Жанр: Драма
Жатва дьявола
... уж
каждый будет сам за себя отвечать. Я не хочу гореть в геенне адовой.
- Да ведь нет же никакого ада, ты это хорошо знаешь!
Она презрительно пожала плечами.
- Альбер, - сказала она. - Желаю тебе вступить на путь истинный, который
приведет тебя к господу. Я ищу этот путь и найду его. Найду, чего бы мне это ни
стоило.
- Я твой муж.
- Этого я не забываю. Сделай то, что я тебе сказала. Подсчитай с этим человеком,
сколько мы ему должны... Подсчитай точно, чтоб ни на один грош больше или меньше
не было. Пусть ничего не останется у нас из этих проклятых денег.
Она говорила величественным, театральным тоном, который, наверное, удивил бы
даже актрису Мирей.
- Хорошо, - сказал Альбер, - я хоть сейчас подсчитаю с ним, а потом...
- А что будет потом, это уж только нас, только меня касается, - отчеканила она.
Осенив себя крестным знамением, она вышла, оставив мужчин одних, и они тотчас
начали договариваться.
Глава VII
Пришлось Альберу выплатить Фернану его часть. Жильберта только о том и говорила,
что они обязаны поскорее рассчитаться "с этим человеком". Когда Фернану
уплатили, она как будто успокоилась. Но чтобы с ним рассчитаться, Альбер должен
был пройти через неожиданное испытание.
Денег у него не было. Состояние Жильберты обеспечивалось займом, который Альбер
сделал у ее покойного отца, а у него самого не хватало денег. Дело уладил
нотариус Фруа.
- Авансировать вам эту сумму я не могу, времена нынче тяжелые. Нет желающих
давать деньги взаймы: все их берегут на покупку сельскохозяйственных машин, -
теперь новые порядки пошли. Однако у меня есть предложение...
- Какое?
- У вас, на краю ваших владений, есть участок в двадцать четыре сетье.
- Этого не хватит. Я предпочел бы занять.
- У вас дела не плохи, но и не так уж хороши: взаймы вам не дадут. Вы уже
обращались в Сельскохозяйственный кредит для некоторых ваших расчетов. Я видел
вашу супругу, она дала мне распоряжение... Деньги могут вам дать только под залог
той части недвижимости, которая принадлежит вам совместно.
- Я не хочу продавать землю. Кстати сказать, эти двадцать четыре сетье граничат
с фермой Альсида.
- Вот именно, - сказал Фруа.
- Так, значит, Альсид покупает?
- Да, этот участок его интересует и он готов хорошо заплатить. Если вы продадите
эту землю кому-нибудь другому, Альсид перекупит ее, но тогда приплата не попадет
в ваш карман.
- Так это Альсид?!
- Он приходил ко мне. Говорил, что это самый разумный выход, что вы очень любите
его сына, потому что он родился и рос на ваших глазах, когда Альсид служил у
вас.
- Ну, причем тут сын?..
- Я думаю, что иначе Альсид не стал быпредлагать такую цену.
- Нет, не хочу, - упрямо ответил Альбер.
Но, поговорив вечером с Жильбертой, обрушившей на него яростное негодование, он
вынужден был уступить, решив пойти на что угодно, лишь бы избежать таких сцен и
упреков. Альсид получил двадцать четыре сетье из пахотных земель "Белого бугра".
Как только подписали запродажную, Гюстав тотчас вступил во владение участком.
Когда Альбер прибрел туда, словно желая проститься с этой землей, он увидел там
Гюстава, восседавшего на своем тракторе. Заметив Женета, юноша помахал ему
рукой, но не как триумфатор, победивший противника, а наоборот - по-дружески.
Закончив гон, он остановился около Альбера и, выключив мотор, сказал:
- Земля тут хороша. Мы за нее дорого заплатили, дядя Альбер, но она нам нужна.
Видите, я сейчас же принялся за работу и уже почти что кончил ее.
- Теперь ты тут хозяин. Что хочешь, то и делаешь, - проворчал Альбер.
- Конечно. А только не в одном моем хотенье дело. Не думайте этого. Война давно
уже кончилась, и все теперь стало сложнее. Многое изменилось, и если не пустить
в ход новые средства, не выйдешь из положения. Кто этого не поймет, тому конец.
- Только уж не мне, - возразил Альбер.
- Очень рад буду, дядя Альбер. Уж я-то вам зла не желаю.
Любопытный ответ. Гюстав ему зла не желает, - но, значит, есть люди, которые
точат зубы на Альбера, подстерегают, ждут его упадка и разорения? Кто же это
может быть, как не Альсид? И то уж какое унижение, что пришлось продать ему
участок! Сколько ни рассказывай, что сделка эта полюбовная, что просто хотели
оказать услугу Альсиду, - но разве кого в округе этим обманешь?
- Мы у вас купили землю, - продолжал юноша, - но хоть и заплатили за нее большую
цену, нам она нужна: все, что с нее получим, пойдет в погашение расходов - и
общих, и по приобретению машин - они дорого стоили. Нам земли надо побольше, а
вам поменьше, вот и будет равновесие, тут уж ничего не поделаешь. Вот вспомните,
дядя Альбер, какой разговор был у нас с вами четыре года тому назад. Вы тогда
отказались от моего трактора.
- И сейчас он мне не нужен, трактор твой!
- Ну, и напрасно. Четыре года тому назад такой хозяин, как вы, пахал на паре
лошадей однокорпусным плугом в делал борозды с выпуклым гребнем, чтобы вода с
него стекала. А нынче маленький трактор французской компании тянет двухлемешный,
а то и многолемешный плуг, который пашет ровно, без гребней, так что вода не
застаивается на пашне. Четыре года тому назад в борону нужно было впрягать трех
лошадей, и хозяину приходилось постоянно регулировать секции, чтобы не
пропустить ни одного комка. Нынче комбайн подает зерно на прицеп с колесами на
резиновом ходу, который тянет трактор, а подборщик подбирает и связывает в кипы
солому, не пропуская ни одного пучка. Четыре года тому назад, в декабре месяце,
когда озимая пшеница посеяна, когда хлеб обмолочен и солома сметана в стога,
хозяин давил и выжимал под прессом яблоки, потом гнал из выжимок водку. Теперь
машина для выделки сидра сразу наготовит вам сидра на целый год...
- И такого же хорошего?
- Даже лучше. Нынче вы еще держите работника, он и боронует, и прикатывает
пашню, и собирает яблоки (а во что вам обходится этот работник при нынешних
законах), он вам подрезает кустарник в живых изгородях кривым садовым ножом. А
завтра он от вас уйдет, будет обходчиком путей на железной дороге, почтальоном,
пойдет на завод делать электрические катушки, потому что борону и каток будет
тянуть трактор, а бульдозер выкорчует на полях и яблони и кусты живой изгороди,
на которые ваш батрак тратил зимой столько рабочих дней, а ведь вам надо было за
них платить, и платить из доходов с земли. Вот послушайте, еще вчера работница
на ферме помогала хозяйке доить коров, выпаивать телят, носить месиво свиньям,
кормить зерном кур, резать на лугу траву для кроликов, чистить овощи, вскапывать
грядки в огороде, - а завтра она пойдет в город Вов на завод "Радиотехники" или
в мастерские. Хозяйке придется одной доить коров, одной поить телят, одной
носить месиво свиньям, одной кормить зерном кур, одной рвать траву для кроликов,
одной чистить овощи, одной вскапывать грядки в огороде.
- Только не хозяйке "Белого бугра".
- А сколько времени вы устоите? Да, сколько еще времени будет у вас возможность
при том, как вы ведете хозяйство, держать работницу? Мы уже отказались от
работницы, не хватало на нее денег, да и нашли, что лучше употребить деньги на
другое, - ведь надо не только по-иному поставить работу на полях, следует
посмотреть еще и на другую сторону вопроса. Несколько лет тому назад хозяйка или
хозяин фермы откладывали деньги, по мере того как они поступали к ним, прятали
свои сбережения в шкатулочку или в бумажник...
- Всегда так делается. Как же иначе?
- А теперь обстоятельства изменились. Женщина, которая откладывала деньги, будь
она жена издольщика или арендатора земли, платила из этих денег хозяину земли, а
если земля у нее собственная, платила сборщику налогов и всяким поставщикам. А
то, что у нее после этого оставалось из денег, вырученных от продажи хлеба,
фермерша опять же откладывала на старость, чтобы можно было жить не на чужой
земле, а в собственном домике, при котором был бы и сад и лужок, и чтобы все это
принадлежало ей и ее мужу. Если же она владела землей, то прикупала еще участок
- вкладывала деньги в землю, - это, конечно, хорошее капиталовложение, но оно
заставляло оставаться на одном месте до конца жизни или же продать все и отойти
от дел. А нынче хозяйке нет нужды заводить шкатулку: муж на вырученные деньги
покупает сельскохозяйственные машины, а жена выращивает телят, вместо того чтобы
их продавать. Вчера хозяин платил за удобрения, платил кузнецу, платил
ветеринару, платил молотильщику - и все наличными деньгами, а нынче он
выписывает чек на Сельскохозяйственную кассу, с механиком же рассчитывается
деньгами, которые занял в Кредите. Тот инвентарь, что у него был вчера, он
покупал на наличные, а сейчас ему принадлежит только часть инвентаря, остальное
принадлежит кассе.
- Ну вот и выходит по-моему, Гюстав. Раньше делали сбережения, чтобы обеспечить
себя на старости, лет, а нынче с вашими новшествами, с вашей
Сельскохозяйственной страховой кассой человек в старости может получить только
тридцать четыре тысячи франков в год, - ведь он не может рассчитывать на эти
ваши "фонды солидарности", разве только что впадет в нищету или детей у него
очень много.
- Правду вы говорите, дядя Альбер. Люди маятся столько же, собирают урожая
больше, но и расходов у них гораздо больше. Да еще хозяйка в доме все ворчит,
жалуется, что мужа никогда не видит, с тех пор как он завел себе машины; то он
на выставках - смотрит новые машины, то он у механика, который чинит ему машины;
хозяйка горюет, что он и не ест вовремя, с тех пор как ему не надо заботиться о
лошадях, вовремя их напоить да корму задать; жалуется, что, с тех пор как она не
продает больше телят, ей приходится больше коров держать и самой доить их, так
как работницы теперь у нее уже нет. А про молодежь вот что скажу: если она не
такая, как мы с братом, если нет у нее желания жить на своей земле и добиваться
чего-то на ней своим трудом, такого неискоренимого желания, что его не вырвать
из души, то все ребята уходят в город, и мать жалуется, что только тогда и видит
их, когда им понадобятся свежие яйца, сливочное масло или цыплята. Но ничего не
поделаешь - такие уж времена пришли, и надо с ними считаться. Вы подумайте об
этом, дядя Альбер.
Но Альбер не думал и не хотел об этом думать: он отвергал свою эпоху, вот и все!
Он только пожимал плечами, презирая все эти перемены. Нет, его не заставишь
отступить от того, что всегда делал его отец, что делал и он сам, и сестра его
Адель всю свою жизнь. У него хорошее земельное владение, и он всегда справится с
трудностями, как он полагал. Доходу будет меньше, чем у какого-нибудь Альсида?
Ну и что? Не беда! Как бы то ни было, ему с женой на жизнь хватит, тем более что
они бездетны. А когда придет смерть, то после него хоть потоп!
Но пока что ему все труднее становилось управляться со своей казной, и поэтому
он находился в непрестанном раздражении. Из-за всех этих займов, которые
приходилось заключать, чтобы оплачивать несусветно дорогую рабочую силу, он
всегда был "без покрытия", едва успевал "обернуться". Нет, входила в силу какаято
новая экономика, и он не желал подчиниться ей, - слишком это дорого ему
стоило.
Как чувствовалось теперь, что в доме нет Адель! Леону он не мог рассчитать, -
во-первых, она уже очень долго служила у них, а главное, Жильберту теперь,
казалось, совсем не интересовало, что делается на ферме: каждое утро она
отправлялась с молитвенником в руке в Монтенвиль, возвращалась поздно, так что
не успевала заняться хозяйством, да и часть дня тоже проводила в церкви - то
молилась, стоя на коленях, перед главным алтарем, то повторяла с другими
богомолками катехизис, то беседовала со священником, ведь ему-то не надо было
возделывать землю. Так время и шло, но ничего не шло на лад. Конечно, хозяйство
велось, - никуда не денешься! А сколько оно стоило забот и тяжелой тревоги!
Однако с этим, да и со всем прочим, пришлось примириться и жить по виду в
богатстве, хотя его уже и не было.
Фернан исчез окончательно: не надо было опасаться, что он когда-нибудь появится.
Он поселился в Шартре и бросил работу, а деньги свои, вернее, деньги Адель,
вложил в какое-то дело. Он ушел из жизни Женетов и унес с собою прошлое - так,
по крайней мере, думал Альбер, когда смотрел на Жильберту и радовался, что она
теперь и не намекает на ту сцену, которая произошла когда-то. Теперь можно было
брести потихоньку к смерти - больше уж ничего не оставалось ждать. Но каковы бы
ни были трудности, Альбер, обходя свои поля, думал, что ему повезло в жизни. Да,
да, - он достиг всего, о чем так мечтал его отец, он стал богатым, уважаемым
человеком, и хоть ему всегда нужны деньги, чтобы платить за многое и многое, ему
не отказывают в кредите, потому что все эти оставшиеся у него гектары земли
поистине служат "обеспечением". И от таких мыслей он становился бодрее, они были
целительным бальзамом для сердца: земля все-таки остается землей, и пока она
есть у тебя...
Один за другим протекали дни, к счастью для Альбера, заполненные трудом. Каждый
день приносил свои заботы, а иногда и удовлетворение, - еще бывало и это.
Правда, случалось, что заболевал скот, приходилось звать ветеринара, бывал
недород - поля не давали того, что ждали от них. Но все же было чудо пшеницы,
поднявшейся высоко, чудо ячменя с шестигранным колосом, чудо дружных зеленей
озимых хлебов, сулящих богатый урожай, чудо свеклы, когда она растет на хорошо
унавоженном поле и становится все больше, словно разбухает, словно вобрала в
себя всю воду из земли, - и тогда уж не жалко, что столько трудов ты положил на
нее; ведь тут была и бороньба, а после того, как посеяли семена, прикатка, чтобы
задержать влагу вокруг семени; надо было обработать междурядья, а когда
развернется четвертый листок, проредить всходы, чтобы в ряду было приблизительно
по четыре растения на метр. А ведь верно говорил когда-то старик Женет и завещал
своему сыну помнить мудрое правило: "У свеклы листьев не обрывай - ей нутро не
вырывай".
Да, были радости, и вдруг пришел страх.
Жильберта перестала ходить в церковь, - стало быть, занемогла. Сначала она
говорила, что остается дома, потому что Монтенвиль далеко, и все сидела в
кресле, поставленном у окошка, - поднимется изредка, сделает что-нибудь по
хозяйству и тотчас опять плетется к креслу. Потом она стала время от времени
ложиться на кровать, потому что так она лучше чувствовала себя. "Все жилочки
отдыхают", - говорила она. Пришел священник навестить ее; Альбер, вернувшись с
поля, застал его в доме и с безотчетной почтительностью проводил его до ворот;
прощаясь, священник сказал:
- Плохо выглядит ваша супруга, очевидно, утомляется.
Альбер согласился с этим. Но что ж поделаешь? Годы уж немолодые.
- Нет, думаю, не в этом дело, - ответил священник. - На вашем месте я позвал бы
врача.
Врача? Зачем? Жильберту не лихорадило и не было у ней никаких болей, она только
жаловалась на усталость. Для чего ж доктора-то звать? Альбер имел зуб против
него, с того уже далекого дня, когда он вместе с Люсьенной привез к нему
маленького Гюстава. Доктор осмотрел мальчика, прописал лекарство, получил деньги
за консультацию, и тогда Альбер, на свою беду, попросил: "Доктор, если вам не
трудно, взгляните на мою руку, как-то ослабело у меня запястье". Доктор потискал
ему руку и сказал: "Бинтуйте запястье несколько дней". И тут же сказал: "Плата -
как за обычную консультацию". Нет, Альбер совсем не доверял этому доктору. Ну,
что он может сделать? Пропишет Жильберте что-нибудь подкрепляющее силы. А разве
без его предписаний нельзя обойтись? Можно покупать, например, для нее мягкий
сочный бифштекс или даже рубленый говяжий фарш. Но священник добавил:
- Может быть, у вашей супруги какая-нибудь скрытая болезнь.
Скрытая болезнь? А ведь, правда, есть такие болезни, что исподтишка подтачивают
человека. Но что с Жильбертой? Чахотки не может быть, в ее годы уже не болеют
чахоткой - так Альбер, по крайней мере, слышал. Бывает еще рак, но Жильберта не
жаловалась, что у нее где-нибудь болит; есть еще какие-то другие болезни,
названия которых и не знаешь, но почему они заведутся у нее? Пришлось все-таки
последовать совету священника, иначе на что это было бы похоже?
Приехал доктор и долго осматривал Жильберту; она выслала на это время мужа из
спальни, ей неловко было показываться перед ним обнаженной. Когда доктор вышел в
большую комнату, а Жильберта осталась в спальне, на своей постели, Альбер
спросил, что с ней.
- Ну вот, - ответил доктор, - совершенно ясно, что она на ногах не держится.
Прежде всего можно предполагать анемию.
- Что же надо делать?
- Уколы. Могу взять это на себя. Весь курс.
- Сколько уколов?
- Тридцать... может быть, сорок. По одному уколу в день.
- И много это будет стоить?
- Всякий раз за визит... и за укол.
Альбер с подозрением посмотрел на него. Он не верил, что эти уколы необходимы.
Лекари смотрят на крестьян, как на дойных коров, вот и все. Он чуть было не
сказал доктору прямо в лицо, что нехорошо насмехаться над людьми, но подумал о
священнике, о пересудах в деревне.
- Ладно, - сказал он. - Когда начнете?
- С завтрашнего дня.
Доктор ездил целый месяц, но Жильберте лучше не стало. Приехав для последнего
укола, доктор сказал, что надо взять у больной кровь.
- Это еще зачем?
- Сделать анализ на гемоглобин, узнать, какова пропорция кровяных шариков: есть
красные и есть белые, и надо, чтобы белые шарики не пожирали красные.
Он взял кровь для анализа, а приехав через два дня, отвел Альбера в сторону...
- Положение тяжелое... Очень тяжелое, - сказал он.
- Верно? Неужели вы думаете, что...
- Думаю.
- Она умрет?
- Случай безнадежный. Это называется белокровие.
И в эту минуту они увидели Жильберту, - она стояла в дверях спальни, держась за
косяк, но не шаталась и была не бледнее, чем обычно.
- Я все слышала, - сказала она.
- Да нет же... - начал было Альбер. - Доктор мне сказал только...
- Сказал, что я умираю... Но я не боюсь смерти. Господь дал мне жизнь, господь и
кончину пошлет. На все божья воля. Теперь я только одного хочу: приготовиться к
смерти. Пошлите за священником и за нотариусом, - сказала она более твердым
голосом. - И теперь я хочу, чтобы до смертного моего часа постель мне стлали в
большой комнате, как подобает хозяйке.
Она приняла сначала священника, а потом нотариуса и, чтобы побеседовать с ними,
выгнала всех из большой комнаты, где лежала теперь, решив, что отсюда ее уже
вынесут только ногами вперед. После этого она стала ждать смертного часа. Но
смерть все не приходила за ней, хотя Жильберта, молившаяся чуть не весь день,
ждала ее со спокойным мужеством человека, твердо уверенного в близкой своей
кончине и уже отдавшего все распоряжения.
Доктор теперь навещал ее каждые три дня: Альбер нашел, что чаще ездить не надо,
поскольку "больше ничего нельзя сделать", и каждый раз эскулап уезжал
обеспокоенный, но не тем, что больная умрет, а, наоборот, тем, что она все не
умирает, вопреки его прогнозам. Утешался он гонораром: выехав за ворота "Белого
бугра", ощупывал в кармане деньги, полученные за визит, ибо требовал, чтобы
плату ему вручали после каждого его посещения.
Жильберта, по-видимому, сосредоточилась в себе, "приведя в порядок свои дела",
как она говорила, но никто, даже Альбер, не знал, какой это был "порядок"; она,
казалось, собирала последние свои силы на то, чтобы перейти роковой порог.
Несомненно, мир душевный, которого она, очевидно, достигла, и был причиной ее
стойкости; не из уважения к ее воле, а потому что он не смел заговаривать с нею,
муж молча наблюдал, как она постепенно приближается к неизбежной кончине, и
готовился к предстоящему своему одиночеству, но думал, что в день ее смерти он
не станет более одиноким, чем был при ее жизни. Да еще он сможет тогда
беспрепятственно отдаться своей страстной любви к этой ферме и к земле и
опровергнет, как он полагал, утверждения Гюстава и его отца, доказав им, что
даже в новые времена ничто не сравнится с традицией, с той мудростью, которая
передается из поколения в поколение.
Но вот однажды к вечеру, хотя больной как будто и не стало хуже, он, вернувшись
с поля, вошел, как всегда, в большую комнату, и Жильберта вдруг словно очнулась
от оцепенения, от своего безмолвия и поманила его к себе.
- Альбер, - сказала она ровным голосом. - Кажется, настал наконец час...
- Да нет, что ты, Жильберта! Тебе ведь сегодня не хуже, чем вчера. Что ты
вздумала!
- Приходит час, назначенный человеку. Я знаю - настал он, мой час.
Альбер взял ее за руку. Его вдруг охватила жалость, в конечном счете обращенная
на него самого, и в душе его шевельнулось теплое чувство к жене, которое он еще
никогда не испытывал. Ведь она все же старалась быть хорошей супругой; что-то
кончается в его существовании, и, хотя он знал, что станет делать завтра, ему
было тяжело видеть, как эта женщина, кем бы она в действительности ни являлась
для него, уходит из жизни.
- Не говори так, - возразил он, - ты еще долго будешь жить.
Жильберта отвела свою руку.
- Я этого не хочу, - сказала она. - Сейчас я могу без страха предстать перед
богом, - думается, я сделала все, что надо, дабы войти в лоно господне.
Альбер ничего не ответил - зачем противоречить умирающей? Она сама заговорила:
- Позови скорее священника и приходи с ним ко мне... Попроси, пожалуйста, и
Альсида прийти со всей семьей.
- Альсида? Зачем это? - с удивлением спросил муж.
- Как ты можешь спрашивать? - спросила она с горьким упреком. Альбер
почувствовал эту укоризну, но не понял ее смысла.
- Видишь ли, - заговорил он, - ведь Альсида и его домашних мы видим редко,
только когда встретимся случайно, а у нас в "Белом бугре" они ни разу не бывали,
c тех пор как... с тех пор как...
- Вот поэтому и надо позвать их, - решительным тоном сказала Жильберта. -
Сделай, как я сказала.
Альбер не понимал зачем. По виду ей не хуже. Однако ж, думал он, ей-то уж лучше
знать, как она себя чувcтвует, и ведь должна наконец прийти страшная минута.
- Я еще велела позвать к шести часам нотариуса Фруа, - заговорила опять
Жильберта. - Я уже полтора месяца тому назад сделала свои распоряжения, но
пришло время, когда все должны о них знать.
Альбер решил, что нельзя ей противоречить, и хотя ему по многим причинам совсем
не улыбалась мысль видеть в своем доме Альсида с семейством, да и неловко
казалось принимать их в такую минуту, он не стал возражать и решил пойти за
теми, кого требовала к себе умирающая. Пусть ее, ведь скоро кончится медленная и
холодная агония, это уже вопрос нескольких часов. Право, это для всех будет
облегчением, избавлением. Леона вытирала слезы в углу комнаты. Альбер одернул
ее.
- Ступай-ка делом займись! - громко сказал он. - Хозяйка людей к себе зовет, от
этого еще никто не умирал никогда.
Он надел шапку, старое пальто; дело было в конце осени, стояли безветренные, но
холодные дни, и равнина замерла, словно никогда уж больше не могли вернуться к
ней ее ликование и самая жизнь.
- А доктора позвать, Жильберта? - спросил он.
- Зачем? Не надо. Ступай, - приказала она.
Он двинулся обычным своим неспешным шагом и вышел на дорогу, которая пересекала
его землю и вела в Монтенвиль. Направо и налево лежали его владения, и, несмотря
на тяжелую тоску, все не покидавшую сердце, как ни старался Альбер ее прогнать,
он, как обычно, когда находился среди своих полей, испытывал чувство
удовлетворения, еще ничем по-настоящему не омраченное. Это была радость
обладания, и она не уменьшилась из-за того, что часть его владений отняли
требования Фернана. Вокруг расстилалась его земля, смысл всей его жизни, полной
труда, земля - его сокровище, сейчас такое холодное и все же драгоценное. Может
быть, все тут кончится с его смертью. Но ведь он еще не умер, и ни смерть его
сестры, ни смерть Жильберты не могут ничего изменить: он трудился, чего-то
достиг в своей жизни, и жизнь его продолжается, несмотря на неизбежную вечную
разлуку с близкими, которую приносит время. А после него другие продолжат его
дело или, вернее, его труд. Кто? Он не знает, но разве это важно? Для него
самого все кончится, потому что потомков он не оставит, но, пока он жив, все тут
так и будет, и этого с него достаточно: земля никогда его не обманывала, она не
умрет, и он может умереть спокойно, когда настанет его час.
В Монтенвиль он пришел уже в сумерки и тогда подумал, что все же в такую минуту
не мешает позвать доктора, - ведь его так часто приглашали, и он всегда
приезжал. Альбер не ждал от него помощи, не думал, что он может спасти
Жильберту, но раз она пожелала, чтобы вызвали нотариуса и священника, необходим,
конечно, и доктор, тем более что это, вероятно, будет последний его визит, и все
равно он должен установить факт смерти, как это требуется по закону. Он зашел в
почтовое отделение. Оно закрывалось в шесть часов, но ему открыли дверь;
служащая заканчивала подсчет дневной выручки.
- Чем могу служить, господин Женет?
- Да вот жене плохо... Не можете ли вы позвонить в город, позвать доктора? Пусть
приедет немедленно.
- Ей хуже?
- Должно быть, это конец, - ответил Альбер.
- Ах, бедный вы!.. Я сейчас же позвоню и предупрежу доктора. Только бы он не
приехал слишком поздно!
Альбер махнул рукой, - это уж не имеет теперь значения.
- Так вы исполните мою просьбу? А я пойду, мне надо еще кое-кого предупредить.
Он двинулся в темноте дальше и подумал, что лучше бы ему поехать в автомобиле:
ведь надо добраться до Энкорма, а на обратном пути зайти к священнику, привести
его с собой. Но он испытывал потребность в движении, а главное, ему хотелось
уйти из той комнаты, где сейчас умирает человек. Может быть, когда он вернется в
"Белый бугор", все уже будет кончено? Он думал об этом не из трусости, а всетаки
втайне надеялся, что так и будет. Словом, он не проявил торопливости -
этого с ним никогда не случалось, и не так-то скоро дошел до фермы Альсида.
Дома был только младший сын: Альсид, Гюстав и Люсьенна куда-то уехали. Юноша
объяснил,
...Закладка в соц.сетях
