Жанр: Драма
Жатва дьявола
... что его родители и брат в конце дня отправились в Вов по делам, - они
поехали в машине, - Альсид купил по случаю пежо-203, быстроходный, с хорошим
скатом, вполне исправный автомобиль, съедавший совсем немного бензина. Альбер
попросил Адриана предупредить домашних, как только они вернутся, что их ждут в
"Белом бугре": Жильберта при смерти и хочет их видеть.
- Я обязательно скажу, обязательно, господин Женет, - заверил его юноша, и когда
Альбер пожимал ему на прощанье руку, он спросил: - А мне тоже надо приехать?
- Право, не знаю, - ответил Альбер, - она сказала, все семейство, так что уж сам
решай.
Он двинулся в обратный путь, зашел в церковный дом, позвонил. Служанка отперла
дверь и, впустив его в переднюю, исчезла. Через минуту к нему вышел священник.
- Чем могу служить, сын мой?
- Жильберта прислала, - сказал Альбер. - Хочет вас видеть.
- Ей стало хуже?
- Думаю, что это конец.
- Не тревожьтесь, - сказал священник, - ваша жена святая женщина, на ней почиет
благодать божия. Я нисколько ей не нужен, но раз она зовет меня, я приду, ибо
обязан дать ей последнее утешение.
Он набросил на плечи черный плащ, позеленевший от дождей, надел на голову свою
ермолку.
- Проходите вперед, - приказал он и затворил за собой дверь.
На дворе было темно, холодно, и священник сказал:
- Вот уж и зима настает!
- Пора, - отозвался Альбер. - Пришло время.
Да, пришло время и настала зима, а Жильберте пришло время умереть, и против
этого не поспоришь. Для каждого дня, каждого времени года - своя задача, своя
судьба. Больше спутники не разговаривали, сейчас им нечего было сказать друг
другу. Только когда вошли в ворота и проходили по двору, священник добавил:
- Надеюсь, что я пришел не слишком поздно и еще успею дать ей последнее
благословение.
Он вошел в большую комнату первым. Взглянув через его плечо, Альбер тотчас
убедился, что Жильберта еще жива. Даже голос у нее окреп. Она сказала:
- Благодарю вас, господин кюре, что вы сразу же пришли.
- Пастырь должен немедленно идти на зов дорогих своих агнцев, - ответил
священник.
Он подошел к постели и, благословляя Жильберту, осенил ее крестным знамением.
Подойдя вслед за ним, Альбер увидел, что Жильберта сидит в постели, опираясь на
подушки, подложенные ей за спину, и около нее стоит начеку Леона. Слева от
кровати в полумраке виднелись все работники. Заметив, что Альбер с удивлением
смотрит на них, Жильберта сказала:
- Я хочу, чтобы все тут были. А где же Альсид с его семейством?
- Они приедут.
Жильберта, видимо, обрадовалась, но ничего не сказала. Все чего-то ждали. Альбер
понял, что ждут прибытия тех, кого Жильберта позвала в этот торжественный час
смерти. Тишину нарушало только бормотанье священника, читавшего молитву. Вдруг
по окну, у которого не закрыли ставни, метнулись лучи ярких фар, и во дворе
остановилась машина.
- Это Альсид, - сказала Жильберта.
Но это был не он, - приехал доктор. Он вошел в комнату и сразу направился к
постели.
- Ну что? - сказал он таким тоном, как будто хотел спросить: "Что? Она еще не
умерла?" - Ну, что? Почему меня позвали?
Он нагнулся, взял Жильберту за руку, лежавшую на одеяле. Умирающая не
противилась. Доктор долго щупал пульс.
- Что вы чувствуете? - спросил он.
- Ничего, - ответила она. - Чувствую только, что умираю.
Доктор посмотрел на нее. Неужели эта женщина останется жива, опровергнет его
диагноз, его прогнозы? Она говорит, что умирает, а между тем пульс у нее ровный,
хорошего наполнения, ей, очевидно, не хуже, чем это было при последнем его
визите. Но она говорит, что умирает!.. В конце концов она должна это знать лучше
всех. Как бы то ни было, надо сделать то, что обычно делается. И, повернувшись,
доктор направился к двери.
- Куда вы? - спросила Жильберта.
- Хочу взять из машины сумку с инструментами.
- Зачем?
- Сделаю вам укол... камфару, кофеин...
- Нет, - сказала Жильберта. - Не надо делать укола. Не хочу. Мне уже не нужны
никакие уколы.
- Дорогое дитя мое, - начал было священник.
- Нет, - твердым тоном повторила Жильберта. - Ничего не хочу. Я еще продержусь
до того времени, когда приедет Альсид со своей семьей.
- Я видел их автомобиль в Вове, - сказал доктор.
- Они туда поехали, - подтвердил Альбер. - Я сказал в Энкорме, чтобы они сейчас
же, как вернутся, ехали сюда.
И в эту минуту во дворе снова сверкнули фары.
- Должно быть, это нотариус, - сказала Жильберта.
Действительно, приехал нотариус, но одновременно прибыл и Альсид с семейством.
Слышно было, как они вышли из автомобилей, как щелкнули дверцы. Послышались
шаги, сначала по утрамбованной земле, потом по мощеной дорожке около дома. Потом
приехавшие вошли: впереди - нотариус, за ним Альсид, Люсьенна и оба их сына.
Увидев их, Жильберта как будто выпрямилась. Леона поправила подушки у нее за
спиной, чтобы ей лучше было на них опираться. Прибывшие не произнесли ни слова,
так их поразила тишина, царившая в этой комнате, сосредоточенность людей,
собравшихся здесь Жильберта, казалось, пересчитала всех и осталась, по-видимому,
довольна: на лице ее промелькнула улыбка. Но улыбка эта исчезла, сменилась
строгим выражением. Жильберта тихонько вздохнула и показала рукой, чтобы
присутствующие встали вокруг ее постели, и, когда это было сделано, она окинула
их взглядом, словно хотела сказать: "Ну вот, все в сборе, теперь можно начать".
Глава IX
Она посмотрела вокруг величественным взглядом. Возле нее стояла Леона, и
соседство румяной широкобедрой служанки подчеркивало, какое у хозяйки
изможденное лицо и костлявые руки. Несомненно, тяжелый недуг превратил полную,
крепкую дочку фермера, какою была когда-то Жильберта, в жалкую тень, обреченную
могиле, но этому способствовали и добровольные лишения, которым она сознательно
подвергала себя, со страстной силой стремясь попасть на небо. По другую сторону
кровати сбились в кучку нотариус, священник и доктор, инстинктивно собравшись
вместе, как люди одного лагеря. Альсид с семейством - все четверо - стояли
посередине: сыновья впереди, отец и мать позади них; казалось, они нисколько не
удивлены, что находятся здесь. Альбер очутился в стороне, во главе работников.
Участники сцены расположились весьма логически, в естественном равновесии,
соответственно желанию Жильберты.
Она покашляла, чтобы прочистить горло, взяла носовой платок, который ей подала
Леона, и сплюнула в него. Затем заговорила ровным и внятным для всех голосом:
- Друзья мои, я пожелала, чтобы все вы нынче собрались возле меня, так как
убеждена, что это мой последний...
- Да что ты, Жильберта! Не говори глупостей, - начал было Альбер.
Но она оборвала его.
- Помолчи, пожалуйста, я всех созвала, мне и говорить надо... И уж я знаю, что
говорю, поверь. Да и все равно, умру ли я через час или завтра утром или даже
позднее, - пришло мое время, и, пока я еще в силах говорить, мне надо сообщить,
какие я приняла решения. Для того я и позвала вас (она посмотрела на
работников), а так же и тех, кто помог мне в трудном, очень трудном для меня
деле (она слегка поклонилась священнику, потом нотариусу и едва кивнула
доктору), а так же и тех, для кого важно знать последнюю мою волю. Но главное, -
сказала она более твердым тоном, - я хотела, чтобы мои слова, наверное, уж
предсмертные мои слова, услышаны были всеми и стали бы исповедью, публичным
покаянием, как сказал бы господин кюре, без этого я не могу отойти в мире.
Леона расплакалась, громко всхлипывая. Жильберта окинула ее таким суровым
взглядом, что у нее мгновенно иссякли слезы.
- Я хотела, - продолжала Жильберта, - чтобы вокруг меня собрались мои близкие,
мой муж, с которым я связана навек взаимными нашими обетами и таинством брака;
наша работники, из которых многие уже давно трудятся вместе с нами, так же
усердно, как и мы, и разделяют жизнь нашей семьи, которой господь, к сожалению,
не даровал детей; и те, кто руководил мною, заботился обо мне, помогал мне идти
по пути самоотречения, справедливости и веры. - Она вновь поклонилась священнику
и нотариусу. - И если кто-либо из вас удивляется, видя здесь явившуюся по моей
просьбе семью наших соседей, которая всегда была близка семье моего супруга, то
у меня есть на то важные причины, они, впрочем, известны нашему священнику,
известны они также и господину Фруа.
Альбер вдруг поднял понурую свою голову и вопрошающе посмотрел на жену.
Жильберта остановила его движением руки, означавшим, что сейчас она все
разъяснит и ответит на тот вопрос, который, как она чувствовала, готов был
сорваться у него с языка.
- Подойдите ближе, Альсид и Люсьенна, - приказала она, - и дети ваши пусть
подойдут. Речь будет о вас, потому что все дело вокруг вас вертится. И чтобы все
было понятнее, я должна начать с исповеди. Наша семья, во всяком случае, та
семья, чье имя я ношу, когда-то причинила вред вашей семье. Я узнала это только
недавно. А до тех пор я не знала, какие обстоятельства много лет тому назад (уже
лет пятьдесят) позволили отцу и матери моего мужа, а затем Альберу и его сестре
Адель стать единственными владельцами фермы, называвшейся "Край света", которая
у них была тогда, а потом, все разрастаясь, сменилась вот этой фермой. Некий
человек, уже не принадлежащий к нашей семье, в то давнее время помог "судьбе".
Он сам в этом признался и, открыв мне свой поступок, потребовал плату за него.
Мы никогда больше не услышим об этом человеке, пусть он переносит укоры совести,
если сможет, - будем надеяться, что он раскается, поймет весь ужас своего
злодеяния, и тогда бог, милосердный даже к грешникам, даже к преступникам,
приведет его в лоно свое, разумеется, покарав преступника должным образом. Ведь
по его вине Альсиду и его близким привелось жить тяжело и трудно, меж тем как
они могли бы жить совсем иначе, а главное, они лишены были сладостного права
жить среди тех, кто мог законно считаться их родными. Мой муж и я (я-то уж
совсем невольно) оказались причастны к тому, что было их несчастьем, их бедой.
Всевидящий господь, несомненно, за то и не дал нам потомства. Когда я узнала о
великом грехе, меня объял ужас. Подумать только, мои близкие родственники, если
они и не совершили преступления собственными руками, все же допустили его, может
быть, хотели его и воспользовались им!
- Не слушайте ее! - воскликнул Альбер. - Не слушайте!.. Все знают, что мой дядя,
Гюстав Тубон, умер из-за несчастного случая.
- Ты, может быть, этому верил, - оборвала его Жильберта, - и я хочу так думать,
но ведь другие-то в вашей семье все знали и молчали, они были сообщниками...
- Да ведь прошел срок давности! - крикнул Альбер. - Не понимаю, зачем тебе
понадобилось ворошить старые дела.
- Господь все видит, - ответила Жильберта. - Господь судит нас. Когда он знает,
что мы виновны, он нас отвергает... если только мы не искупим свой грех.
Священник одобрительно закивал головой. Жильберту это, очевидно, ободрило:
- Пусть этот грех не я, не мы совершили, однако я, так же как Альбер, несу за
него ответственность. Даже если только сомнительными были обстоятельства смерти
дяди Гюстава, я не могу жить с такими сомнениями в душе и не могу так же, как и
ты, Альбер, предстать перед господом в свой смертный час с высоко поднятой
головой и с надеждой, что он не отринет нас. Нет! Нет! Я приняла решение, и вот
что я решила, посоветовавшись со своим духовником...
Священник еще раз кивнул в знак одобрения.
- Ну, разумеется, это он тебе посоветовал! - заговорил Альбер.
Жильберта метнула в него испепеляющий взгляд.
- Да, он. А разве ты мог бы мне чем-нибудь помочь? Какой совет я услышала бы от
тебя? Ведь обо всем ты думаешь по-мужицки, - жаден ты на землю... Альсида, еще до
его рождения, ограбили, обокрали, отняли то, что ему причиталось. Я решила
восстановить справедливость.
- Да неужели ты?..
И Альбер подошел ближе, как будто хотел встать между семейством Альсида и
Жильбертой, но она оттолкнула его с силой, невероятной у тяжело больной женщины.
- Полтора месяца тому назад я продиктовала свою волю господину Фруа, он все
записал, и я поставила свою подпись. "Белый бугор" на три четверти принадлежит
мне, - мне одной, так как он куплен на деньги, занятые Альбером у моего отца,
причем сумма долга должна быть возмещена мне. Остающаяся четверть принадлежит
моему мужу и мне совместно, - в нее входит как раз та земля, с какой начала его
семья - то есть ферма "Край света". Я решила продать то, что принадлежит лично
мне, продать все, включая скот и инвентарь, и вырученные за это деньги передать
церкви.
- Ты с ума сошла! - крикнул Альбер.
- Замолчи! - крикнула в ответ Жильберта еще громче, чем он. - И не прерывай
меня, подожди, пока все узнаешь. Я решила продать "Белый бугор", - продолжала
она, - для того чтобы эти деньги перешли к тем, кто обеспечит спасение моей и
твоей души, Альбер. Они употребят деньги на добрые дела, на распространение веры
Христовой. Сперва я хотела обратить эти средства на помощь беднякам и несчастным
детям, но потом решила, что лучше будет предоставить господину кюре
распорядиться, как он найдет нужным, всей суммой... всей суммой, которую ему по
частям уплатит Альсид.
- Что!? - воскликнул Альбер.
- Да, именно Альсид, - повторила Жильберта. - Альсид и его близкие. Сейчас таких
денег у него нет. Он не в силах заплатить все сразу. Я могла бы найти
покупателя, который внес бы всю стоимость наличными. Но, - тут уж каждый
согласится, - если купить должен Альсид, ему надо облегчить покупку в возмещение
вреда, причиненного ему в прошлом.
- Альсид согласен, - сказал нотариус. - Я с ним беседовал сегодня, он приезжал
ко мне в Вов.
- Да, мы согласны, - подтвердил Альсид, посмотрев на Люсьенну и на сыновей и
увидев, что они одобряют его решение.
- Альсид, - продолжала Жильберта, - станет владельцем "Белого бугра" и будет
выплачивать его стоимость по мере своих возможностей, деньги он будет вносить
господину кюре. Я верю Альсиду, потому что знаю его. Он труженик, он доказал
это. Когда он все выплатит, то ферма будет принадлежать ему.
- А мы-то?.. Как же мы? - в отчаянии твердил Альбер.
- Мы? - переспросила Жильберта. - Мы?.. Но ведь я умираю... А ты... ты, Альбер... ты
уже старик... Ты должен искупить грех, совершенный твоей семьей.
- Нет!.. Нет!..
Жильберта не слушала его.
- Ты перейдешь на "Край света". Хватит этого для одинокого старика...
- Не хочу я! Не хочу!..
- Ах, - воскликнула Жильберта. - Тошно слушать тебя. Молчи! Итак, Альсид, вы
согласны? - спросила она.
- Мы согласны.
- Господин Фруа сказал вам, какие условия?
- Условия мне подходят. Я счастлив, что смогу купить "Белый бугор". С Гюставом и
вторым моим парнем мы кое-что сделаем... все тут по-другому пойдет... Пора уже,
поверьте мне. Насчет денег не беспокойтесь, - сколько назначено, будем вносить
аккуратно. Мы справимся, я не боюсь.
У Альбера подкосились ноги. Он опустился в кресло и умолк. Он не мог плакать, но
это было хуже. В душе зияла пустота. Столько трудиться, маяться и вот к чему
прийти! Все потерять - всю землю, все хозяйство - из-за этой сумасшедшей, из-за
этой ханжи! Ах, да как же он не догадывался, что ей нельзя доверять, как не
понимал, насколько опасно ее неистовое преклонение перед церковью. Так, значит,
возвратись туда, откуда пришел, кончай свою жизнь, как самый разнесчастный нищий
старик? Альсид восторжествовал. Да это не так уж страшно, и если б не эти
новшества, которые расхваливал Гюстав, скорее было бы даже приятно думать, что
после его смерти человек, который знает землю и любит ее, так же как он, понастоящему,
как прирожденный землероб, владел бы его фермой, и пусть бы даже это
был Альсид. Но ведь он, Альбер, еще не умер, ну хоть бы подождали, пока он
умрет. Жильберта не понимает, что она всадила ему нож в самое нутро, выпустила
все кишки. И она это называет карой? Нет, это хуже...
- Не хочу!.. Не хочу!.. - твердил он. Но никто не обращал на него внимания,
никто не слышал его стонов.
- А теперь, - сказала Жильберта, - теперь я спокойна. Я в мире сама с собой и с
господом богом. И я прошу вас всех удалиться, оставить меня одну со священником:
пора ему приготовить меня...
- Дорогое дитя мое, вы подготовлены...
- Никогда человек не бывает достаточно подготовлен, чтобы приблизиться к
престолу господню, - ответила Жильберта.
Присутствующие - сперва работники, потом все семейство Альсида, а за ними и
доктор - медленно двинулись к двери, переступили порог, вышли во двор. Нотариус
последовал за ними, и Альсид о чем-то заговорил с ним вполголоса: должно быть,
они уславливались о встрече. Священник же подошел к постели и начал:
- Повторяйте за мной: "Отче наш..."
- Леона, - приказала Жильберта, - оставь нас!
Служанка, утирая слезы, тоже ушла.
- Да... повторяйте за мной... - еще раз сказал священник. А потом мы прочтем
покаянный псалом.
Жильберта начала было читать молитву и вдруг заметила Альбера, Он рухнул в
кресло, весь съежился, как раненое животное, и Жильберта, до тех пор такая
безличная, безвольная женщина, высокомерным, властным тоном сказала:
- Альбер... выйди! И не возвращайся, пока все не будет кончено... Оставь меня.
Сейчас я умру.
Она не умерла - это, пожалуй, самое удивительное. Три дня спустя доктор, видя,
что его не зовут для установления ее смерти, явился сам. Он провел у больной
целый час, взял у нее кровь для анализа и через два дня снова приехал. На
расспросы Альбера он ответил:
- Ничего не понимаю! Количество белых шариков уменьшилось, опять появились
красные шарики... Это не белокровие...
- А что же?
- Думаю, она не умрет... Думаю, поправится... Несомненно, мое лечение помогло...
Альбер проводил его, усадил в машину и вернулся к жене.
Уже три дня он не обращался к ней ни с единым словом. Замкнулся в себе,
исполненный яростного негодования, - он не мог простить ей того, что она сделала
и что было уже непоправимо. И вот она, оказывается, еще и не умрет!
- Жильберта, - сказал он, - доктор уехал. Он говорит, что ты выздоровеешь.
- Если это верно, - отозвалась она, - значит, такова воля господня.
- Жильберта, а если ты не умрешь, ведь ты можешь отказаться от того, что хотела
сделать, когда думала, будто к тебе смерть пришла, и мы, значит, можем не
отдавать "Белый бугор".
- Не вижу, что переменилось. Был или не был совершен смертный грех?
- Но ведь если ты останешься жива...
- Я буду жить для того, чтобы искупить этот грех, - значит, я еще недостаточно
искупила его.
- Умоляю тебя!..
- Если я выздоровею, то как только встану на ноги, мы переселимся на "Край
света". Да теперь уж и нельзя идти на попятный: должно быть, запродажная уже
подписана.
- Но еще можно повидаться с Альсидом... попросить его...
- Нет, - ответила она. - Хочешь ты или не хочешь, а я спасу твою душу: господь
того желает, требует от меня.
- Господь!.. Господь!.. - возмутился Альбер. - Какое богу дело до какой-то
фермы? Бог послал тебе землю, ты ее обрабатываешь... ты все и взрастил на ней
своим трудом...
- Теперь бог землю отдаст Альсиду.
- Жильберта!
- Я от своего решения не отступлюсь... Не хочу я в аду гореть.
Она действительно не отступилась от своего решения и меньше чем через неделю,
лишь только встала с постели, уже начала собираться, укладывать вещи.
- Да мы же не можем так вот сразу перебраться, - говорил Альбер. - Дом-то на
старой ферме развалился, надо его сперва хоть кое-как починить.
- Сделай все, что можно. Через две недели - будет он готов или нет - я все равно
переселюсь в него.
- Разорила ты нас!.. Как мы теперь жить будем?
- Мы достаточно попользовались чужим добром.
Альберу пришлось отправиться на "Край света", захватив на помощь себе работника.
Когда он вошел в старый дом, когда услышал через столько лет застоявшиеся там
запахи этого жилища, где ютился старик Женет с семьей, затхлый дух, к которому
теперь прибавился запах сырости и плесени, когда он увидел вспученные плитки
пола, лохмотья обоев на стенах, его охватило ужасное и какое-то детское
отчаяние. Бешеная злоба исчезла, сменилась неодолимым унынием. Вон оно как!
Столько боролся, чтобы вылезти из этой норы, и вот судьба вернула его сюда!
Стоило ли со всем мириться, даже со страшной смертью дяди Гюстава, а потом не
покладая рук работать дни и ночи, всего себя лишать, как делали это и Адель и
он? Ведь вот довелось прийти к какому концу! Нет, нехорошо поступила Жильберта,
несправедливо поступила, заставив его вернуться сюда. Одно только было
справедливо - пользоваться удачей, когда все сделали, чтобы ее добиться,
мирились с той жизнью, которую вели, позабыв, что другие-то живут иначе. Нет,
теперь он не мог перенести торжества Альсида и даже чувствовал ненависть к
самонадеянному мальчишке Гюставу, которого он прежде так любил, который одно
время почти что заменял ему сына. Он негодовал на то, что Альсид и его семья
взяли верх, он не понимал, что их победа была прежде всего победой земли,
победой нового духа над рутиной и что бог, если уж он существует и все видит с
высоты небес, не только подверг его наказанию, покарал его, но все поставил на
свое место - как оно и должно было теперь быть. Работая изо всех сил, чтобы
можно было жить в обветшалом доме, Альбер не мог обрести душевный покой и,
наоборот, думал, что никогда к нему покой не вернется.
Но что поделаешь. Колесо судьбы повернулось, лишний раз восторжествовали и
оказались правы великие законы, а если это колесо мимоходом раздавило Альбера,
то так уж было ему на роду написано, так было справедливо: к тому, что вдруг
придумала Жильберта в безумии своем, присоединилась мудрость, превосходящая
мудрость человеческую.
Альбер работал две недели, заделывал дыры в крыше, разводил жаркий огонь в
очаге, чтобы немного подсушить бугристые от селитры стены. Наконец в субботу
погрузил на телегу ту мебель, какую Жильберта хотела взять с собой, перевез все
вещи за две ездки, потом забрал то, что выделили ему из инвентаря - все
необходимое для обработки оставшихся у него двадцати гектаров, и в тот же день к
вечеру они с Жильбертой уже сидели в одиночестве перед дымящим очагом.
Да, они сидели в одиночестве, так как ни Леона, ни батраки не последовали за
ними. Теперь хозяева фермы "Край света" должны были постараться жить сами по
себе, жить не очень уж плохо. Нужно было самим готовить себе еду и самим
выращивать овощи для супа. Самим вспахать, самим засеять землю, самим собрать
урожай и заработать достаточно, чтобы не умереть с голоду. Жильберта окрепла и
принялась за необходимые работы. Она оставила себе две коровы и теперь сама их
доила, ухаживала за лошадью, кормила кур и двух свиней. Альбером же не то чтобы
овладело отчаяние, но он вдруг почувствовал, что у него больше нет сил. Работал
он все так же усердно, но без прежнего жара, и с каждым днем его все больше
одолевала усталость. И как раз ко времени полевых работ - после суровых зимних
холодов, от которых его и Жильберту едва защищали ветхие стены "Края света", на
него напала лихорадка, пришлось ему лечь в постель, и он уже думал, что пришел
его черед умереть.
Провалялся он несколько недель, и все это время его грызла тревога: когда он
поднимется, будет уж слишком поздно, особенно если погода окажется плохой.
Ничего вовремя не поспеет, а как же им тогда с Жильбертой прожить целый год?
Лихорадка наконец прошла. Альбер был еще очень слаб, когда силой воли заставил
себя подняться с постели. Жильберта работала на огороде - теперь она заботилась
о доме и больше уж не ходила в церковь, считая, что выполнила свой долг; теперь
она вспомнила о других своих обязанностях, хотя бы в отношении мужа, вместе с
которым добровольно претерпевала кару небесную.
Был прекрасный день, уже предвещавший близость весны. Давно прошло рождество и
новый год, природа готовилась к своему обновлению. Однако тоска щемила сердце
Альбера: ведь сколько времени он потерял, где взять силы, чтобы наверстать
упущенное? Да и что у него есть? Лошадь, однолемешный плуг, а надо вспахать
двадцать гектаров. Где же тут ему управиться?
Он дотащился до Двенадцати сетье - того самого участка, который ему с таким
трудом удалось увеличить в сторону равнины за счет соседской земли. И вот
добравшись до этого поля, он поглядел вокруг и глазам своим не поверил.
Куда ни глянь, равнина, гладкая равнина, чистое ровное поле, как будто
принадлежащее одному хозяину - вспаханное, перепаханное, словно грядки
огородника.
Он протер глаза, уж не снится ли это ему? Все как в волшебной сказке. Ну да, это
его равнина, его земля, уже готовая к посеву, готовая встретить весну, спешившую
прийти, его поле, быть может, уже засеянное пшеницей! А вон далеко-далеко, но
все же очень близко, близко от себя он увидел Гюстава, восседавшего на тракторе.
И тут Альбер понял, что он не такой уж обездоленный, как ему думалось, и слезы
навернулись ему на глаза - слезы радости...
notes
Сетье - 40 ар; мин - 20 ар; мино - 10 ар; буасьё - 3 ара (Прим. автора).
Закладка в соц.сетях
