Жанр: Драма
И умереть некогда
...Это совсем уж удивило его. Кто там мог плакать? Лоранc? Видимо, все-таки Лоранc,
поскольку никого, кроме нее, в квартире быть не могло. Но почему Лоранc плачет?
Что с ней случилось?
Он толкнул дверь в спальню. В темноте увидел очертания тела, лежащего на
кровати. Он подошел.
- Лоранc! Что ты здесь делаешь? Что происходит? Разве ты не получила моей
телеграммы?
Он наклонился над ней и одновременно нажал кнопку ночника. Нет, она получила его
телеграмму: бумажка лежала скомканная на ковре, видимо, выпав из ее руки.
- Что с тобой? - повторил он.
Она протяyула к нему руки, привлекла к себе.
- У меня такое горе, - проговорила она сквозь слезы.
Он сел подле нее, принялся ее успокаивать, гладить, как дитя. Дитя! Да, она еще
совсем дитя, - просто маленькая девочка. Девочка, которую он любил, теперь это
ясно, хотя она и ребенок во всем.
- Какое же?
Она не отвечала. Не могла ответить из-за слез. Наконец она еле слышно
прошептала:
- Ты мне ни разу не написал!
Да, он действительно ни разу ей не написал - так было некогда, столько
навалилось всяких дел... А, все это пустяки - знала бы она его раньше!.. Но он тут
же спохватился, что "раньше" это не "теперь", - ведь он же решил построить свою
жизнь по-новому. Но жизнь есть жизнь и надо существовать, да и любовь не выносит
посредственности. Женщине, которую любишь, детям, которых мечтаешь иметь от нее,
хочется создать пристойное, беззаботное существование, а это требует жертв. И
все же он мог бы написать, - Лоранс права. Но еще не успев сказать это себе,
Гюстав понял, что ему и в голову не пришло написать ей, потому что эти девять
дней он снова жил в ритме прошлого, с которым в силу исключительных
обстоятельств вынужден был порвать.
- Да, - сказал он, - я не писал тебе. Не мог.
- Не мог! Но ты же любишь меня!
Конечно, он любил ее - так, как никого еще не любил, и все же - по-своему.
Человека нельзя изменить. И переделать себя невозможно. Каков ты есть, таков ты
есть и никаким другим не будешь. Да, его захватили дела. Либо человек что-то
делает, либо не делает ничего. Но он дал себе слово, что на этот раз поставит
себе предел: он сумеет остановиться, когда будет нужно. Как только достигнет
цели...
Цели? Какой цели? Просто, когда стабилизирует положение, приведет все в
равновесие, упрочит, чтоб судьба предприятия не зависела от двух или трех
акционеров, которые, добившись своего, передерутся между собой и погубят все. Мда,
прежде в подобных случаях Ребель не колебался - мигом укладывал своих
партнеров на обе лопатки. И брал руководство на себя. Подминал всех - и
кончались разногласия, опасность банкротства. Стоило ему стать хозяином
положения, - наступал порядок во всем, позволявший с успехом отвечать ударом на
удар, парировать наскоки извне. Но эти времена прошли, он больше не Ребель; как
только все будет налажено и он обеспечит себе необходимую сумму, - дальнейшая
судьба дела его не интересует: пусть остальные творят что хотят.
И все-таки, добившись этого, он не сможет поставить точку: за работой механизма
надо следить. Ну что ж, он и будет следить - он ведь привык. Но расставаться с
Лоранс ему уже не придется - разве что ненадолго, причем, в таком случае, голова
у него будет не слишком занята, и он, конечно, выберет время ей написать... что он
и должен был бы сделать на этот раз, если б подумал.
- Но, детка моя, я мысленно был все время с тобой.
- Я же ничего о тебе не знала. Не знала, где ты. Ты должен был по приезде тотчас
сообщить мне адрес гостиницы, где ты остановился!
- Но я же говорил тебе, что еду к Джонсону, который живет в "Римском Грандотеле".
- Я ждала, что ты подтвердишь мне это. И так как от тебя не было вестей, я
решила, что ты ездишь из города в город, из одного места в другое! А эта
телеграмма, - добавила она, показывая на голубую бумажку, смятую в комок и
брошенную на ковер, - она такая сухая, в ней нет души, ничего!
- Я посылал ее через рассыльного.
- Ты же возвращался на машине, мог остановиться где-нибудь, возле какой-нибудь
почты, и послать другую.
Это не пришло ему в голову. Он ведь послал телеграмму... телеграмму вроде тех,
какие посылал раньше. И с той минуты думал уже только об одном - о встрече с
Лоранс. Да, скорее, скорее, тем более что...
У него недостало мужества сказать ей сейчас, что он вернулся лишь затем, чтобы
снова уехать. Да, завтра, не предупреждая Джонсона, он сядет в самолет и полетит
в Париж к Фритшу. Так нужно.
- Успокойся, любовь моя. Ну, не надо... не надо... Вставай-ка лучше... Пойдем в
ресторан, поужинаем... да... да...
- Неужели тебе не надоели все эти рестораны, отели? Девяти дней тебе не
достаточно? У меня все есть дома.
Да, конечно, но только здесь не так уж комфортабельно и потом, - по правде
сказать, - он завелся и еще не мог остановиться. Вот когда у них будет свой дом,
тогда другое дело.
- Кстати, - спросил он, - ты виделась с этим человеком по поводу участка?
- Да. Но он не спускает с семнадцати. Семнадцать миллионов! Не знаю, сознаешь ли
ты, какая это сумма!
- Таких денег я ему не дам. А участок куплю.
- Послушай, Гюстав, неужели ты думаешь, что мы можем?..
- Когда мы могли бы повидать этого человека?
- В любое утро. Он живет на своей вилле в Симьезе, рядом с этим участком, но...
- Что ж, я повидаюсь с ним, не откладывая. Завтра.
- Гюстав, меня это пугает.
- Дурочка! У него есть телефон?
- Да.
- Я позвоню ему сейчас же, как только мы выйдем. Вот видишь, нам придется всетаки
выйти из дома.
- Какой ты нервный: тебе просто не сидится на месте!
- Да нет! Нет! Просто я всегда такой, когда дела идут полным ходом, когда я
чувствую, что нахожусь на пути к успеху. А успех приходит лишь в том случае,
если... если все подчинить одной цели. И участок я приобрету такой, как надо - тут
все тоже будет в порядке, как и в остальном. С этим твоим господином можно
встретиться пораньше утром?
- Думаю, что да. А что? Ты не побудешь завтра хоть немного со мной?
- Но ведь завтра не воскресенье!
- А у тебя было хоть одно воскресенье за эти девять дней?
- Нет.
- В таком случае, ты мог бы взять свободный день... и на неделе.
Он рассмеялся. Право же, Лоранс такое дитя. И смотрит она на все глазами
ребенка.
- Детка моя, завтра мне придется работать... придется даже...
Он умолк. Как сказать ей о том, что ему придется снова уехать, что это
необходимо, что все сделанное, подготовленное им в Риме, зависит от этой новой
поездки.
- Что - даже?..
- Ну, хорошо! Я подумал... если я сам не съезжу в Курпале, мы никогда не получим
этих бумаг.
- И ты хотел бы?..
- Так надо. Это единственный способ. А по дороге, проезжая через Париж, я
повидаю Фритша. Не стану рассказывать тебе подробности, но в Риме произошло
много такого, что вызывает необходимость моей встречи с Фритшем.
- Что-нибудь не так? -с тревогой спросила она.
- Да нет. Все идет хорошо, более того - прекрасно. Я выиграл по всем статьям. Я
вырвал у Джонсона трехгодичную гарантию на жалованье в СКОПАЛе и такую же сумму
- определили мы ее в сто пятьдесят тысяч - по линии ЕКВСЛ. Ты довольна?
- Ох, дорогой мой!.. Мой дорогой!..
Она вскочила, обняла его, расцеловала на радостях, слезы ее мгновенно высохли.
- Любовь моя... Ты добился такого! А я-то устраиваю тебе сцену... какую-то идиотскую
сцену... Я никогда больше не буду, клянусь тебе... Но ты должен понять - это потому,
что я люблю тебя. А деньги, комфорт, роскошь - это мне безразлично, для меня
важен лишь ты, только ты... я готова отдать все ради тебя... все, что сейчас
отнимает тебя у меня. Ах, Гюстав, такая жизнь, какой мы сейчас живем, не может
долго длиться, понимаешь!.. Нет, не может...
- А тем временем у мадам появится свой участок... и свой дом...
- Да... да... Ты даешь мне все... я тебе всем обязана... Прости меня... Но сделай так,
чтоб не бросать меня, чтобы я всегда знала, где ты. Я не могу жить без тебя.
Если бы ты знал, как я тебя люблю!
- Знаю, детка. Знаю.
Он обнял ее, поцеловал в губы. Право же, это были самые свежие губы, какие он
когда-либо целовал, первая настоящая любовь в его жизни. Многие любили его -
например, Глория, а он - никем еще он так не дорожил, как дорожил Лоранс, -
никогда. И на какой-то миг он забыл обо всем, - он был любовником,
наслаждающимся ниспосланным ему счастьем, в эту минуту, сейчас. И все же, когда
он оторвался от нее, она услышала, как он сказал:
- По-моему, мне надо лететь одиннадцатичасовым. Мы успеем повидаться с
владельцем участка до того, как я поеду на аэродром.
Глава XV
В самолете, летевшем в Париж, - за окном ничего не было видно, облака нависали
над самой землей, и клубился туман, - Гюстав вспоминал подробности минувшего
утра.
Встал он рано - так было надо. Когда он открыл глаза, он увидел, что Лоранс
склонилась над ним и смотрит на него с любовью. Просто удивительно, чтобы у
такой молоденькой женщины примешивалось столько материнской нежности к любви, -
для Гюстава это было не менее ценно, чем та любовь, которую она подарила ему
накануне вечером, прежде чем он, сраженный усталостью, заснул беспробудным сном.
Да, Лоранс могла смотреть на него спящего, могла видеть его голым, ничем не
прикрытым, - и тем не менее она не знала его до конца, хоть и знала главное.
Другой человек, не имевший к нему никакого отношения, не так давно разбился в
самолете, похожем на тот, в котором летел сейчас Гюстав, но ведь не каждый же
день бывают авиационные катастрофы, и Гюстав летел без всякого страха, - разве
что порой слегка вздрагивал при мысли о том, что в какой-то мере возвращается в
прежнюю шкуру, вновь обретает свое "я". Но человеком он останется все тем же -
тем, которого любила Лоранс.
Накануне из ресторана он позвонил хозяину участка в Симьезе и сговорился
встретиться с ним на следующий день утром. На этот раз Лоранс ехала туда в
"бьюике", и восторгам ее не было конца: какая разница между этой машиной и
старенькой "ведеттой", - только такую и подобает иметь главе предприятия,
директору компании! Все делается само собой, не надо переключать скорости, и
какой мягкий ход! Ах, как бы ей хотелось поехать на такой машине с Гюставом в
Рим! Но люди деловые, конечно, не могут таскать с собой женщин, особенно если
это не законная супруга. Вот когда они поженятся...
Хозяин участка оказался мужчиной лет шестидесяти, вдовцом, обитавшим совсем
рядом на вилле, где, должно быть, редко открывали окна, потому что утром воздух
там стоял спертый, насыщенный всеми испарениями ночи. Встретил он их в халате из
пиренейской ткани, в который зябко кутался, так как вечером из соображений
экономии тут обычно выключали отопление. На переговоры с ним много времени не
потребовалось: ему, конечно, далеко было до Гюстава. Гюстав, никогда прежде не
встречавший этого человека, казалось, знал о нем все, - он обладал удивительным
нюхом, который можно было бы назвать гениальным и который приводил в восторг его
самого, дополняя ту радость, даже наслаждение, что он неизменно получал от
одного процесса ведения дел.
- Мадам, наверно, вам говорила: моя цена - семнадцать миллионов, - заявил хозяин
виллы.
- Это не вполне совпадает с той, которую я хочу предложить.
- Участок того стоит.
- Для вас. Но не для покупателя.
- Цена на него будет все повышаться.
- Когда же это?
- Ну, я не спешу.
- Тогда почему же вы решили продать его?
- Я вложил деньги в несколько владений и естественно, что время от времени хочу
что-то реализовать.
- Желание не только вполне естественное, но и законное, да, наверно, это и
необходимо. Но если мои сведения верны, вы продаете этот участок уже три года.
Собеседник растерялся, забормотал:
- Да нет... не три... не совсем три...
- Ну, скажем, два с половиной... Так вот, даю вам за него четырнадцать миллионов.
Лоранc в ужасе посмотрела на Гюстава. Во-первых, она знала, что из этих
четырнадцати миллионов у него нет ни гроша, а потом - назвать свою цену вот так,
сразу, казалось ей неправильным: тогда и спорить будет не о чем. Надо было ему
предложить меньше, чтобы потом - если понадобится - надбавить. Но Гюстав был не
торговец, а делец. Раз он сказал "четырнадцать миллионов", значит, именно
четырнадцать он и намерен заплатить.
- Шестнадцать, - сказал владелец: это уже было хорошим предзнаменованием, -
шестнадцать... Притом я хочу обратить ваше внимание на то, что участок моими
стараниями оформлен на имя акционерного общества, поэтому право передачи...
- Я в курсе. Поэтому-то я и говорю: четырнадцать миллионов. Мосье, - добавил
Гюстав, - у меня довольно большой опыт в такого рода делах. Я предлагаю вам за
ваш участок четырнадцать миллионов, и ни гроша больше. Если вы согласны, давайте
договариваться, если нет, я, к сожалению, выхожу из игры. Ну что ж, если вы
действительно не слишком нуждаетесь в деньгах...
Он обвел взглядом старую, но не старинную мебель, столы и этажерки, на которых
лежал слой пыли, указывавший на то, что уборку здесь делают лишь от случая к
случаю. Правда, это ровным счетом ничего не означало: часто люди живут в
ужасающих условиях, а в банке или в сундуке у них лежит состояние. Но здесь
Гюстав чувствовал, нюхом улавливал, что человек этот хочет продать участок, что
ему это необходимо по каким-то, неизвестным Гюставу причинам. А потом - для него
это была обычная игра: "да" или "нет". Если "да", значит, он выиграл. Если ему
откажут, он станет думать.
- Мосье, - заговорил хозяин, - вы прекрасно знаете, что этот участок стоит
шестнадцать миллионов.
- При условии, что кто-то такую цену даст. Что до меня - я предлагаю вам
четырнадцать... и сразу.
Лоранс снова посмотрела на Гюстава - она даже похолодела от ужаса. Перед ней был
совсем не тот человек, который с такою нежностью относился к ней, рядом с
которым она спала, а другой, даже внешне на него не похожий, - человек, занятый
делом и только делом, и ей показалось, что она как-то лучше поняла, что
представляет собой этот новый для нее человек, который вместе с Джонсоном вел
переговоры по поводу ЕКВСЛ, ездил в Рим и ничего не написал ей оттуда. И она со
смешанным чувством ужаса и восхищения изумленно смотрела на него сейчас. Но
Гюстав оставался бесстрастным - лишь едва заметная ироническая складка
образовалась в уголке его рта. Рука его спокойно и неподвижно лежала на
подлокотнике кресла, однако во взгляде зажегся огонек - живой, веселый, даже,
можно сказать, радостный, совсем необычный и такой непохожий на знакомое ей
пламя любви. Еще больше удивляло ее это хладнокровие, эта сдержанность в споре и
одновременно твердость, уверенность в себе. Гюстав поднялся.
- Мне кажется, мосье, что мы ни к чему не придем. Мы только отнимаем друг у
друга время - вы у меня, а я - у вас. Тем не менее, думается, вам следовало бы
взвесить некоторые аспекты проблемы, которые в данный момент, видимо, ускользают
от вас. Я сейчас выложу все карты на стол и поясню вам мои намерения: участок у
вас большой, для меня - не слишком большой, но вполне достаточный, чтобы я мог
использовать его так, как мне хочется. А я хочу построить дом, хороший, отличный
дом, который придаст всему району должную окраску и тем самым повысит в цене
ваше травленное молью владение, на территории которого мы сейчас находимся и
которое, как вы понимаете, в общем-то обесценено. Дело в том, что я собираюсь
построить не один дом, а несколько - мне это по силам, у меня есть такие
возможности. И вот, когда на месте первобытного леса возникнут роскошные
особняки, из которых, естественно, я оставлю для себя только один, вы сможете
либо продать эту виллу, где мы сейчас находимся, либо продать участок за ней,
который станет в три раза дороже своей сегодняшней стоимости. И все это, по сути
дела, сделаю я.
Лоранс слушала и не понимала, о чем идет речь. До сих пор он ни разу даже не
намекнул ей, что намерен строить для последующей перепродажи и собирается
оставить себе лишь часть владения. Правда, участок большой, и на нем можно
уместить, по крайней мере, четыре дома. Но это чего-то стоит, и чтобы пускаться
в такую авантюру, нужны капиталы. И все эти планы исходят от Гюстава! Гюстава,
все состояние которого сводится к жалованью в СКОПАЛе и в ЕКВСЛ, - ведь только
под это он и сможет что-то занять! Она просто ушам своим не верила, а он тем
временем продолжал:
- Я представляю могущественную компанию. Если вы примете мое предложение, то
всем - и вам в первую очередь - это будет выгодно.
Только сейчас перед ним со всею ясностью раскрылись перспективы этого дела, и
он, не долго думая, решил его провернуть. Лоранс, дрожавшая от страха, не
уловила того момента, когда на него снизошло прозрение - он-то ведь не дрожал и
не волновался. Он вдруг представил себе всю аферу в целом, и хотя у него не было
ни гроша за душой, не было и этих четырнадцати миллионов, которые он предлагал,
он знал, что сумеет осуществить свой план и таким образом собственный дом ничего
или почти ничего не будет ему стоить.
- Четырнадцать миллионов... сразу... да или нет... Я уполномочен сделать вам такое
предложение от имени моей компании.
"Какой компании?" - подумала Лоранс. Да той, которая только что родилась в мозгу
Гюстава и которая, как все, что он задумывал, сразу начала обрастать живой
плотью. Он даже нашел для нее название: жилой массив "Под самым небом". Тем
временем он продолжал:
- Ваш участок хорошо расположен, но он не единственный на побережье. Я видел их
немало, - он не лгал, он действительно посетил с Джонсоном около ста участков,
но совсем других и предназначенных для других целей, - и если мы не ударим по
рукам, то я договорюсь в другом месте. Так что решайтесь.
Владелец сдавался - это было заметно. Он попытался в последний раз что-то
сказать, стараясь выторговать себе побольше, но Гюстав оборвал его:
- Четырнадцать.
- Сразу?
- Нет. Половина при подписании контракта и половина пятнадцатого апреля.
- Не пойдет.
- Нет пойдет. Вы получите сразу семь миллионов. Что до остального, если не
возражаете, мы это оговорим.
- Вот как! А семь первых?..
- Втихую. Из рук в руки при подписании контракта.
- А если при регистрации подвергнут сомнению эту цифру?
- У меня есть аргументы. Вы уже три года пытаетесь продать участок. Ну, а если
нам все-таки не утвердят контракт, в любом случае четырнадцать миллионов мы в
нем не поставим; уж я что-нибудь придумаю.
Человек вздохнул.
- Согласен.
- Я тоже.
- И я получу деньги?
- До конца недели.
Гюстав поднялся. Пожал руку хозяину участка. И сказал:
- Сегодня я уезжаю в Париж. Вернусь очень скоро. Мне б хотелось, чтоб через
сорок восемь часов...
- Условились: я велю подготовить акт. Могу спросить, на чье имя?
- На имя Компании по строительству жилищного массива "Под самым небом".
- Адрес?
- Мы проставим его при подписании. Я возвращаюсь через сорок восемь часов и
привожу вам деньги.
- Семь миллионов?
- Я всегда держу свое слово.
Когда они вышли за ворота и садились в машину, Лоранс спросила:
- Но... Гюстав... эти семь миллионов?..
- Считай, что они уже у меня в кармане, - ответил он.
И вот он летел в Париж к Фритшу. Он попросил Лоранс завезти в "Рюль" письмо
Джонсону; он писал, что заболел - не серьезно, но хочет провести сутки в
постели: Джонсон не должен знать, что он поехал к Фритшу. С Фритшем же придется
действовать быстро, если он хочет заскочить еще в Курпале и вернуться обратно в
намеченный срок.
Он вновь увидел Орли, но даже не взглянул туда, где в конце взлетной дорожки
исчез в дыму и пламени Ребель. Где-то, среди случайных вещей, еще лежит, должно
быть, некий портфель - если, конечно, его не отправили в Нью-Йорк; так или иначе
он никому теперь не принадлежит, а производство шелка давно уже, наверно, взял в
свои руки Ройсон и либо все уладил, либо потерпел крах. Но какое это имеет
значение! Теперь он - Гюстав, и ко всему этому не имеет отношения. Другой
человек сходил сейчас по трапу самолета, другие заботы волновали его. Этот
человек хотел только - ведь именно этого он хотел? - построить свое счастье,
свой очаг, свой дом, создать себе приятную, спокойную жизнь, - вот и все.
Он вскочил в такси и назвал адрес Фритша. Он не предупредил его о приезде, решив
явиться неожиданно - как информатор, как союзник. Выйдя из машины на улице Баллю
возле комиссариата полиции и глядя на здание, в которое ему предстояло войти, он
подумал, что дом как раз такой, в каком и должен жить деловой человек. Простой,
старинный, без современных удобств, он соответствовал облику того, кто защищал
интересы вдовы Каппадос, и даже как бы подчеркивал его достоинства -
скрупулезную честность и добросовестность. На секунду Гюстав усомнился, удастся
ли ему добиться не только того, что он задумал по линии ЕКВСЛ, но и того, о чем
решил просить для себя лично.
Открыла ему секретарша, безвкусно одетая, прыщавая, пропахшая луком, и
уставилась на него близорукими глазами; в прихожей, чуть не до самого выхода
заваленной папками, было пыльно. Нет, господина Фритша нет на месте, он в
городе, по делам. Но если мосье...
- Гюстав Рабо из ЕКВСЛ.
Женщина знала, что это такое. Так вот, если господин Рабо соблаговолит зайти
часов около пяти...
- Так поздно!
И в самом деле это будет поздно - целый день или почти целый день пройдет зря.
Во всяком случае, это означает, что он не сможет в тот же вечер или хотя бы
ночью вернуться в Ниццу. А поездка в Курпале?
На секунду у него мелькнула мысль заскочить туда, взяв напрокат машину. Ведь это
всего в шестидесяти километрах от Парижа - за три часа можно успеть туда и
обратно, да еще час провести там. Но это что даст? Какой он получит ответ? Тем
не менее надо же когда-нибудь навести в этом деле порядок, повидать Шатрио,
объяснить ему. Объяснить - что именно? Что он больше не Ребель? Какую же басню
он ему расскажет? Нет, нет, к этому приступать надо, предварительно все обдумав,
нельзя так - с кондачка. И потом, если подсчитать как следует, то у него просто
не хватит времени съездить в департамент Сены-и-Марны! Может быть, тогда завтра
утром...
- Я вернусь к пяти.
От нечего делать он пошел бродить по кварталу. Надо как-то убить почти три часа!
Он зашел в ресторан. Но поел машинально, не чувствуя вкуса пищи, - он даже вина
не взял. Он снова и снова перебирал в уме все аспекты проблемы, взвешивал "за" и
"против", определял тактику. Но он знал, что, когда настанет момент, интуиция,
на которую он всегда полагался, не подведет его и на этот раз. Он исходил из
данных, в правильности которых не сомневался. Никогда еще он не ошибался в своем
суждении о людях, а кроме того, умел так ловко использовать их реакции, так
тонко играл на скрытых пружинах, обнажавшихся перед ним, что вполне мог
довериться своему чутью. Поэтому, наверное, он снова и стал тем, чем был. И тем
не менее все внутри у него дрожало: несмотря на внешнюю холодность и
спокойствие, им владел своеобразный страх, схожий с тем, какой испытывают
актеры, выходя на сцену, и страх этот не отпускал его до самого начала операции.
Он получал от этого даже наслаждение, и всякий раз спрашивал себя, что же он за
чудовище, почему это так волнует его, тогда как ни одна игра - ни рулетка, ни
баккара - не доставляют ни малейшего удовольствия.
В пять часов он снова позвонил у дверей Фритша. Он знал, что это человек
ограниченный, не отличающийся деловым размахом, хоть ему и доверено такое
богатство. И найти с ним общий язык будет нелегко. Ему долго не открывали, и он
позвонил вторично. Наконец дверь приотворилась, и он снова очутился лицом к лицу
с сорокалетней секретаршей.
- Господин Фритш?
- Ах, мосье!.. Мосье!..
Женщина пошатнулась и, чтобы не упасть, оперлась на столик, где в металлической
вазе валялись пожелтевшие визитные карточки, которые, видимо, давно никто отсюда
не вынимал.
- Что случилось?
- Господин Фритш!.. - повторила она.
- Что с ним?
- Он только что умер, - сказала она.
Фритш был мертв - мертв, в этом не было сомнений. Он лежал на постели, прямо на
одеяле, в комнате, которая, видимо, была его спальней, расположенной в глубине
дома, неприветливой и неуютной; руки его были вытянуты вдоль тела, открытые
глаза смотрели в потолок, испещренный желтыми пятнами. А женщина рассказывала,
как могла, прерывая свою речь неуместными рыданиями:
- Он вернулся... незадолго до пяти... почти, как сказал... Дверь он открыл своим
ключом. Я как раз собиралась писать на машинке в столовой - он меня туда
поместил, потому что это ведь не контора, а его квартира... Я еще подумала: "Вот
он и пришел..." Мне нужно было докончить одно письмо, и я решила, что, когда он
меня позовет, я ему и скажу, что вы заходили... Тут вдруг слышу его голос... но
почему-то голос доносился из спальни. Меня это удивило. Да и голос был какой-то
странный - хриплый, громкий и в то же время растерянный: "Люси!.. Люси!.." Точно
он звал меня на помощь. Повторял мое имя. Да, наверно, только это он и мог
произнести. Надо вам сказать, что хоть я не живу здесь, но делю с ним жизнь вот
уже двадцать лет. Его жена... собственно, я и есть его жена... словом, он не хотел
жениться. Хотел остаться холостым. Не был он создан для супружеской жизни... А
умер, произнося мое имя! - добавила она.
Гюстав поддержал ее, чтобы она не упала. Они стояли вдвоем перед еще теплым
покойником, отошедшим в мир иной каких-нибудь десять минут тому назад. Повидимому,
Люси - так ведь ее звали - кинулась на зов и обнаружила Фритша на
постели: почувствовав себя плохо, он успел все-таки до нее дотащиться и лечь. И
когда она подбежала к нему, он уже не мог ничего сказать, не дышал - сердце его
перестало биться. Все, очевидно, произошло очень быстро. И тут Гюстав, должно
быть, позвонил; она открыла ему и рассказала о том, что произошло: как она,
растерянная, стояла совсем одна возле этого распростертого человека в плохо
скроенном стареньком костюме, в рубашке eo слишком высоким, жестким воротничком,
- человека, который когда-то выполнял поручения Каппадоса, а потом после смерти
миллиардера, поскольку вдова
...Закладка в соц.сетях
