Жанр: Драма
Ноль часов или Крейсер плывет навстречу северной Авроры
... которые могли бы служить башенными воротами.
- Приехали! - весело объявил сопровождающий, и моряки вылезли. - Как
Петрович ездит, а? Ас! - он похлопал шофера по плечу. - Айн минут! -
Посмотрел на лица и счел нужным пояснить: - Ближняя студия! Для оперативных
сюжетов. Ну, сами увидите.
Свет желтых фонарей перед фасадом, стилизованных под старину, почему-то
напомнил Ольховскому рыбий жир, хотя он никогда в жизни не думал о рыбьем
жире и даже в детстве его не пил. Сам же фасад, мрачноватый и
казенно-величественный, вызывал смутные ассоциации с Главным управлением
кадров ВМФ, где он был однажды много лет назад. Вообще Ольховский за всю
жизнь посещал Москву лишь два раза, так сложилось.
- Поэзия вся - езда в незнаемое! - со своей жизнерадостной благоглупостью
воскликнул телемальчик и с усилием оттянул тяжелую дверь, пропуская его
вперед.
Вестибюль также не имел ничего общего со вчерашним бесприютным Останкино.
Это был высоченный холл с лепным потолком и росписью на стенах, изображающей
батальные сцены из русской истории. На одной из фресок, меж ложных колонн
русского неоклассицизма, в водяных фонтанах разрывов резал хмурые волны
броненосец, соединяющий в профиле черты "Осляби" и "Бисмарка". Орудия его
изрыгали огонь в горизонт, где маячил силуэт другого броненосца, в который
талант мариниста каким-то образом сумел вложить выражение плосколицести и
узкоглазия: сразу делалось ясно, что это японец, а битва изображает Цусиму.
Ольховский невольно задержал на ней взгляд: изображение обладало странной
наивной убедительностью, и от него мгновенно передавалась обреченная тоска.
Простеленный ковровой малиновой дорожкой мраморный пол перегораживала
дубовая стойка. В ее проходе стоял солдат с повязкой на рукаве и штык-ножом
на поясе.
- Удостоверения, - сказал он.
Внимательно рассмотрев удостоверение личности Ольховского и военные
билеты матросов и сличив фотографии, он наклонился к столу за барьером и по
дырочкам оторвал из книги три заполненных пропуска. Половинки их вручил
вместе с документами, а корешки нанизал на штык-нож и сунул его обратно, так
что встопорщившиеся края бумажек торчали зажатыми меж гардой и краем
желто-коричневых пластмассовых ножен.
- Вам второй этаж, кабинет двести один.
Оставшийся за барьером телемальчик помахал им и сказал:
- Счастливо! - так, что услышался подтекст.
Все это вместе вселяло легкое беспричинное беспокойство - свойственное,
впрочем, преддверию любого нового или серьезного дела. Поднимаясь по
лестнице, Ольховский успел подумать, что вообще-то ведь можно ждать чего
угодно: что это ловушка ФСБ, или контрразведки ГРУ, или президентской
охраны, или мало чего в Москве есть еще, неизвестного непосвященным морякам.
На лестничной площадке раскинулся на стуле камуфляжник с пристроенным на
колене "кедром". Он не только не встал, но даже не повернул головы,
продолжая смотреть перед собой и процеживая идущих сквозь неподвижную линию
своего взгляда, параллельную с автоматным стволом.
В коридоре была та же малиновая ковровая дорожка с зелеными полями,
гасящая шаги. Мягкий свет плафонов поглощался темными панелями в уровень
роста. Коричневые дерматиновые двери в длинный ряд отблескивали по периметру
и крест-накрест латунными пуговками обойных гвоздей.
Найдя нужный номер, Ольховский постучал в деревянный косяк. После
повторного стука из-за двери донесся неразборчивый утвердительный звук.
Шагнув, Ольховский понял, с какой именно точки оформилось его
беспокойство: часовой внизу, назвав номер, сказал не "студия" или "комната",
а "кабинет".
Это был именно кабинет, очень просторный и притемненный. Окна были
завешены сборчатыми шелковыми шторами. Во всю стену висела огромная карта
Москвы, утыканная по восточной окраине флажками. Половину площади занимал
неохватных размеров стол, выхваченный светом двух ламп под зелеными
отражателями.
На столе была собрана железная дорога - из самых дорогих, миллионерских
игрушек: с вокзалом, пакгаузами, перронами, мостами, тоннелями, семафорами,
со множеством ветвящихся рельсовых путей и стрелок, и даже с поворотным
кругом для локомотивов и красненькой водокачкой. По ней бегали, ловко
расходясь друг с другом, черные паровозики, таща и толкая зеленые
пассажирские вагоны, коричневые товарные и желтые цистерны.
Над дорогой склонился невысокий массивный человек, обтянутый кителем с
маршальскими звездами на погонах. Держа в левой руке пульт, а в правой
бильярдный кий, он выводил с дальнего края бронепоезд, состоящий из трех
серых коробочек с трубой на средней и пушками по концам. Стрелку под
табличкой "запасной путь" заело, и он старался придержать ее кием,
отдергивая его под самым бронепоездом, который не успевал заползти на
рельсы, ведущие в общий лабиринт. Вдоль паровоза чернела мелкая, но очень
четкая надпись: "Анатолий Железняк".
Колесико первого вагона соскочило со стрелки, и бронепоезд, жужжа,
уткнулся в полосатый шлагбаум тупика.
Человек в маршальских звездах выматери лея, перехватил кий за тонкий
конец и с размаху сломал его о спину стоящего рядом портновского манекена в
генеральском мундире.
Его лицо показалось Ольховскому давно и отлично знакомым, но он не успел
додумать и понять, кто же это: заметив его, маршал вцепился тяжелым давящим
взглядом и спросил грубым низким голосом, отшибающим саму возможность
думать:
- Кто - ты - такой?!
Вопрос был задан с такой непререкаемой и угрожающей властностью за
пределом хамства, что из Ольховского автоматически вылетело:
- Командир крейсера "Аврора" капитан первого ранга Ольховский!
Помимо всякого сознательного усилия ноги его сдвинулись, плечи
расправились, подбородок задрался. За спиной стукнули каблуки матросов.
Маршал посопел, раздувая ноздри.
- Я - тебя - не - спрашиваю - кто - ты - такой!! Я - тебя - спрашиваю -
откуда - ты - взялся!!
- Из Петербурга!
- Где - ты - был - до сих пор?!
Воздуха в легких для ответа не было, и его пришлось поспешно набирать.
- В походе. Переход. В сложных навигационных условиях. Узкости... товарищ
маршал. - Ощущая неудовлетворительность своего доклада и не зная, что еще
добавить или сделать, Ольховский взял под козырек.
- Я - тебя - не спрашиваю, где - ты - шлялся! Я - спрашиваю, кто -
приказал - оставить - Петербург?!
Вот и вделся, бессмысленно залихорадило Ольховского. Вот и вделся. Вот и
вделся. Вот и вделся. Как просто. А на что я надеялся. А на что я надеялся.
- Н-ну?!
Единственно правильным ответом, хотя и не соответствующим
действительности, было: "Командующий Балтийским флотом". И Ольховский сказал
это, не в силах противиться приказу, чтобы сказать хоть что-то, но вместо
этого услышал свой голос:
- Согласно общего плана, товарищ маршал!
Глыба молчания обвалилась на него и сокрушила остаток мозгов вместе с
включившимся было автопилотом.
- План - здесь - один. Мой.
- Так точно, товарищ маршал!
- Расстрелять.
И, утеряв к нему всякий интерес, маршал отвернулся, взял новый кий из
прислоненного к стойке ряда и потянулся над железной дорогой, где как ни в
чем не бывало открывались и закрывались светофоры и постукивали на
миниатюрных стрелках колесики.
Однозначно уведомленный о своей участи, Ольховский перевел дух с
отстраненным равнодушием и даже облегчением, рожденным из принципа "лучше
ужасный конец, чем бесконечный ужас".
Поковырявшись с застрявшим бронепоездом и сломав кий о спину
генерал-манекена, маршал обернулся и, как бы увидев его впервые, повесил в
воздухе раздельный рык:
- Ты - чего - стоишь?!
Его лопатообразный подбородок полез вперед, тень легла в ямку, граненую,
как от острия большого гвоздя. Редкие, коротко подстриженные седоватые
волосы были приглажены по каменному черепу.
- Жду конвоя, товарищ маршал.
- Обойдешься без конвоя. Приказ - получил?!
- Никак нет, товарищ маршал.
- П-о-ч-е-м-у?!
- Виноват! товарищ маршал!..
Маршал только сейчас, похоже, обратил внимание на двух матросов у двери и
задержал взгляд, словно взвешивая, не приказать ли им пристрелить виновного
офицера прямо здесь на ковре.
- Приказ получишь внизу. Цели указаны там. Наметишь ориентиры. Сосчитаешь
прицелы. Срок тебе сообщат. Снаряды получил?
- Так точно, товарищ маршал!
- Сколько?
- Семьдесят два в наличии, товарищ маршал!
- Мудак.
- Есть!
- Получишь еще.
- Есть!
Маршал перестал его видеть и склонился над столом. Ольховский отчеканил
оборот налево кругом и рубанул строевым. Матросы без команды в ногу взяли
"на месте шагом марш" и вышли в затылок. Так и спустились.
Автоматчик пропустил их через холодную ухмылку.
Сдавая часовому пропуска, Ольховский вопросительно произнес:
- Приказ.
Солдат нажал кнопку на стойке. В стене вестибюля сбоку стойки открылось
маленькое квадратное окошко с прилавком, как у старомодной кассы. Моряки
подошли. Руки в зеленых обшлагах с узкими красными кантами выложили на
прилавок открытую конторскую книгу. Карандаш поставил галочку на странице.
Ольховский расписался поданной в окошко перьевой ручкой.
- Точное время проставьте, - тихо приказал невидимый обладатель рук.
Книга исчезла, и на ее место лег красный пакет с черным грифом в правом
верхнем углу: "Секретно". На обороте он был опечатан красной сургучной
печатью с пятиконечной звездой и перекрещенными винтовкой и шашкой.
Перед тем, как выйти наружу, Ольховский, поколебавшись, подошел к
часовому, или дневальному, кто он там был, и спросил вполголоса - как бы сам
отлично зная ответ и не сомневаясь в нем, но уж для полного и бесспорного
подтверждения:
- Солдат, кто, значит, сейчас в двести первом хозяин?
Солдат пожал плечом и, глядя мимо, ответил так же негромко и с
сочувствием, как сочувствуют слабоумным:
- Хозяин.
И, снисходя к позе Ольховского, продолжающей выражать вопросительность,
еще приглушеннее уточнил:
- Жуков. Кто же.
Быстро дошли до угла Тверской, где уже начиналось утреннее движение, и
только там, остановившись, дружно и жадно закурили.
- Еб твою мать, - сказал Ольховский.
Шурка снял бескозырку и стал обмахивать лицо. У Бохана вдруг ручьем
полило из носу, и он со шморгом вытер его рукавом.
- Слушай, где тут винный круглосуточный? - спросили у раннего торопливого
прохожего.
- Винный? Это две остановки в ту сторону. А вон за тем углом, там бар
есть круглосуточный.
- Так. За мной. Пошли врежем.
11.
В "Добром утре" Ольховский не появился, до телевидения дозвониться не
удалось, и на крейсере имело место некоторое беспокойство. Утреннюю приборку
провели с тщанием, завтракали без аппетита; построились к подъему флага.
Командовал старпом. Горн пропел с печальной угрозой и выжиданием.
Город выглядел до разочарования и скуки обыденно. Разве что глаз москвича
отметил бы некоторую разреженность городского движения. Возможно благодаря
этой разреженности, привлекали внимание дорогие репликары - как в идеальном
состоянии, так и "помойки на колесах". Если отделанный лаковым деревом
"руссо-балт", выстелившийся через мост, как борзая, был явной причудой
магната, то громоздкий "паккард" - судя по тяжелой плавности хода и осадке
рессор, бронированный, - мог принадлежать только главе серьезной
группировки; обладатель же хлопающей полуоторванными крыльями "эмки"
наверняка был недавним членом автоклуба.
Ситуация выходила глупая. Получалось, что удар ушел, как вода в песок.
Неясность ближайших перспектив нарушала душевное равновесие. Отсутствие
реакции несколько поражало. А где нет сопротивления - там куда гнуть и чего
ждать?
Смотрели телевизор - чего еще пока делать.
И немедленно же, в репортаже с утреннего заседания Госдумы, обнаружилось,
что реакция есть. Включили не с начала, и зачин напористых фраз
Жириновского, к сожалению, пропал.
-... и правильно, что открыли огонь по этому осиному гнезду! - кричал
любимый актер электората своим шершавым баритоном, агрессивным, как
гвоздодер. - Давно пора было! Раньше надо было "Аврору" вызвать, чтоб
навести наконец в Москве порядок!
Торчащие из своих деревянных озвученных гнезд в амфитеатре депутаты
издавали неразличимый ропот в тональности бунта. Бревноподобные складки на
затылке лысого бровастого коммуниста наливались кумачом знамени.
Спикер безуспешно пытался придать своему голосу стук молотка:
- Владимир Вольфович! Я требую вашего воздержания от подобных заявлений!
- Воздержания вы требуйте от своей жены, когда летаете полгода по всему
миру за казенный счет!
Да, я говорю: правильно! разнести этот город в хлам! Чего здесь хорошего?
Дети погибнут? - нация оздоровится! Дебилы нам не нужны! А столицу перенести
в Петербург!
- Отключите микрофон! Вы слышите? - отключите микрофон!
- Всей команде - Героев России! И собирайте чемоданы - когда здесь начнут
рваться снаряды - ваше воровство кончится!
- Я объявляю перерыв заседания! Уберите журналистов из зала! Я сказал -
уберите телевидение!
После чего на экране возникла дикторша и с явным сожалением сообщила:
- На этом репортаж был прерван. Продолжение этих событий вы увидите в
нашем следующем выпуске.
Кают-компания загалдела, засмеялась облегченно, зааплодировала. Сладко
потягивались: процесс пошел.
Через полчаса врубились новости НТВ:
- Находящийся на плановом профилактическом обследовании в центральной
клинической больнице президент Борис Ельцин подписал сегодня утром новый
указ.
Возник очередной пресс-секретарь президента, состоящий из лысины, щетины
и ушей. Он принадлежал к числу тех людей, которые производят впечатление
абсолютной лживости еще до того, как откроют рот.
- Борис Николаевич Ельцин два часа назад подписал указ, в котором
говорится, что распространяющиеся в последнее время слухи о политическом
кризисе в стране есть злонамеренная клевета. Здоровье президента позволяет
ему полностью выполнять все его функции. Основное содержание указа касается
перемещения в Москву из Санкт-Петербурга, как в столицу, крейсера "Аврора".
Этот шаг имеет чисто политическое значение, как дальнейший этап в развитии
преемственности лучших традиций российской истории и - и яркая демонстрация
крепнущего единства возрождающейся армии, флота и всего российского народа.
Этим указом вносится полная ясность в вопрос, что все происшедшее выполнено
в полном и четком соответствии с волей и решением президента Российской
Федерации.
На канале РТР сам президент, в пуловере и рубашке с мягким воротом,
громоздко поместился в узком ампирном креслице между мозаичным столиком и
карликовым японским лимонным деревцем; менее всего этот интерьер вязался с
представлением о больнице и, если говорить о лечении, напоминал суперэлитный
дом хроников.
- Сограждане! - произносил президент. - Вчера я подписал указ. Он
касается перемещения в Москву - как в столицу России - из Санкт-Петербурга
крейсера "Аврора". - Президент говорил по обыкновению с затяжными паузами
между отдельными словами - как если бы он из плывущих на аэропортовском
конвейере чемоданов вытаскивал по мере приближения отдельные свои, увиденные
среди длинного ряда незнакомых и ненужных. - Этот шаг. Имеет. Чисто
политическое, - он поднял палец, - значение. Как дальнейший, - сощурился, -
Шаг. В развитии. Преемственности. Лу-учших традиций! Нашего прошлого. И
дальнейшая... демонстрация! крепнущего единства! Армии и. Флота. С
наро-одом! Так что все сделано... в по-олном согласии! С волей президента.
Президе-ент - контроли-ирует - ситуа-ацию. - Он снова поднял палец и
подержал его так с видом ребе, истолковавшего бедняку мудрость Господней
программы относительно его горестных дел.
Озвучив таким образом текст своего пресс-секретаря с соседнего канала, он
исчез.
- Так, - сказал Мознаим. - То, что мы здесь стоим в соответствии с волей
президента - это хорошо. Но... как будет с жильем?
"Хорошо" означало, что у него оставалось еще пятнадцать тонн топливного
мазута, который по случаю новой вечной стоянки можно благополучно загнать.
"С жильем?" следовало понимать так, что борьба за квадратные метры вступила
в новую фазу: хороший московский метр равняется небольшой петербургской
комнате. Каковой комнаты ему как раз хватало для перманентной личной
катастрофы.
12.
Преимущества выпивки с утра давно исследованы. Утро и так вечера
мудреней, а расширяющий сосуды и взбадривающий нервы алкоголь накладывает на
перспективу еще цельного дня оптимизм приятных возможностей. Все только на
работу, а нам уже хорошо.
Утренняя Тверская уже шумела вовсю, когда моряки вышли из бара в
расположении духа, близком к геройскому. У края тротуара Шурка поднял руку.
Первая машина проехала мимо, вторая вильнула и обдала грязным веером из-под
колеса, а номером третьим цокала подковами по мостовой лошадь, впряженная в
прогулочно-экскурсионную пролетку. Бородатый кучер в декоративном синем
армяке натянул вожжи.
- Тпру-у, - сказал он. - Вам куда?
- Да нам машину, - с сомнением сказал Шурка.
- А какая разница? Сейчас везде пробки, машина быстрее не будет. А здесь
город посмотрите, воздухом подышете, покурите спокойно. Закапает - фартук
поднимем. Возьму как все.
Воздух состоял в основном из двуокисей углерода и серы и недогоревшего от
плохой регулировки низкосортного бензина. Дышать им хотелось лишь в меру
необходимости.
Но никто из троих никогда не ездил в конном экипаже - лишь иногда
наблюдая эти музейные извозчичьи пролетки на улицах: в них было что-то от
детского праздника и одновременно от шика небедных гуляк.
- Вообще-то нам на Пречистенскую набережную. Ближе к Храму, - колеблясь,
сказал Ольховский.
- Сорок рублей устроит? Садитесь.
Не успели тронуться - заморосило. Под надвинутым кожаным тентом сделалось
необыкновенно уютно. Это напоминало детское ощущение от пересиживания дождя
в самодельном балагане. Только этот балаганчик покачивался и плыл над
вонючими автомобилями.
- По бульвару поедем или через Манежную? - спросил извозчик.
- А как быстрее?
- А так на так выйдет. Вы не против, если я бороду сниму? Чешется после
ночи.
Он стащил бороду вместе с усами, закрепленную на резинке под шляпой, и
оказался интеллигентным человеком с усталым изжелта-серым лицом. Поскребся и
удовлетворенно покряхтел.
Лишенное маскировки, теперь на его лице открылось выражение горького и
неуверенного достоинства, которое в девяносто втором году навсегда приобрели
бывшие работники умственного труда, каковой труд был не столько умственным,
сколько необременительным и сносно оплачиваемым оплеванной соввластью. В
соответствии с этим выражением, он недолго искал поводов к разговору.
- Порядок прибыли наводить, авроровцы? - спросил он с маневренной
усмешкой, которую одинаково удобно и правильно обернуть как иронией над
собеседником, так и солидарно взывающей к собеседнику иронией над предметом
разговора.
- Почему вы решили, что мы с "Авроры"? - польщенно изумился Ольховский,
стряхивая пепел с сигареты Неловко так, что его задуло ему в рукав. - Что,
уже знаете?
- А что тут знать, - извозчик кивнул на матросов. - На лентах у вас что
написано - или это внутривидовая мимикрия?
Я устал, подумал Ольховский. Черт, что такое мимикрия -
приспособляемость? Чертов город с академиками на козлах.
- Вы раньше кем работали? - спросил он, и через пять минут проклял свою
вежливость: у извозчика произошло недержание речи. Всю ночь он искал седоков
и выслушивал их похвальбу, критику, деловой жаргон и поучения, а
разговаривать с лошадью он считал литературным плагиатом ниже своего
достоинства.
Он был биологом, он был доцентом, он принадлежал к боковой ветви рода
Вавиловых, а теперь он работал в зоопарке, брал в почасовую аренду лошадь с
повозкой, армяк и бороду купил на распродаже бутафории обанкротившегося
театра, и если бы не спонсорство Greenpeace'a, подох бы с голоду вместе с
семьей и лошадью, потому что овес нынче дорог, а от хлеба у лошади болит
живот.
- Вот четыре дня назад катал ночью одних, в туалет мне понадобилось, у
Белорусского вокзала остановил, я не могу как-то на тротуаре, знаете,
мочиться, возвращаюсь, так они ведро у уборщицы взяли, водки туда налили,
пивом развели и напоили. Она как рванет с места, ржет, еле остановил, а она
встала тогда, головой мотает и плачет, вот такие слезы из глаз катятся. А
они хохочут, вот, говорят, русская душа, или вскачь, или в слезы. Это что,
люди, я вас спрашиваю? Ну что, можно с такими людьми жить?
- А что ж вы ночью работаете?
- А днем она занята.
- Чем?..
- А днем ее другой арендует, ветеринар. Он раньше меня устроился, так что
мне только ночь осталась.
- Так она ж подохнет!
- Типун вам на язык, - сказал доцент-извозчик и перекрестился.
- АО чем зоопарк-то думает?
- А он с аренды, что я ему плачу, корм для животных покупает. Лошадей
много, а львы дороги... им мясо нужно.
Ольховский вытянул из кармана шинели сложенный пополам красный пакет и
посмотрел на него. Он собирался вскрыть его в каюте. Вскрывать секретный
пакет с боевым приказом в баре не подобало. Как, впрочем, и на извозчике. Но
выпив, продышавшись и придя в себя, он отметил совершенное нежелание
гвоздить по целям Генштаба (или кого бы там ни было) в Москве - пусть
сумасшедшем городе, но в сущности заслуживающем жалости. Кроме того, было
ясно, что в этом случае он становится крайним, и его головой пожертвуют в
первую очередь.
Он зубами оторвал угол необыкновенно плотной неподатливой бумаги и
разодрал пакет по краю.
В нем оказалась сложенная в восемь раз карта Москвы, отпечатанная в одну
краску четким угольным штрихом. Она пестрела красными значками. По верху
крупным твердым почерком значилось:
"Схема минирования ключевых объектов г. Москва". Вкось левого угла -
резолюция: "Утверждаю". В правом: "Ответственный". Подписи неразборчивы.
Внизу стояла дата: #77 октября".
На приложенных одиннадцати листах шел перечень зданий, электростанций,
водонапорных станций, радиостанций, железнодорожных станций,
продовольственных складов и мостов. Против каждого пункта указывался расход
взрывчатки.
Пожевав губами, Ольховский пробормотал:
- Ну, это уже слишком. - И откинулся на сиденье.
Шурка присвистнул.
- Ох да ни хуя себе... - протянул перегнувшийся Бохан, капая из носу на
красный треугольничек у Большого театра.
Посовещались. Действительность превзошла их скромную мечту. Как часто
бывает в военных верхах, им дали не тот приказ. Наказание должно было
последовать как за невыполнение своего, так и за осведомленность о чужом.
Выход?
"Слыхал я об этом... да не верил", - похлопал Ольховский по карте.
- Есть закон, - сказал Шурка. - Опасную информацию - сбрось. Тогда ты
будешь уже никому не нужен.
- На телевидение надо, чтоб передали, - предложил Бохан.
Шурка захохотал. Ольховский поморщился.
- Извозчик! Гони в Думу!
- Точно! Там ор поднимут!
- Ксерокс надо снять на всякий случай!
- У них прямо там ксероксы должны быть.
- Вообще охренели - весь город взрывать...
У главного подъезда Думы в Охотном уже собралась обычная мелкая
демонстрация - с парой невнятных лозунгов и неразборчивыми призывами. В
дверях то и дело показывались два-три молодца в малиновых пиджаках: они
выносили на руках очередного сопротивляющегося мужика. На "раз-два-три" его,
качнув, по дуге пускали на тротуар. Дрыгнув лаптями, мужик шлепался,
поднимался, ощупывая поясницу, и отходил отряхиваться в сторону, освобождая
посадочную площадку для следующего. Иногда мужик случался дороден, в
расчищенных сапогах и с ухоженной бородой; такого обычно спускали тычком
взашей и пинком, и он шлепался на брюхо, а ближайший из демонстрантов
подавал ему откатившийся картуз.
- И это вы называете демократическими выборами! - не слишком громко, с
опаской, выкрикивал худой мужик в рваном зипуне, с медным крестом поверх.
Рядом стояла шаланда, набитая узлами и фанерными чемоданами; на груде
пожитков сиял пузатый самовар и мокла канарейка в клетке.
- Парламентские фракции делят комитеты государственной безопасности, -
тоном экскурсовода прокомментировал извозчик. - Ничего, мы с бокового входа
заедем.
Малиновый амбал вынес, брезгливо кривясь, огромную фарфоровую вазу,
расписанную китайскими драконами. Он подтащил ее к мусоровозу,
приткнувшемуся за шаландой, и с натугой метнул. Ваза раскололась над
разинутым ковшом, сполз бурый потек, запахло отвратительно и характерно.
- Ишь насрали депутаты, - добродушно усмехнулся извозчик.
Он чмокнул, дернул вожжой и свернул на Большую Дмитровку. С этой стороны
здание чрезвычайно напоминало Зимний Дворец. Не то чтобы вовсе Зимний, но
сходство было. Даже крыльцо с атлантами высилось дальше по фасаду.
- И жить еще в надежде до той поры, пока атланты небо держат на каменных
руках, - сказал извозчик, превращаясь в доцента-шестидесятника. - Только они
и не воруют - руки заняты. Как насчет шестидесяти рублей, командир? Все же
крюк сделали.
Просторный дворцовый холл отблескивал зеркалами и мрамором. Секьюрити
пасла вход и киоск с сэндвичами и глянцевыми журналами.
- Могу ли я видеть кого-нибудь из депутатов Думы? - обратился Ольховский
к ближайшему охраннику.
- Можете, разумеется, ваше превосходител
...Закладка в соц.сетях
