Жанр: Драма
Люди с чистой совестью
.... Но ведь могло быть так... что и
пришлось бы... Ясно - могло быть!.. И вдруг пулеметчика убивают. Тогда
за пулемет ложится Юрка и ведет огонь по фрицам... Нет, он еще не знал
тогда пулемета... Пускай лучше - пулеметчика ранило... И он закрыл ему
рану своей шапкой, пока мама...
- Чего же ты молчишь? Отец спрашивает... - шепнула мать.
Юрка даже вздрогнул от ее шепота, затем стал рассказывать... Из-под
бинтов на него поблескивали черные глаза... Они иногда веселели. И
Руднев делал движение, сдерживая смех, и сразу хватался рукой за
простреленную шею...
- Ну, хватит, Юрка, хватит. Разошелся, - прервала недовольно мать.
- Отцу больно...
Рука комиссара опустилась на черную головку сына...
Затем он взял карандаш.
"Кем хочешь быть?" - прочел Юрка. И, не задумываясь, звонко
ответил:
- Хочу быть комиссаром!
Отец закашлялся. Мать зашикала и выставила девятилетнего
"комиссара" за дверь. Но на этом дело не кончилось. Юрка не забывал
этого дня...
Радик и Юрик были большие друзья. Но все же девять лет возраста
разделяли их. Старший - бывалый вояка, подрывник-диверсант,
участвовавший во многих делах разведчик, а меньшой - всего только
пионер.
Вскоре наступила весна. Рейдирующий отряд Ковпака остановился на
дневку в лесу. В семьях партизан было до трех десятков мальчиков
такого же возраста. Из них и был организован новый "отряд". Вначале
ребята несмело играли в партизаны. Затем начитанный Радик рассказал
Юрке о лозунге Макаренко в колонии: "Не пищать!" А пищать до этого
ребятишкам приходилось часто... Обоз бомбили немецкие самолеты. Во
время боев ребята хотя и отводились "в тыл" - в густой лес или надежно
обороняемое село, но все же шальные пули, мины и снаряды от вражеских
автоматических мелкокалиберных пушек - "шпокалок" - залетали
частенько. Ребята залезали под повозки и, уткнувшись в материны
подолы, ревели со страху. После организации Юркиного партизанского
отряда во время боев категорически запрещалось плакать. За редкие
исключения виновный наказывался "грушами", "орехами", "сливами", а то
и изгонялся из отряда.
Научившись не пищать, ребятишки приобрели воинственный вид. В
свободное от боев и маршей время "отряд" проводил всяческие боевые
упражнения, с каждым разом все более сложные и шумные. С громким
"Ура!" ходили в атаку на подорванный в Спащанском лесу немецкий танк,
"забирали в плен" заблудившуюся в лесу бабу вместе с коровой, а
однажды приволокли неразорвавшийся немецкий снаряд и стали в нем
ковыряться. Только случайно проходивший мимо Сапер-Водичка спас ребят
от неминуемой смерти или увечья.
С Юркиным отрядом не было сладу. Отцы виновато качали головами,
когда Ковпак, обижаясь на шум, приказывал им приструнить ребят.
Коллективная дисциплина отряда была, видимо, сильнее их отцовской. А
"комиссар" выдумывал все новые и новые военные похождения. В этом
исподтишка помогали ему Радик и разведчики Хапка, Черемушкин, Усач. Со
скуки на стоянках они были непрочь позабавиться и науськать ребятишек
на мелкие проказы.
Пришлось за это дело взяться самому Ковпаку. Он как-то вызвал через
связного Юрку. Вместе с сыном пришла обеспокоенная мать.
- Что-нибудь опять натворил, Сидор Артемьевич?
- Ничего не натворыв. Я его одного вызывал, Доминикия Даниловна.
Руднева, удивленно пожав плечами, отошла в сторону.
- Почему не рапортуешь?
Юрка, склонив голову набок, недоверчиво заглянул под нахмуренные
брови Ковпака. "Разыгрывает или серьезно..." Глаза под бровями не
смеялись... Храбрость Юрки мигом исчезла, и он едва слышно
пролепетал:
- Явился по вашему приказанию, товарищ командир.
- Так... Не бойкий комиссар... А ну, еще раз по всей форме...
Юрка откашлялся и гаркнул во все горло.
- Теперь подходяще... Ну, ще. Доложи про свой отряд...
- А чего докладывать?
- Как воюете? Какие с вас партизаны?
Мальчишка молчал...
Откуда-то узнав о происходящем из-за кустов выглядывали Юркины
"партизаны".
Ковпак, делая вид, что не замечает их, начал учить "комиссара":
- Ты что думаешь, партизаны одним шумом против немца воюют? Ага?..
Совсем даже наоборот. Если б по-такому ваши батьки воевали, уже давно
тю-тю - отряд разбили бы.
Тут уже Юрка не вытерпел:
- Не разобьет он отряд никогда, не разобьет.
- А ты помолчи. Почему не разобьет? А потому, что правильная
тактика. Тихо и осторожно к нему подходим, а вже потом бьем крепко...
Поняв?
- Ага...
- Щоб настоящим партизаном быть... это, брат, во-первых - научиться
надо молчать. Это тебе первая тактика. Затем тихо сидеть, глазом не
моргнуть, носом не шморгнуть - это будет вторая... А там еще третья...
Ну, то вже в следующий раз обучу.
В кустах не выдержали:
- Расскажите вже все три сразу...
- Сидор Артемович, расскажите...
- Мы сразу выучим...
Ковпак, нахмурившись, смотрел то на малышей, то на "комиссара".
Юрка молчал.
- От бачите... Первую тактику только он один и знает, а вы що? А
если б немец?.. Сразу б из автомата!..
Юрка подал знак, и хлопцы замолчали, широко вытаращив глаза и
прижимая ладошками рот, чтоб не вылетело неосторожное слово. Ковпак
еще долго говорил, объясняя им преимущества молчания и тишины в
партизанской боевой практике...
Хлопцы упорно не отзывались на ковпаковское "поняв?".
Он хмыкнул себе под нос и долго, с выдержкой скручивал цигарку.
Закурил. С чувством затянулся и блаженно закрыл глаза...
- Так... Ну, на первый раз эти дела вы поняли. Теперь будем
объяснять третью... Значит, так... Самый сильный, самый лютый зверь на
свете - это кто?
Ребятишки упорно молчали...
- Ну, говорите. Вже можно... Кто самый сильный зверь?..
- Вовк, мабуть, - неуверенно произнес Мишка, сын ездового девятой
роты.
- Ну да, вовк. А ведмедь?
- Той посильнее.
- Може, ежак?..
- Не, той колючий. А силы в нем меньше, как у кота...
На этом познания о зверях были исчерпаны.
Ковпак смаковал цигарку.
- Так. Не знаете? Ну, я скажу. - Опять помолчал. Ребята впились
глазами в его беззубый рот. - Самый сильный на свете зверь - это,
пожалуй, тигра будет...
Ребятишки выдохнули сразу. Юрка, забыв о своем командирском
достоинстве, не удержался, чтобы не прихвастнуть:
- Я видел тигра в зверинце... Как большу-у-щий кот...
- А ходит как? - спросил Ковпак.
- Ходит тихо...
- То-то... Сила у него громадная, а ходит тихо... по земле в траве
ползет - и не услышишь... Лапы у него мягкие... Вот это и будет вам
третья партизанська тактика... Чуешь, комиссар? Научить свое войско
тихо ползать, щоб как тигры... А военные это будут называть:
по-пластуньскому. А ну, давай за мной, - и, потушив цигарку сапогом, к
удивлению ребят, Ковпак хлопнулся на локти и быстро, ужом извиваясь в
траве, пополз...
Ребята засопели за ним. Но вскоре отстали и потеряли его из виду...
За полчаса, ободрав локти и коленки, они проползли метров двести.
Только тогда пожалел их Ковпак. Обойдя их сзади, он свистнул тихо и
призывно.
- Ну, хватит. Это я вас все равно как в плен забрал... Ты що ж?
Вперед ползешь, а назад не оглядываешься... А ну как я - немец? Що
тогда?.. Пиши пропало!.. - И, выставив вперед указательный палец вроде
пистолета, щелкнул языком. - Вот и готово. Убитый. Падай...
"Убитого" схватили за ноги, за руки и поволокли в кусты
"хоронить"...
К лету 1942 года ковпаковцы вторично вернулись из Брянских лесов в
свой Путивльский район. Как буря, пронесся отряд по Путивльщине,
Глуховщине, разогнал полицаев, разгромил фашистские гарнизоны. Враг в
панике бежал к югу, где на железной дороге Бахмач - Ворожба у него
были крупные гарнизоны. С ходу был захвачен Путивль. Сутки хозяйничали
ковпаковцы в старинном русском городе, где перед войной их командир
был председателем горсовета.
Затем отряд с обозами и ранеными остановился лагерем "дома" - в
Спащанском лесу, откуда он впервые и двинулся в рейд в Брянские леса 1
декабря 1941 года. На железную дорогу, по которой к фронту
беспрерывным потоком тянулись поезда, ночами уходили десятки
диверсионных групп. Отряд бросил на диверсии лучшие силы. Поэтому
задача оставшихся была как можно меньше привлекать внимание противника
к своему лагерю. Ковпак в свободные от командирской и штабной работы
часы уединялся на реке Клевень. То ли для успокоения нервов, то ли
чтобы отдать дань "штатским" довоенным страстям, захватывал удочки.
Вдали, за излучиной Сейма, в который впадала Клевень, виднелся на
высоком берегу старинный Путивль. Как-то, глядя на него, учитель
Базыма дрогнувшим голосом начал тихо читать:
То не кукушка в роще темной
Кукует рано на заре.
В Путивле плачет Ярославна
Зарей на городской стене.
- А що ты думаешь? - живо отозвался Ковпак. - Тоже солдатская жона.
Така вже ихняя доля. Плакать, когда мужа на бой выряжаешь. Та и той
Игорь, хоч и князь, а, видать, был вояка добрый.
- Вот только... напрасно... в плен... сдавался... - вставил
комиссар Руднев.
Он вылечился в отряде благодаря заботам врачей и жены. Не мог
только есть горячую и твердую пищу. И говорил пока короткими фразами,
передыхая после каждого слова.
- Не пришли... Ворожбы?.. - спросил он Базыму.
- Нет еще. Жду к вечеру...
- От, бачишь, на тому горбочку вона плакала, - показал удилищем
Ковпак на крепостные валы Путивля.
- Кто? - не понял Руднев.
- Та Ярославна ж!.. - ответил Ковпак, насаживая червяка на крючок.
- А я думал, Ковпачиха твоя, - сказал Базыма.
Руднев сжал его плечо. Базыма взглянул, куда показал ему глазами
комиссар... и осекся.
Руки старика мелко дрожали. Не попадая на крючок, он отвернул в
сторону нахмуренное лицо, шевелил губами...
- Пошли, начштаба, - тихо сказал комиссар.
Ковпак опустил удилище в воду и задумался... Сидел и вспоминал
проклятый август месяц памятного сорок первого года... Нет, не плакала
старая Ковпачиха, провожая своего мужа в Спащанский лес. Партизанила
она с ним... еще в гражданскую, а сейчас понимала, что не может пойти
с ним в лес. Годы не те. Понимала, что ни слезой, ничем его не
удержишь. Да и не хотела удерживать...
От этих мыслей его отвлек шорох в кустах. Поправив котелок с уловом
и нащупав в кармане пистолет, Ковпак, закидывая удочку, быстро
взглянул в сторону кустов и усмехнулся. Окружая его со всех сторон,
ползли стройной цепью "партизаны" Юркиного отряда. От натуги у многих
из них поблескивало под носами, но, боясь выдать себя, они даже не
шмыгали.
"Тихо повзуть бисенята". А когда они уже совсем окружили старика,
он повернулся через плечо и погрозил пальцем.
- Только "ура" не кричать! Рыбу попугаете. Садись, комиссар! Бери
удочку.
Через полчаса Руднев и Базыма, подойдя к реке, застали рыбную ловлю
в самом разгаре. Только Юрка сидел печальный. Рыба на удочку Ковпака
шла, как по заказу, а на Юркину ничего не попадалось. Сумев отвлечь
внимание ребенка, грозный командир зацепил крючком Юркиной удочки
рыбешку и закинул ее в воду.
- Тяни, комиссар! Тяни, клюет!
Торжествующий Юрка вытащил рыбу и, забыв всю солидность и престиж,
закричал на весь лес:
- Мама, мама! Папа, смотри! Я поймал.
- А что же она за спину зацепилась у тебя? - засмеялся отец.
- Ладно. Пускай! - усмехнулся старик.
Базыма и комиссар понимающе переглянулись. А по лесу раздавался
крик Юрки. Он, торжествуя, нес матери свой улов.
Через месяц отряд Ковпака, выполнив задачу, с боями ушел в Брянские
леса. Там уже был организован партизанский аэродром. Впервые появилась
возможность эвакуировать раненых на Большую землю. После раненых стали
отправлять и семьи. Руднев как-то, гладя черноголового Юрку, сказал
жене:
- А не отправить ли нам этого маленького человека на Большую землю,
Дома? А?
Руднева вздрогнула.
- А как же я?
- И тебя тоже.
- Ни за что, Сеня! Ни за что!..
Но комиссар был настойчив. Через несколько дней Доминикию Даниловну
вызвал к себе Ковпак и в форме военного приказа предложил ей
отправиться с ближайшим самолетом.
Юрка с матерью улетали. С ними улетали и остальные партизанские
семьи. Юркин отряд "на крыльях полка Гризодубовой" перекочевывал на
Большую землю.
Попрощавшись на аэродроме с отрядом. Юрка прижался щекой к мокрому
усу отца.
- Будь здоров. Расти, партизан. Учись...
И тут Юрка, впервые за все время пребывания в отряде, не выдержал и
заплакал.
Он больше никогда не увидел своего отца.
16
С форсированием Днепра и Припяти мы вышли в леса, которые сплошным
массивом покрывают северную часть Житомирской и Ровенской областей и
идут дальше на север, к южным областям Белоруссии. Сама природа
благоприятствовала созданию здесь партизанского края.
Мы двигались днем. Руднев с каждым маршем становился все веселее.
Он выскакивал на своей белой лошади в голову колонны, к разведчикам,
шутил с ними. Иногда останавливал коня, протягивал руку вперед к
дремучему синему лесу, на который мягкими хлопьями ложился белый снег,
и шутя декламировал:
...Отсель грозить мы будем шведу,
Здесь будет город заложен,
Назло надменному соседу... -
и весело смеялся.
Южная часть бассейна Припяти - болотистая страна, сплошь покрытая
лесами. По ней не проходят шоссейные дороги, и здесь почти нет крупных
городов. Далеко на западе, прислонившись к этому сплошному массиву,
одиноко стоит Ковель. Ближе к востоку - город Сарны. С юго-востока
леса - Овруч. Вот и все города этого громадного лесного края,
раскинувшегося на сотни километров в бассейне Припяти и ее притоков.
Казалось, сама природа выключила его из войны.
Война проходила мимо, лишь изредка напоминая о себе гудением
самолета, высоко в небе пролетавшего над этими местами. Но если для
современной армии, ведущей маневренную войну, этот край был явно
неподходящим, то лучше места для перенесения партизанской базы из
Брянских лесов на запад было не найти. Нашим рейдом партизанское
движение распространялось на все Правобережье Украины, на западные ее
окраины.
Решалась судьба партизанского края, которому суждено было сыграть
основную роль в развитии партизанского движения Правобережной Украины.
Решалась, но еще не была решена. Все эти гиблые, болотистые места,
составлявшие несколько административных районов - Лельчицкий,
Ракитянский, Словеченский, Столинский, - по территории равных хорошей
области, были объединены немецкими властями в один округ, или
по-ихнему гебит. Голова округа - гебитскомиссар - выбрал себе
резиденцией районный городишко Лельчицы и находился там под охраной
крупной комендатуры жандармерии и батальона полиции. До тех пор, пока
мы не разгромим гебитскомиссариат, не может быть и речи о создании
партизанского края. Леса были нужны нам только как база, откуда будут
совершать лихие набеги партизаны. Тогда нам и в голову не приходило,
что Лельчицами мы решали судьбу карпатского рейда Ковпака, судьбу
целого ряда крупных партизанских соединений, возникших через
полгода-год в Житомирской, Ровенской, Каменец-Подольской областях
Украины.
Если бы немцы остались в Лельчицах или Словечном, укрепились бы
там, сделали их своими опорными пунктами, не было бы там партизанского
края, а значит, базы партизан.
Стоянки наши в этих дебрях были спокойны. Мы двигались днем, давая
по ночам отдыхать людям. Марши делали небольшие. Иногда
останавливались на целые сутки в полесских деревнях. Осваивание нового
района начиналось с подробного изучения его.
Я часто и подолгу стал бывать в штабе. Ковпак в это время поручил
мне руководство разведывательной работой. Особенно сблизился я с
начальником штаба Григорием Яковлевичем Базымой и с Паниным,
секретарем партбюро. Оба старые ветераны партизанского движения, они
часто вспоминали первые дни становления отряда.
Чувствуя, что с этими людьми меня надолго связала военная судьба, я
и сам интересовался первыми днями партизанской борьбы, уже как бы
овеянными славой истории. Я кое-что записывал, и это очень нравилось
Базыме.
Часто после часов, проведенных за работой в штабе, он крепко
потягивался, до хруста в костях, подымал очки на лоб и говорил, как бы
ни к кому не обращаясь и продолжая какую-то свою мысль, прерванную то
ли боем, то ли составлением плана или отчета.
- А то, понимаешь, был еще такой случай... Приходим мы с Семеном
Васильевичем в третью роту, а у них постов нет, все вповалку спят.
Кое-кто, видно, хлебнул крепко... Ох и публика!..
Темой разговора чаще всего была третья рота, лучшая рота отряда, и
ее командир Карпенко. Много раз такие разговоры велись в присутствии
Руднева, и он, слушая Базыму, только улыбался, задумчиво покручивая
ус. Говорил Базыма о людях Карпенко с любовью, а по существу из
рассказов явствовало, что они во главе с упрямым Карпенко доставляли и
Рудневу и Базыме одни только неприятности и хлопоты. Неприятности с
"третьеротцами" начались у командования уже очень давно, чуть ли не с
того дня, как группа Карпенко влилась в отряд. Люди Карпенко
"признали" Ковпака командиром, но все же держали себя обособленно. Мы,
мол, военные, а это все "штатская" публика, да еще все старики, из
которых "песок сыплется". Партизанская жизнь на первых порах им
понравилась, особенно когда Дед Мороз показал, где заложены базы с
продуктами. На базах были бочки с вареньем, которое очень пришлось по
вкусу молодым ребятам группы Карпенко и Цымбала. По всему было видно,
что хлопцы быстро усваивали именно отрицательные стороны партизанской
жизни, вольницу. Все это видел и понимал Ковпак, прошедший суровую
школу Красной Армии, - ведь на глазах Ковпака и при его участии
рождались партизанские отряды, Красная гвардия и армия молодой
Советской республики. Видел, понимал, но пока молчал, присматривался.
Да и трудно было ему сразу прибрать к рукам весь этот народ, который
прибило к нему ветром окружения.
Разные люди бродили тогда по тылам только что прошедшей здесь
немецкой армии. Все было неясно, скоротечно, быстро менялись
настроения, порядки.
В это время из соседних лесов к Ковпаку пришла подмога - Семен
Васильевич Руднев со своим маленьким отрядом в двадцать с лишним
человек.
Первые недели оккупации отряды Ковпака и Руднева каждый действовали
самостоятельно и связи между собой не имели. К началу осени Руднев по
первым диверсиям Ковпака напал на его след. Крепко обрадовались они
друг другу. Трудно приходилось обоим. Разные по возрасту, характеру и
образованию, люди эти в одном были совершенно одинаковы: в преданности
своему партийному долгу, в желании порученное им дело - организацию
партизанского движения - выполнить во что бы то ни стало.
То были тяжелые дни. Враг был силен, силен не только своей техникой
и военным престижем, но силен еще и нашим незнанием, нашей
необученностью. У некоторых новоиспеченных партизан тряслись поджилки:
люди боялись, многие просто не знали, с чего начать. Первое время в
разведку ходили сами командиры отрядов - Ковпак и Руднев.
Ковпак по опыту понимал, что нужно обязательно выиграть первый бой,
пусть маленький, нанести хотя незначительный урон врагу. Это было
необходимо для сплочения отряда. Понимал это и Руднев.
При первой встрече командиры обсудили положение, поделились опытом
первых дней борьбы, и Руднев предложил Ковпаку слить оба отряда.
Руднев энергично начал работать по сколачиванию отряда, по
внедрению дисциплины. Он сам во всем показывал пример. Внешний вид
бойца, распорядок дня, несение службы, подчинение начальникам,
организованность питания, по старой армейской привычке, он считал
обязательным для себя и требовал того же от подчиненных.
Так было в армии.
- В партизанах это все нужно еще больше, - внушал он бойцам. - Еще
больше во сто крат потому, что борьба наша опаснее, силы наши меньше,
а бить врага мы должны не хуже армии.
Многие соглашались, никто не возражал, но в роте Карпенко угрюмо
поглядывали на нового комиссара. Не понравился крепко он им своими
речами, а еще больше - делами. Но братва пока помалкивала. Взрыв
произошел, как это ни странно, из-за варенья.
Наведя порядок в несении разведывательной и караульной службы,
поработав над внутренним устройством землянок, комиссар взялся за
питание. Учтя все имеющиеся продукты, он составил рацион - по двести
граммов сала на человека, сухари, а когда есть возможность, свежий
хлеб, овощи (осенью их можно было не нормировать) и по кружке варенья
в сутки на двух человек.
Хлопцы из роты Карпенко первую часть "реформы" комиссара приняли с
холодом, но все же, понимая, что без разведки, без караулов обойтись
нельзя, молча соглашались. А вот варенье...
Тут уже посягательства на их "партизанские" права. Молодежь эта,
буйная, зеленая, пышущая здоровьем и удалью, молодежь, которой в
двадцать два года пришлось с глазу на глаз встретиться со смертью, да
не раз и не два, а вот уже четвертый месяц встречаться ежедневно, на
каждом шагу! Лязгает безносая по шоссейкам, громыхает по трактам,
пылит по проселкам, завывает протяжными голосами моторов в небе.
Молодежь эта не желала отказать себе в удовольствии, в единственном
оставшемся удовольствии покушать сладкого вдоволь - "сколько хочу".
- Комиссар говорит - рассчитывать надо, чтобы до зимы хватило...
Меня, может, завтра ухайдакают, а я на зиму буду рассчитывать.
- Карпо, или пускай выдает варенье, или давай отделяться своим
отрядом. Ну его к чертям собачьим, с его "армейской дисциплиной"!
- И варенье поделить поровну. На черта оно им, старым хрычам.
Последние зубы повыпадают!.. - кричал Мудрый.
Ребята заржали.
Не смеялся лишь Карпенко; он был угрюм и молчалив.
- Давай делегацию к нему пошлем, - предложил Шпингалет.
- Ша, молчите, хлопцы!.. Говори, командир! - крикнул Мудрый,
заметив, что Карпенко поднял голову.
- Не надо делегаций, - сказал Карпенко. - Вы пока бузу не
поднимайте. А этого комиссарика я сам...
Братва замолчала. Такого поворота дела даже и они не ожидали.
Карпенко отвернулся. Задумались и хлопцы. Постояли, постояли и тихо
разбрелись.
На следующий день Базыма и Панин узнали об угрозе Карпенко. Они
предупредили комиссара, затем пошли к Ковпаку. Тот сначала не поверил.
Затем вызвал к себе Цымбала.
- Был ли такой разговор?
- Был, - отвечал тот.
Дело принимало серьезный оборот. Крепко задумались командиры. Им
было ясно, что решается судьба этого первого боя, к которому так
тщательно готовился Ковпак, а может, и судьба всего отряда, их детища,
уже жившего, существовавшего, в которое они вложили много сил.
Было ясно, что смолчать, не ответить на эту выходку нельзя.
- Комиссара, моего комиссара стрелять грозится? Це що,
восемнадцатый год ему? Партизанщина, туды его... - и он схватил с
крючка автомат. - Зараз выстрою роту и собственной рукой, перед
строем... Як у Чапаева того... самого...
Руднев стоял и думал тяжелую думу.
- Не надо, Сидор Артемович! Я сам разберусь. Так будет лучше.
Ковпак остыл немного.
- Ладно. Тильки ты гляди, осторожно с ними. Воны у нас недавно, кто
его знает, що за народ.
Руднев долго говорил с Базымой и Паниным. Когда начало смеркаться,
он оставил автомат и пистолет у Панина, вышел из штабной землянки и
пошел в третью роту.
Землянка эта была в полукилометре от штабной.
Прошло полчаса, час...
Панин и Базыма часто выходили из землянки. Прислушивались... Они
волновались все больше и больше. Но идти за ним Руднев категорически
запретил.
Руднев вошел в землянку третьей роты, когда люди ужинали. Часть из
них при виде комиссара встала, многие продолжали сидеть, посматривая
на своего командира. Руднев остановился у порога и молча смотрел на
Карпенко. Пауза затягивалась.
Карпенко поднял голову. Руднев стоял у двери, каблуки вместе, руки
по швам, и спокойно смотрел на сержанта Карпенко. Тот не выдержал
взгляда и как бы нехотя встал. За командиром вскочили остальные
партизаны.
- Ну вот теперь здравствуйте! - облегченно вздохнув, сказал
комиссар.
- Здравия желаю! - ответил Карпенко.
- Здравствуйте, товарищ комиссар! - весело загалдели кругом. Хлопцы
потеснились, уступая место комиссару.
Руднев подошел к чугунку и сел на чурбак, заменявший табуретку. Он
пододвинул чурбачок поближе к огню. Карпенко поковырял железкой в
чугунке. Он сидел босой - сушил у огня промокшие выше колен ватные
брюки. Пламя вспыхнуло ярче, осветив фигуру комиссара и сидящих вокруг
партизан. Хлопцы молчали, поглядывая на своего командира.
- А что же это вы, товарищ комиссар, без оружия? - спросил
Намалеванный, стараясь разрядить неловкое молчание.
- Зачем оно мне сейчас?
- Ну, все-таки далеко отлучились.
- Сейчас оно мне ни к чему, - подчеркивая первое слово, сказал
комиссар.
- Немец все-таки кругом.
- А что мне немец? Я пришел, чтобы вы меня убили...
Карпенко вскочил.
- Кто убил? Где?
- Здесь, в третьей роте.
- Кто посмеет!.. Да я...
- Ты, вот именно ты посмел...
Карпенко стоял прямо, глядя на комиссара. Вскочив, он толкнул
казанок, и несколько раскаленных угольков скатилось ему под ноги. В
руках он держал железный прут, заменявший кочергу. Небольшая головешка
свалилась ему на ногу и жгла ее. Брюки дымились.
- Смотри, обжечься можешь так, - тихо проговорил Руднев, нагибаясь
и сбрасывая жар с ноги Карпенко. Затем он откинулся назад и
...Закладка в соц.сетях
