоящему у входа в
город, но не замечающему ни городских ворот, ни самого города" (т. 17, с. 391).
Можно лишь догадываться, о чем шла речь на самом деле. Ира, вероятно, стремилась
смягчить характер Шута, сделать его более уживчивым и открытым. Именно
"опытность" Л1ута, которой он так гордился, пугала Иру. Странным, должно быть,
ей казался этот опыт - слышать в аромате цветов запах гнили...
Но повторяем - это пока лишь наши собственные домыслы.
Как бы то ни было, запись оказалась зачеркнутой, а вместо нее в следующей
тетради "Дневника" Шут написал:
"Коварная лисица, обернувшись любящей девушкой, попыталась отнять у Шута самое
сокровенное. Мало ей было тела Шута, скорбной тенью скользившего за ней, куда бы
она ни шла. Она еще хотела завладеть его душой и употребила на это все свое
колдовство" (т. 18, с. 411).
А как соотнести с картиной, нарисованной автором "Дневника", такой эпизод (Шут о
нем не упоминает, но мы, наведя кое-какие дополнительные справки, выявили его,
так сказать, во всей достоверности)?
Однажды - и именно в период "лисьего наваждения" - в школе был организован вечер
художественной самодеятельности. Шут выступал на нем со стихами. Он прочел
несколько стихотворений, и все они были довольно тоскливыми и пессимистичными по
содержанию.
Вот посудите:
В мире много тоски,
Но ничто не сравнится, поверьте,
С тяжкой болью разлук,
С неизбежностью горя и смерти.
Небеса и земля
Необъятны, но тоже не вечны;
Только скорбь и печаль,
Только скорбь и печаль бесконечны.
Сами по себе стихи, возможно, были недурны, но на вечере, посвященном, кстати
сказать, какому-то торжественному событию, они прозвучали явно не к месту и
весьма озадачили зрителей, настроенных на приподнятый лад и мажорные
тональности.
Присутствовавшая на концерте преподаватель истории и обществоведения сочла
уместным подать реплику из зала.
- Что это ты, Валя, тоску на нас нагоняешь? Неужели у тебя нет ничего
повеселее! - заметила она.
- Пожалуйста, есть у меня и веселое, - пожал плечами Шут и продекламировал:
Напудренное белое лицо,
Румяна на морщинистых щеках,
Уродлив тощий пук ее волос,
А в нем торчат засохшие цветы.
Короткие у кофты рукава,
А туфли широки - не по ноге.
Найти такое чудо мудрено,
В подземном царстве встретится оно.
Зрители засмеялись.
Историчка и бровью не повела, когда Шут прочел эпиграмму. Она никакого намека на
себя в стихах не обнаруж
...Закладка в соц.сетях
