Жанр: Драма
Любимая улица
...ет, что дома я примеры решаю хорошо, только мне надо немножко подумать.
А Зинаида Петровна говорит: "Все операции на сложение и вычитание в пределе десяти
должны быть выучены. Зачем думать, когда можно выучить?" А мама говорит: "Но ведь
это не беда, если она подумает немножко". А Зинаида Петровна говорит: "Вы не спорьте
со мной, мамаша, у меня тридцатипятилетний стаж, и я знаю, что говорю".
- Давай полотенце. Катя, поставь туфли на пол. Анюта, мама не звонила?
- Нет, не звонила. Митя, она первая прочла про Сережу Кононова и что ты правильно
все написал.
- А что она сказала, когда прочла? - Она сказала: "Вот здорово!"
- А еще что-нибудь говорила?
- А еще сказала: "Вот это счастье!" Потом взяла Катьку за руки и кружилась по
комнате. Митя, а ты веселый потому, что Сережу Кононова не будут больше судить? Мне
дедушка прочитал, и я сама прочитала и Катьке прочитала, только она ничего не поняла.
- Я все поняла! - с достоинством говорит Катя.
Митя идет к столу, девочки за ним. Аня бледная, худенькая, передних зубов нет, ноги
тонкие, как макароны. Катя - смуглая, черноглазая, и на лице у нее написано: "Я себе на
уме".
- Чем же кончилось у мамы с Зинаидой Петровной? - спрашивает Митя, подвигая к
себе тарелку с грибным супом.
- Поел бы, уж потом стал бы разговоры разговаривать! - замечает Анисья Матвеевна. -
Анюта, помолчи.
- Тетя Анисья, ведь Мите интересно. Я ему не мешаю, видишь, он уж почти съел
первое. Митя, еще много чего было! Зинаида Петровна говорит маме: "Ваша Аня пишет
цифру пять с завитушкой. Я требую, чтоб крышка у пятерки была прямая, поняли,
мамаша?" А мама говорит, что в прописях она видела пятерку с завитушкой. Тихо так
говорит. Несмело. А Зинаида Петровна отвечает: "У меня свой метод. Я требую, чтоб
завитушек не было. Всегда так: начинается с завитушек, а кончается неизвестно чем".
- Покажи завитушку! - говорит Катя.
- И как ты все упомнила, - говорит Митя, - всю речь наизусть!
- Митя, так ведь она каждый день говорит одно и тоже. Вы не верите, и ты не веришь, и
дедушка, и бабушка, имама не верила, а вот сегодня небось поверила, раз сама услышала.
Ты почитаешь мне, Митя? Ты обещал!
- Раз обещал, значит, почитаю.
Митя смотрит на часы. Саша будет еще не скоро.
Митя очень хорошо представляет себе, как Зинаида Петровна наставляет Сашу: громко,
размеренно, будто диктует: "Не спорьте, мамаша. Начинается с завитушек, а кончается
неизвестно чем".
А Саша стоит молча, и на лице у нее написано: "И кто это тебя такую выдумал?"
Скорей бы она приходила. Он не любит, когда ее нет дома. Он долго роется в книгах,
девчонки неотступно рядом. Молча смотрят они, как он перебирает книги,
перелистывает, ставит обратно на полку. Наконец он выбрал: это "Майская ночь". Аня
садится на правое колено, Катя на левое. Так уж повелось: левое - Катино, правое -
Анино. Катя ничего не смыслит в том, что читают, но сидит она чинно, только изредка
вставит слово.
- Я не буду плеваться, - говорит она. - Я буду всех слушаться... Я хорошая, я пью
лекарство! Я не бью Вадика!
- Помалкивай! - говорит Митя и читает:
- "О, ты мне не надоел, - молвила она, усмехнувшись. - Я тебя люблю, чернобровый
казак! За то люблю, что у тебя карие очи, и как поглядишь ты ими - у меня как будто на
душе усмехается: и весело и хорошо ей". - "О, моя милая девушка!" - воскликнул парубок,
целуя и прижимая ее сильнее к груди своей"...
Аня прерывает чтение.
- Он был ей отец? - спрашивает она.
- Все-таки это очень странно, что Анюта не любит ходить в школу, - говорит Нина
Викторовна. - Помнишь, Саша, как ты любила школу? И Леша тоже. Анюта, ну почему ты
не любишь школу?
- Я люблю, - отвечает Анюта неуверенно. Она знает: школу надо любить, школу
полагается любить. И поэтому говорит, растягивая слова:
- Почему это не люблю? Я люблю-у...
Аня ходит в школу и возвращается домой одна. Но изредка Саше удается забежать за
ней, и всякий раз, когда она видит в школьном коридоре притихшую, неприкаянную
Анюту, ей становится не по себе.
Стоит Анюте выйти из школы и взять Сашу за руку, она опять становится прежней
Анютой - веселой и словоохотливой. Дома - у мамы, у Мити, у всех - она может спросить
обо всем, что ей придет в голову, и никто не пожмет плечами, не скажет: "Какая ты
странная, Москвина! Вечно ты что-нибудь выдумаешь".
Почему, если ты о чем-нибудь спрашиваешь, а в ответ пожимают плечами, становится
так стыдно и неловко? Может, потому, что девочки смеются?
- Москвина! Зачем ты смотришь в окно? Что ты там увидела?
- Провода!
- Ну и что?
- На провода села птица.
- Ну и что из этого?
- А может, птица слышит, какие слова бегут по проводам?
И вот тут-то Зинаида Петровна пожимает плечами. А девочки начинают смеяться.
Если учительница пожимает плечами, это значит, ты сказала очень глупые слова. И
девочки смеются: они хотят показать учительнице, что понимают, какая глупая и
неразвитая эта Москвина. Вот потому-то Аня и не любит ходить в школу и любит
возвращаться домой: дома она умная, и все понимает, и считает в уме, и стихи легко учит,
и на любой вопрос ответит. А в школе - она глупая, нерасторопная, неповоротливая и
почти ничего не понимает. И почему так получается - выучишь стих, и он тебе нравится:
Люблю грозу в начале мая, Когда весенний первый гром, Как бы резвяся и играя,
Грохочет в небе голубом.
Его хочется читать громко, звонко, весело. Анюта его читала много раз, следом за ней
даже Катя все запомнила, а в школе Зинаида Петровна стала спрашивать.
- Кто скажет, какой гром грохочет в небе голубом?
- Весенний! Первый! - говорят девочки.
- Как он грохочет?
- Как бы резвяся и играя, - отвечают девочки.
- Девочки, кто объяснит, что такое "резвяся"? Москвина! Объясни.
Только что Анюта понимала каждое слово в этом стихе, а вот теперь она стоит
столбом, испуганно смотрит на учительницу и не может объяснить слово "резвяся".
- Садись, Москвина! - со вздохом говорит Зинаида Петровна.
Анюта садится и уже нисколько не любит стихотворение про грозу в начале мая. И не
раз Анюта замечала: вопросы Зинаиды Петровны делали непонятным самое понятное. А
стихи, после того как их объясняли, становились неинтересными.
Под Новый год Дед Мороз положил Ане в чулок орехи, конфеты и маленькую голую
куколку. Она принесла все это в школу.
- Вот какие подарки мне подарил Дед Мороз! Зинаида Петровна очень рассердилась,
ругала Аню и призывала девочек не быть такими глупыми, как эта Москвина: никакого
Деда Мороза на свете нет и никогда не было!!
Когда Аня дома рассказывает про школу, ей почти никто не верит, разве только мама.
- Бабушка, - говорит Аня, - нельзя, нельзя белую ленточку в косу. Не разрешает Зинаида
Петровна, надо черную или коричневую.
- Аня, - отвечает бабушка. - Ты чего-нибудь не поняла. Ну почему непременно черную?
Траур у вас, что ли?
Вот всегда так: "Ты чего-нибудь не поняла!"
- Бабушка, ну почем я знаю? Зинаида Петровна говорит: такой порядок.
И никто не верит - ни дедушка, ни бабушка. Только мама верит, а иногда Митя. Мама
вздыхает и говорит:
- Ну, раз порядок, ничего не поделаешь. Отыщем коричневую ленточку, не горюй,
Анюта.
А она и не горюет. Чего ей горевать. Вот ей бы заболеть и не ходить в школу. Вот это
бы - да! В Ташкенте, когда в этом не было никакой надобности, она болела часто. А здесь,
в Москве, - редко. До чего жаль, если б кто знал! Когда всем прививали оспу, многие
девочки от этого заболели. А она ничуть не заболела и как дура ходила в школу... Эх!
Другие девочки ухитряются болеть чуть не каждую неделю, а она только раз: когда в
больнице вырезали аппендицит. О, это была целая история! Она в больнице вела себя
очень хорошо, и Митя ей все время говорил: "Молодец!"
А Зинаида Петровна нипочем не скажет, что она молодец. Какой же толк стараться,
если все равно ничего не получается? Сегодня, например, Зинаида Петровна на глазах у
всего класса разорвала Анину тетрадь: за грязь. Ане очень хотелось плакать, но она не
заплакала. Стояла и молчала. И все. А бывает, Зинаида Петровна говорит такое, что
Анюта дома не рассказывает: совестно.
Когда Зинаида Петровна посадила Аню на заднюю парту, Митя написал ей записку,
очень хорошую: "Уважаемая Зинаида Петровна, я уезжаю в командировку и не могу зайти
в школу, чтобы поговорить с вами лично. Если можно, посадите Аню поближе к доске, у
нее после кори было осложнение на ухо, и она не очень хорошо слышит". Подписался он
тоже очень красиво и вежливо: "Уважающий вас Д. Поливанов". Прочитав записку,
Зинаида Петровна сказала Ане:
- Пусть мать принесет справку от врача. Она не верит Мите! Надо же!
Этого, Аня дома рассказывать не стала. Ей бы непременно сказали: "Ты чего-нибудь не
поняла, Анюта!"
А она все прекрасно поняла: Зинаида Петровна подумала, что Митя врет. Рассказывать
об этом просто-напросто невозможно. И Митя бы обиделся. Нет, незачем было
рассказывать. Она и не рассказала. И осталась сидеть на задней парте. А что такого? Все
равно сколько ни старайся, а из троек не вылезешь...
И еще Зинаида Петровна донимала Аню из-за Мити.
- Кто это Митя?
- Он мне вместо папы.
- Тогда зови его папой.
- Нет, моего папу убили на войне.
- Тогда зови его дядей.
- Он мне не дядя.
- Кто же он?
- Митя.
Зинаида Петровна сказала: "Ну и ну!" - и пожала плечами. Она чуть что - пожимает
плечами. Но теперь всегда говорит: "Твой папа... Передай папе". Что ж, в общем,
правильно. И вообще, на свете все-таки много хорошего. Первое хорошее: каникулы. Аня
была на двух елках: у Мити в газете и в Доме пионеров. В Доме пионеров один мальчик
очень чудно читал стихи: завывал и еще глаза закатывал. Мама даже отвернулась. От
стеснения. Она не любит, когда так читают. Она говорит: стихи надо читать просто. Вот
Аня читает просто.
А у Мити на елке Аня была вместе с Катей. Катя себя хорошо вела, не задирала никого
и все держала за руку чужого мальчика Мишу. А когда играли в каравай, этот мальчик
выбрал Катю: "Я люблю, признаться всех, а вот эту - больше всех". И Анюта видела -
Мите приятно, что этот
Мальчик выбрал Катю. Он смотрел и очень смеялся. Потом он подвел Аню и Катю к
какой-то тетеньке и сказал: "Вот, знакомьтесь, Марина Алексеевна, это мои дочки".
И она сказала: "Какая прелесть!" Она курила папиросу - длинную-предлинную.
Интересно, про кого она сказала "прелесть" - про них обеих или только про Катю? Нет,
наверно, про обеих. Потому что, если бы только про Катю, она сказала бы: "Какая
прелесть эта черноглазая девочка!"
И еще был хороший день - Победы! Все были веселые, добрые, все целовались: война
кончилась! Митя написал про этот день в газету - про Красную площадь. И про салют. А
мама сказала:
- Какой день! Какой счастливый и какой трудный! Анюта не стала спрашивать, почему
трудный, она сама
Поняла: трудный потому, что на войне многих убило. А Леша живой остался! Вот
счастье!
И еще один день был - ни плохой, ни хороший, так, середка на половину: Аню
перевели во второй класс. Она очень обрадовалась, она не думала, что с тройками
переводят. Она пришла домой веселая, но дедушка посмотрел отметки и сказал:
- Да, невеселый табелек...А бабушка сказала:
- Мамочка твоя училась только на "отлично".
Ане сразу стало скучно. Потом пришли мама с Митей. Мама поцеловала Аню,
поздравила, Митя тоже сказал:
- Молодец, Анюта, перевалила через первый класс. Но веселье не возвращалось.
- Что ж поздравлять, - сказала Аня, - когда одни тройки. - Подумала и прибавила:
- Я все свое старание приберегла для второго класса.
...И снова настала осень. Осень сорок пятого года.
- Послушай, Анюта, ты превратила мой диван в письменный стол. Что это? Клей,
спички, да смотри, клей-то пролит! Вот лягу и приклеюсь. Почему ты за собой не
убираешь?
Митя говорил сердито. Он очень устал. Сегодня был трудный день - он ездил в Фили,
снимал клубную самодеятельность. Снимки получились плохие, а подписи к ним еще
хуже. Митя и сам хорошо это понимал. Но когда услышал из уст редактора: "Не пойдет!" -
рассвирепел.
Возвращаясь домой, он думал, что ляжет и постарается уснуть. "Проспись, - говорила
Анисья Матвеевна, когда он злился, - сном все уходит - и болезнь и злость". Злой и
усталый, он сейчас собирался последовать ее совету, но, войдя в комнату, увидел на своем
диване рассыпанный коробок спичек, лужицу клея, Анин альбом для рисования и Катю,
которая тут же строила из кубиков дом.
- Я сейчас уберу, Митя, - торопливо сказала Аня.
- Ты страшная неряха, - сердито повторил Митя. - Я ведь тысячу раз тебе говорил...
И в эту минуту раздался из-за двери голос Константина Артемьевича:
- Как вы разговариваете с ребенком? Почему вы на нее кричите? Я долго терпел, но
больше терпеть не намерен!
В первую минуту Митя растерялся. Потом, плотно прикрыв двери своей комнаты, он
вышел к тестю.
- Что вы говорите? Да вы понимаете, что вы говорите? Да еще при Ане и Кате!
- А при ком же? - спросил Константин Артемьевич.
- Нет, все же... - сказала Нина Викторовна, - ведь ребенок сирота... Я тоже была
мачехой, но... И если вы - отчим...
- Что? - взревел Митя. - Что? Кто это - отчим? Что вы болтаете?
- Да, - повторила Нина Викторовна, - я мачеха, ноя Саше никогда и слова не посмела
сказать.
- Оно и видно, - уже сам не слыша, что говорит, ответил Митя.
- Что? Я плохо ее воспитала? - Нина Викторовна всплеснула руками. - Это я-то плохо
воспитала? Да я ее в жизни пальцем не тронула! И как у вас только язык поворачивается?
Дедушка, ну зачем ты сердишься? - появляясь в дверях, сказала Аня. - Я сама хочу, чтоб
Митя на меня кричал! Пускай кричит!
Поди отсюда! Не вмешивайся! - крикнул Митя, почти вытолкнул Аню из комнаты и,
повернувшись к тестю, сказал сквозь зубы:
- Ну вот что. Если я ей отчим - поступайте как знаете, мне дела нет. Пускай растет... -
Он запнулся и поискал слова, в памяти мелькнула прекрасная строчка из какой-то статьи:
"как сорная трава", но он сказал иначе:
- Пускай растет, как беспризорница. А если я отец, то буду кричать. Буду требовать. А
если надо - и выпорю!
Немного спустя вернулась с работы Саша и увидела: Митя, сидя на диване, облитом
клеем, зашнуровывает башмаки. У него было то выражение лица, которое Саша уже очень
хорошо знала: сжатые губы, сведенные к переносице брови.
- Что случилось? - спросила она.
- Ничего, - ответил Митя, - пойду проветрюсь. Он вышел и, конечно, хлопнул дверью.
- Папа сказал, что будет нас бить, - объяснила Катя.
- Что такое? - спросила Саша.
- Дай белого хлебушка! - на всякий случай сказала Катя. - А папа кричал: "Буду
пороть!"
- Аня, да что случилось?
Дверь распахнулась, и вошел Константин Артемьевич.
- Ты плохая мать, - сказал он. - Ты позволяешь чужому, в сущности, человеку...
Что долго рассказывать - Константин Артемьевич глотал валерьянку, Нина Викторовна
плакала, Катя ревела в голос, Аня, всхлипывая, повторяла:
- А все из-за меня.
Мити не было. Дожидаясь его, Саша слышала за дверями сдержанный шепот тети
Маргариты:
- Да... А казался таким деликатным...
- Все они поначалу деликатные...
- Да, что ни говори, а брак - это лотерея...
Не умея стерпеть все это, Саша оделась и вышла на улицу. Постояла у решетчатой
ограды, а потом пошла вдоль переулка к Арбату, и почти тотчас из-за угла показался
Митя. Было часов одиннадцать. Он шел быстро, решительной, твердой походкой.
- А, ты здесь, - не удивившись, сказал он. - Очень хорошо. Давай походим.
- Мне сказали... - начала Саша.
- Это не имеет никакого значения - то, что тебе сказали, - перебил Митя. - Я знаю
одно: мы здесь не жильцы. Я готов хоть на Камчатку... на Северный полюс...
- Но ведь это наша семья... Я их люблю.
- Ну вот что, в Писании сказано: "Оставь отца и мать своих", понятно? И пора жить
своим умом, а не чужой глупостью.
Это кто же глупый? Папа, что ли? И что ты такое говоришь?
Он взял ее под руку, и они пошли по Арбату к Смоленской площади.
- Давай будем говорить серьезно, - сказал Поливанов, - это вопрос всего нашего
будущего... Покоя... Свободы. Ну и - не боюсь высоких слов - нашей любви. Мне трудно
это постоянное вторжение в нашу жизнь. Я не хочу его. Константин Артемьевич
прекрасный человек, не спорю. Он построил свою жизнь, как хотел. А мы будем строить
по-своему, как умеем и хотим.
Саша шла опустив голову и молчала.
- Я не говорил тебе раньше, но мне здесь душно. Душно, понимаешь? Они разрушат
мои отношения с Аней. И наши с тобой...
- Чего же стоят наши отношения, если их кто-нибудь может разрушить?
- Ты не знаешь, что может сделать пошлость.
- Да слышишь ли ты себя? Ты говоришь о моей семье - пошлость!
- Прости меня. Но сегодня я не хочу подбирать слова. И если мне говорят "отчим" - это
пошлость. Неужели ты не понимаешь? И в конце концов я не ангел... Это я должен сказать
со всей прямотой.
Да, надо сказать по правде: кем-кем, но ангелом он не был.
Ну что ему стоило сказать Константину Артемьевичу хоть одно ласковое слово? Ради
нее, Саши. И, может, все опять пошло бы по-старому, пусть не всегда гладко, но
привычно.
Но Митя этого слова не говорил. Он только сухо кивал: здравствуйте, мол.
Константин Артемьевич был добрее. Он пытался завести разговор. Он спрашивал:
- Митя, а вы читали во вчерашней "Литературке" любопытный фельетон?..
- Простите, не удосужился, - отвечал Митя, не дослушав и едва приметно сдвигая
брови. - Прочту, непременно прочту.
Отец отвечал грустным взглядом. Когда Мити не было дома, он заходил в Сашину
комнату или забирал детей к себе. Он читал им, гулял с ними по Серебряному переулку,
подолгу сидел на скамье под обуглившимся каштаном.
Иногда, словно отвечая каким-то своим мыслям, он безнадежно махал рукой. Отец был
вспыльчив, но отходчив. А вот Митя был злопамятен и не умел забывать. Ничего. Он стал
приходить очень поздно - не раньше двенадцати. Приходил усталый, голодный.
Торопливо ел и ложился спать... "Он так мало видит нас - и не скучает? - думала Саша. -
Как же так?"
Прежде их общим днем было воскресенье. Сейчас и в выходной день его не было дома.
Шли дни, он возвращался все позднее.
Что же мне делать? И впрямь ехать на Камчатку? Если я не могу их помирить, если он
не понимает, что все это мне хуже смерти. Ведь отец старый. Неужели нельзя ему
простить? Не заметить. Ну хорошо. А если бы тебе сказали: ты мачеха... О, я бы! Вот тото.
Но как же быть? В Ташкенте я думала: приедем в Москву, вернемся домой, и станет
ему здесь тепло и счастливо. И было. А вот сейчас опять нет. Что же будет?
Как-то вечером, когда Саша разогревала на кухне ужин, соседка-стенографистка,
колдуя над кофейником, сказала задумчиво, будто продолжая какой-то внутренний
монолог:
- Брак - это отживший институт. Счастливых браков нет. Конечно, куда корректнее
молчать, чем драться и вопить на людях, - тут она посмотрела на Лелю, которая жарила
яичницу, - но по сути... по сути... Помните, как там у Вертинского: "даже самой нежной
любви наступает конец"...Да, по сути...
Не договорив и сняв с огня кофейник, она ушла к себе.
- Погуливать стал? - соболезнующе сказала Леля. - Ну что ж, все они такие. А ты не
теряйся, бери пример с меня. Я не теряюсь! Мужику потакать - хуже нет.
Саша покрепче сжала зубы и ничего не ответила.
Проще всего было бы поговорить с Митей. Но что-то ей мешало. А он по-прежнему
приходил поздно, утром же исчезал чуть свет, коротко бросив: "Рано не жди".
И Саша, считавшая, что ничего не надо прятать за пазухой, все молчала и молчала.
Но вот однажды (это было примерно через месяц после ссоры Мити и Константина
Артемьевича) он пришел чуть раньше. Дети уже спали. Он сел на диван, вытянул ноги и
сказал:
- Поди сюда. - Он притянул ее к себе, посадил рядом и, взглянув прямо и ласково,
сказал:
- Ты мне веришь?
- Верю.'
- Умница. Очень веришь?
- Очень.
- Так вот, ни о чем меня не спрашивай. Немного потерпи. У меня есть для тебя
подарок.
- Часы?
- Лучше. Прекрасный, огромный, ослепительный подарок. Но подожди немного.
Однажды я приду и назначу тебе свидание. На углу Серебряного переулка и Арбата. И
тогда я тебе все расскажу. Согласна?
- А не можешь ты хоть намекнуть... ну, хоть словечко...
- Не могу, - ответил он твердо. - Я и так уже сказал слишком много.
"Они растут, и каждый день приносит что-нибудь новое. Еще совсем недавно мы
радовались каждому новому Катиному слову. А сегодня мы с ней гуляли, и она излагала
мне свои политические убеждения:
- Когда я пойду в школу, то буду учить французский, английский и русский, а немецкий
не буду, потому что по-немецки говорят фашисты, а все фашисты очень плохие. Гитлер
- очень плохой, хуже Бармалея. Я его боюсь. Если он будет к нам стучаться, ты ему не
открывай. Если будет говорить тоненьким голоском, тоже не открывай. Фашисты
плохие, страшные и не любят хороших девочек.
Фашистов она сильно не жалует. Летом сказала:
- Мне фашисты всю спину покусали.
Речь шла о комарах. Все плохое всегда делают фашисты. Когда мы проходили мимо
витрины игрушечного магазина, Катя сказала:
- Этот медвежонок хочет мне подариться.
Мы постояли с ней у витрины, как я стояла в детстве. Потом я взглянула на большое
окно по другую сторону улицы. Оно закрыто темными шторами.
...Когда же Митя скажет мне: "Приходи на угол Серебряного переулка и Арбата?" И
что такое ждет меня на этом углу?
Анюта почти никогда не спрашивает об Андрее. Если я рассказываю, она слушает
жадно, но сама не спрашивает. Только раз спросила:
- Мой папа хорошо учился, когда был маленький? А он любил играть со мной?
И еще:
- А мой папа любил меня так же, как Митя Катю? В школе ей по-прежнему плохо. Она
спрашивает:
- Мама, это правда, что ты, когда была маленькая, любила ходить в школу?
- Правда, Аня. Я очень любила нашу учительницу.
- Расскажи мне про нее.
Ну, как расскажешь про Анну Дмитриевну? Она была для нас самый лучший, самый
справедливый человек на свете, и мы во всем хотели походить на нее, не только в
справедливости и доброте. Она говорила не "восемнадцать", а по-старинному
"осьмнадцать", и мы, к удивлению своих родителей, ни с того ни с сего произносили
"осьмнадцать". Она, задумавшись, проводила рукой по лбу - и мы то и дело хватались за
лоб. Все, все в ней было нам по душе.
- А я совсем не хочу быть, как Зинаида Петровна, и никто у нас не хочет.
И так всякий раз: мои рассказы об Анне Дмитриевне оборачиваются против Зинаиды
Петровны.
- Все плохо, все плохо, - говорит Аня. - Это только в книжках хорошие школы. А на
самом деле школы совсем не такие. И зачем зря пишут! - Помолчав:
- Когда я буду учить детей, я никогда не буду на них кричать! Никогда.
На днях, придя из школы, сказала Мите:
Вот слушай, сегодня у одной девочки пропало десять рублей. И Зинаида Петровна
посмотрела у всех в портфелях и в карманах. Митя, разве это правильно? Почему она не
верит, если я говорю, что не брала? Разве она правильно делает?
- Не правильно! - отвечает Митя.
- Ну вот, я же говорила!
Седьмое ноября было дождливое, а у Анюты нет калош, она сидела дома. После
праздников Зинаида Петровна сказала:
- Сейчас вы будете писать сочинение об октябрьских праздниках и о демонстрации.
- А если я не была? - спросила Аня.
- Ты говоришь не правду, - ответила Зинаида Петровна. - Ты живешь в культурной
семье, и не может быть, чтобы тебя не взяли на демонстрацию. Садись и вместе со
всеми пиши сочинение: "Как я ходила на демонстрацию".
И Аня написала так: "Утро было солнечное. Трудящиеся стройными рядами шли на
демонстрацию. В голубом небе был слышен рокот самолетов. Люди несли плакаты,
лозунги и портреты. Всем было весело и радостно. Я шла с мамой и держала красный
флажок".
- Аня, ведь ты же не была на демонстрации? Зачем же ты наврала?
- Мама, где же я наврала? Я просто написала сочинение. Ведь это не правда, а
сочинение.
Что же делать? Не знаю. Зинаиду Петровну очень уважают в школе: у нее
тридцатипятилетний стаж.
Аня:
- Мама, мама! В школе как было весело! Зинаида Петровна заболела, с нами
занималась учительница из класса "Б". Мы решили веселую задачку, читали веселый
рассказ, а потом пели веселую песню!
Посмотрела я Анину тетрадь по арифметике: задача как задача, никакой особой
веселости не видать. Видно, дело не в задаче, а в учительнице из класса "Б".
Аня с презрением рассказывает Мите о каких-то "очень плохих девочках" и кончает
так: "Ну, они татары..."
Митя сердито сказал, что нельзя дурные поступки объяснять тем - татарин, не
татарин, - нет плохих народов.
- А немцы?
Митя стал ей рассказывать про Тельмана, а она:
- Почему же немцы людей так мучили?
- Не немцы, Аня, а фашисты.
- А разве воевали одни фашисты?
Со стола учительницы Аня стащила свою классную тетрадь и вырвала оттуда
страницы с отметкой "два". Когда Зинаида Петровна спросила, кто это сделал, она
заплакала: "Не знаю".
Мне созналась тотчас же:
- Там было грязно... двойки... кляксы... Мама, я больше не буду, честное слово.
И плачет.
Уже ночью, лежа в кровати, она вдруг тихо сказала:
- И как она догадалась? Я тетрадку на самый низ положила. Она говорит: "Я про вас
все знаю". Мама, может, она и правда все знает?
Катя с упоением:
- Одеваюсь - не плачу! Раздеваюсь - не плачу! Головку моют - не плачу! Лекарство
дают - не плачу! Банки ставят - не плачу! Вот какая Катя!
Катя говорит Мише:
- Миша, давай играть. Ты будешь фашист, а я русская. Миша не согласен. Катя
жалуется:
- Мама, ну скажи ему!
- Что же я скажу ему? Не хочет он быть фашистом.
- А я хочу драться, я хочу кидать в него кубики, пускай о будет фашистом, скажи ему!
Бабушка рассказывает Кате сказку:
"И говорит солнце тучам: "Уходите, тучи! "В Катиной передаче это звучит так:
"И говорит солнце тучам: "Уходите, тучи, а то как дам!"
Аня:
Мама, как странно. Нам сегодня Зинаида Петровна читала сказку.
Что ж тут удивительного?
- Не знаю. Сказка - это на нее как-то не похоже. Я спросила у Мити:
- Что же все-таки делать с Аней? Может, переведем в другую школу?
Он ответил:
- Непременно переведем. Я уж и школу присмотрел. Дай срок.
Может, об этом он и хочет
...Закладка в соц.сетях
