Жанр: Драма
Ноль часов или Крейсер плывет навстречу северной Авроры
...зывают
пропускаемым посетителям, что на этот раз их бумажки по какой-то мало
достоверной случайности, ладно уж, сойдут, а на самом деле - есть, есть за
что их прихватить и даже посадить. Так для прокурора любой человек -
потенциальный обвиняемый, ходящий на свободе лишь до поры, пока его вина
официально не доказана.
И тут маркони продемонстрировал, что за время похода он в высокой мере
овладел умением настоящего культуртрегера угадывать, какое искусство
востребуется данным моментом. Потому что трансляция грянула:
Выходит Котька в кожаном реглане, в защитном лепне, в черных прохорях, в
руках он держит какие-то бумаги, а на груди горит значок труда!
Лицо Изворыкина разгладилось.
- Лебедев-Кумач? - утвердительно спросил он, и даже пристукнул каблуком в
такт. Но долго расслаблять себя музыке не позволил.
- Можете следовать, - процедил он, повернулся и впереди своей пары
карабинеров стал спускаться на палубу. Налитое подглазье ушибленного
испускало восходящее радужное сияние.
Крейсер втягивался в открывшиеся ворота шлюза, когда с берега поплыл
заунывный рельсовый звон. И к проволочной изгороди, которая тянулась меж
четырех открывшихся с этого места вышек, поползла цепочка людей со
старинными тачками землекопов.
- Как всегда - техника на грани фантастики, - тяжело вздохнул Ольховский.
На закате из-за линии ЛЭП над лесопосадками вынырнул спортивный
самолетик. Он был стилизован под старинный аэроплан, этажерку-кукурузник, и
тарахтел раскатисто и звонко. Самолетик заложил вираж над самыми мачтами, из
открытой кабины свесилась голова летчика в кожаном шлеме и очках, он поднял
руку в раструбистой краге и помахал. На глянцево-багровом от вечернего огня
борту самолетика было написано "Осоавиахим".
- А они там в Москве, похоже, и в самом деле решили праздновать 7 Ноября
всерьез, - помахал ему в ответ Беспятых, на подъеме от прочувственной
командирской благодарности и премиальных двухсот граммов.
Уже стемнело, когда прошли под химкинским железнодорожным виадуком и
впритирку миновали мост окружной кольцевой дороги.
- Ну, Егорыч, твою мать, - сказал Колчак, - теперь смотри в оба. Не будем
утром у Кремля - пущу рыб кормить.
28.
Сталинский шпиль Северного Речного вокзала, подсвеченный снизу в каре
гипсовых счастливцев с книгами и колосьями, медленно уходил назад по правому
борту. Прижатые в ряд прогулочные теплоходы белели под ним. На корме одного
пели под гитару на ужасающем русском английском: так мог бы петь на
английском умирающий от полового истощения мартовский кот. Там гуляли.
Лоцман стоял на крыле мостика рядом с Ольховским, вытянув шею, и щурился
в темноту.
- Теперь нам надо карман направо не прозевать, - озабоченно повторял он.
- Там два рукава отходят - сразу в левый! В канал вдоль Большой Набережной
втиснуться... Хорошо бы все-таки шлюпку спустить, командир, а?
- Что - не уверен?
- Тут уверен не уверен - а глубины смотреть надо, а?
Но шлюпку спускать не пришлось, потому что по надстройкам мазнул луч, и
подлетел катерок под флажком.
- Вот да ни фига себе! - степенно и жизнерадостно раздалось оттуда, когда
треск мотора упал до железного мурчания. - "Аврора"!
- Какими судьбами?
Направили вниз прожектор: в катере заслонились ладонями от света двое в
сизых пятнистых бушлатах и шерстяных шапочках, а флажок принадлежал речной
милиции.
- Товарищи, дорогие, ребята, господа менты! - вскричал Егорыч с радушием
деревенского дедушки, чающего обнять родимых внучат. - Подсобите до места
дойти, уж отблагодарим!
- Отблагодарим - это как? - настроился на деловую волну мордатый сержант
с полубачками и подбритым треугольником усов.
- Это пятьдесят баксов за проводку до Кремля, - сказал сверху Ольховский.
- До Кремля - стольник будет, - хмуровато прикинул сержант.
- Годится.
- Тогда держитесь за нами.
- Погоди! Пару ребят с мерным шестом к тебе спустим.
- А сколько у вас осадки, товарищи балтийцы?
- Почти шесть.
В катере свистнули:
- Неслабо! Смотрите, мужики, гарантий не даем, на ваш страх и риск.
- Да ладно, - примирительно сказал второй, - а баржи с гравием на сколько
сидят.
- А почти шесть - это как?
"Практически без топлива, котлы сняты - осталось два, низ после ремонта
легче, минус от проектной":
- Это пять с половиной... но запас иметь надо.
- Хочешь? - имеешь.
Колчак снял шинель и повесил на крючок в штурманской. Делалось тепло и
даже жарко.
- Ничего, - сказал он. - Течение здесь слабое... не Нева. Доползем на
малых... согласно атласу!
Катерок тихо двинулся впереди, ведомый слепяще-синим лезвием прожектора,
косо воткнутым в воду. Перегнувшийся через борт Беспятых, старательно
страхуемый Шуркой, совал в дно полосатый шест с марками, и сержант гудел в
мегафон:
- Семь ровно! - И через полминуты - полета с небольшим метров: - Шесть
восемьдесят! Шесть шестьдесят! Шесть восемьдесят!
От сосредоточенного до болезненной чуткости внимания шорох крови в ушах
начинал казаться шуршанием песка, вымываемого под малыми оборотами винтов.
Девятиэтажки с редко горящими окнами замедленно откатывались назад вдоль
берегов канала.
- После Волоколамского железнодорожный мост - и к повороту налево на
Москва-реку, - приговаривал Егорыч. - Хорошо... хорошо...
Габисония на руле сглатывал шершавым горлом, усилием всех чувств сливая
себя со штурвалом.
- Шесть с половиной!
- Влево давай, чтоб вписались в фарватер!
- Лево сорок, средняя малый назад, правая добавить оборотов!
Баковый огонь покатился влево мимо пустыря, озера за его узким
перешейком, и выровнялся на середине автомобильного моста.
- Ох мачты снесем, - беззвучно простонал Ольховский.
- Пр-ройдем...
Наверху заскрипело, заскрежетало, что-то с лязгом упало на крышу бывшего
матросского камбуза, ныне музейно-показательной радиостанции. С матом
выскочил маркони.
- Стеньгу сломали! - страшным голосом закричал сигнальщик. - И
грот-стеньгу сейчас сломаем! господин командир!!!
- Не вопи, - ответил Колчак. - Сломаем - починим.
Как сучком по ксилофону, пробороздили грот-стеньгой по опорным ребрам
настила и продолжали движение к Серебряному Бору.
- Шесть ровно! Эй, на "Авроре" - шесть ровно!
- Слышу. Продолжать.
Колчак выматерил все реки мира и тех, кто строил на них города. Заключил
спокойно:
- Без паники. Мы уже в городе. Собственно, главным калибром мы накрываем
центр и отсюда.
Улавливая даже не слухом, а шестым чувством бесперебойную работу машины и
ровный плеск воды под форштевнем и за кормой, сверяя с атласом ночные
ориентиры и вновь сбиваясь в них, Ольховский с сердцем сказал:
- Кой черт!., есть земснаряды, буксиры... предварительные промеры -
почему не сделали все заранее?
- Семь ровно!
- Нормально, - пожал плечами Колчак. - Флот. Икспизиция называется. Могли
вообще дома сидеть. Пролезем!
Огибали темные кубики и заросли Терехово, когда по набережной, обгоняя
их, бойко прокатился грузовичок с открытой кабиной. Под зеленовато-желтым,
издающим гнойное свечение фонарем стало видно, что кузов набит стоящими
людьми. Они что-то заорали, не то бодро, не то угрожающе - стукнул выстрел.
- Москва-а... - неопределенно протянул Егорыч.
И уже миновали выходящий на яркую набережную Филевский бульвар, когда в
сквере на другом берегу вспыхнул костер. Искры винтом взметнулись в темноту,
шатер колеблющегося света открыл две палатки. Вокруг расположилась компания,
передавая друг другу бутылки. С этим костром, бутылками и торчащими с колен
ружейными стволами они были похожи на охотников из экзотического далека,
прибывших на сафари сюда, где находилось аналогичное экзотическое далёко для
их разумения.
- Пять восемьдесят!
Ночная электричка пролетела световой очередью через мост, отозвавшийся
дробному вою колес тяжелой чугунной вибрацией. Громада гостиницы "Украина"
уже выдвигала свой шпиль над мостами, а напротив менял под ветром
конфигурацию лоскут на крыше Белого дома - в правительственной подсветке
действительно очень белого.
- Пять шестьдесят!
Нервы есть даже у капитанов первых рангов, и истрепаны они жизнью и
службой весьма сильно. Ольховский почмокал погасшей в сырости сигаретой...
не выдержал:
- Коля, - взмолил он, - хорош! Встаем здесь.
- Чего это? - энергично отозвался Колчак.
- Хватит судьбу испытывать. Мы в центре. На хрена Кремль, если стволы
достают на двенадцать километров?
- Ты боксом занимался? Концовочку! Концовочка сладка. Через полтора часа
нормально дойдем. Лево тридцать!
В четыре часа справа на Воробьевых горах прорезался на звездном фоне
Университет - в повороте желтый месяц рисовал над ним дугу.
- А это что за хреновина?..
На игле Университета реяло чудовищных размеров знамя - эдак в четверть
футбольного поля. Вероятно, оно соответствовало размерам студенческого
патриотизма.
Интереснее было другое: через реку, в Лужниках, шел этой глубокой ночью,
которую вернее было назвать ранним утром, какой-то рок-концерт. Там хлопали
петарды и взлетали ракеты, а если прислушаться, то сквозь мощные басовые
содрогания сверхнизких, издаваемые мегаваттными усилителями стадионной
аппаратуры, можно было разобрать призывный голос Наташи Королевой:
- У тебя есть палочка! палочка-выручалочка!
- Насчет палочки - это точно, - сказал Колчак. - Талант всегда прав, за
что и люблю искусство. Расчет бакового орудия - к орудию! Снаряды подать!
Будет вам и палочка... будет и выручалочка... во все места. Ну что,
командир, - засадим шершавого?!
- Ладно, потерпи... дойдем до места.
- То-то же.
Вода, ночь, огни, ветер.
Из катера:
- Пять с половиной!!
С мостика:
- Малый на обе!
С бака:
- Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад...
- Молчать, хор Пятницкого! Я вам покажу "последний парад"! Радиорубка!
Громкая трансляция - в четверть звука: "Мать вашу всех так и этак...
меломаны!.. " И - оглушительно:
- Кор-рабли постоят - и ложатся на курс!!!
Придвинулся чащобный массив Парка Горького, протканный редкими
светлячками. И оттуда - одновременно - два голоса: слабый - "Помогите!", и
нестройный хор: "Гремя огнем, сверкая блеском стали, рванут машины в
яростный поход, когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, и первый маршал в бой
нас поведет!"
- Вахтенный! Дай полрожка над парком - помочь просят.
Очередь из трофейного АКСа простучала тихо и невыразительно по сравнению
с недавним фейерверком в Лужниках, но оба крика - и одиночный, и хоровой, -
прервались, и в ответ, как отзыв на автоматный пароль, хлопнули два
пистолетных выстрела.
- Свои, - хмыкнул Ольховский.
- Пять сорок!!!
Командиры переглянулись.
- Самый полный! Виталик, выжимай все, что можно, лопнет - плевать! -
гаркнул Колчак в связь.
Ольховский вцепился в поручни, шаркнул ногой по ребристому железу
настила, тяжело задышал:
- Теперь - плевать. Сядем - а уже на месте. Дойдем сколько можно.
Радиорубка - отставить.
В тишине палуба еле уловимо дрогнула, движение замедлилось и обрело
натужность гасимой инерции.
- Стармех, в жопу целовать буду, давай обороты, родной!!!
Под днищем царапало и шелестело. Забурлило под кормой.
- Паропроводы летят! - предсмертно зарыдал в динамиках тенор Мознаима.
- Дав-вай!!!
Полсотни метров проползли на брюхе, и шорох стал смещаться к корме,
полоса его под днищем узилась - и вот все тело ощущает, как корабль подается
вперед, не сдерживаемый более ничем.
- Сбавить до малого! Прошли...
- Пять с половиной! Пять восемьдесят!
И только тогда ощутили конденсат бензиновой вони над холодной водой, и
подмерзающую прель палой листвы с берега, и пряную нитку мясного с жареным
лучком аромата из ночного ресторана, и шелест редких машин, проносящихся по
набережной. И горячую слабеющую дрожь в позвоночнике, вдоль которого стекает
ручеек пота.
В двадцать минут шестого различили обращенную к ним для встречи
гигантскую фигуру - и обрадовались, как земляку и родному, церетелевскому
истукану Петра: он воспринимался как свидетельство, что прибыли в свой
город.
Справа развертывались в черном небе огненные буквы над кондитерской
фабрикой: "КРАСНЫЙ ОКТЯБРЬ". Слева отблескивал свежим тяжелым золотом
крупный купол Храма Христа Спасителя. Алые и желтые змейки дробились в
речной ряби.
- Красиво как в столице, - с восхищением сказал Егорыч и перекрестился на
обе стороны. - Слава те Господи.
Габисония утерся мокрым рукавом.
В шесть тридцать три утра, не доходя Боровицкой площади, дали дробь
машине и отдали оба носовых. Цепи загремели в клюзах.
Подсвеченный Кремль вздымался за мостом - вот он.
- Ну - по стакану. Прибыли.
Часть четвертая ТАЙНА ДВУХ КАПИТАНОВ
"Греза" Массоне в собственном переложении Ольховского для рояля на этот
раз его не успокоила, а напротив, наводила на мысль, что написана она в дни
Парижской Коммуны.
Он вышел охладиться на мостик, где были ночь, ветер и рассыпчатые
перспективы городских огней. В растяжках свистело.
В командирском салоне сидел у настольной лампы Колчак и, щурясь от дыма,
зачеркивал и вносил пометки в пятистраничный план. Ольховский вошел, кинул
плащ, выколупнул из пачки сигарету желтым от никотина ногтем.
Сосредоточенно, иногда сам себе кивая и делая паузы, стал говорить:
- Делается это примерно так.
Первое. Все всегда чем-нибудь недовольны. Главное в начальный период
смены власти - объединить всех в попутчики. Сыграть на учете интересов всех.
Чистый и полный популизм. Всем обещается все - вплоть до пресловутого и
анекдотического "Каждой женщине - по мужчине, каждому мужчине - по бутылке
водки". Народ должен получить все, но ни у кого ничего не будет отбираться -
все дело лишь в том, чтобы правильно и справедливо все организовать.
Повысить зарплаты и пенсии до мирового уровня, увеличить вложения в
медицину и образование, полностью освободить от налогов малоимущие три
четверти населения, создать новые рабочие места.
Но ни в коем случае не ущемлять интересы и уж тем более не
экспроприировать олигархов, магнатов и прочих нуворишей - потому что это
наиболее предприимчивая и энергичная часть населения, организаторы
экономики. Мы не будем забирать у них ни копейки, не будем даже пытаться
давить на них, чтобы они вернули свои деньги из западных банков в Россию. Мы
создадим такие экономические условия, чтобы вкладывать деньги в наши
предприятия и банки было выгоднее. Чтобы весь ум, предприимчивость и энергия
бизнесменов и финансистов были направлены на то, чтоб деньги крутились
здесь. И тогда лучше будет всем.
Мы не будем национализировать запасы сырья и энергоресурсы, потому что
конкретный хозяин всегда лучше организует дело, чем наемный госчиновник.
Пусть качают, пусть вывозят и продают. Мы лишь наладим честный и четкий учет
и контроль, чтобы законные налоги не воровались в свой карман мимо
государственного, то есть народного. Мы вообще ничего не будем
национализировать и отбирать у новых хозяев: однажды уже попробовали, ничего
хорошего не вышло.
Снижение налогов в результате увеличит сумму их сбора в бюджет. Этого
достаточно. Так и делается в нормальных странах, оттого они и богаты.
Мы резко увеличим зарплату госслужащим: тогда они перестанут брать
взятки, без которых сегодня обречены нищенствовать. Уже это повысит
эффективность экономики и отдачу средств в госбюджет. Заплати сам
справедливую долю - иначе у тебя украдут больше. Скупой плачет дважды,
трижды и четырежды.
Мы не будем вводить террор и расстреливать бандитов, потому что в
основном бандиты - это энергичные и храбрые молодые люди, которые просто не
могут нормальным путем заработать себе на человеческую жизнь. И, накопив
сколько-то серьезные деньги, они всячески стараются сохранить и легализовать
их, то есть вложить в дело - фактически в экономику страны, в развитие
хозяйства. Мы лишь изменим структуру экономики так, чтобы зарабатывать
деньги полезными и честными путями было выгоднее, чем совершать
преступления. Как справедливо замечено, "преступление не оправдывается". То,
что сейчас является "бандитской элитой", должно войти со своими деньгами в
нормальную экономику - они сами этого хотят, и государственной мудростью
будет всячески реализовать это их желание. Что же касается отморозков и
рядовых боевиков - за пару тысяч долларов в месяц на брата из них
формируются (и только на принципах полной добровольности) элитные воинские
части, своего роде Иностранный легион, способный решать любые боевые задачи.
Они умеют и любят подраться? - что ж, у нас, к сожалению, пока есть с кем
драться, на границах много где дымится, и кто знает, где будет еще.
Армия получает все! Содержать армию в такой нищете и унижении -
преступление перед страной и народом. Армии платятся все долги в первую
очередь. Зарплаты повышаются до мирового уровня. Армия - гарантия жизни
страны. Офицер после трех лет службы имеет право уволиться в любой момент, и
ему начисляется пенсия - пусть сравнительно небольшая за краткий срок
выслуги. И только контрактная система профессионалов-добровольцев. Повышение
боеспособности при снижении численности. В результате дешевле обойдется -
содержать надо меньше солдат, а не желающие служить будут работать на
экономику и тем самым вносить средства на содержание тех, кто служит. Но все
генеральские должности и льготы сохраняются - опыт и квалификацию высшей
офицерской элиты надо использовать и беречь, это разумно - и не так уж
дорого.
Зарплата и все льготы милиции повышаются также, нищета оскорбляет и
развращает несчастных ментов, ежедневно рискующих жизнью и разгребающих всю
грязь общества.
Мы очень, мы сказочно богаты, мы просто бездарно и бессмысленно сами у
себя разворовываем все, что имеем. И мы ничего не добьемся репрессиями - это
проверено историей: даже животных дрессируют вырабатыванием положительных
рефлексов - поощрением, а не кнутом.
И свободная пресса - гарантия нашей честности и отчетности перед народом.
Свобода слова и печати - священна! Давление на прессу - подсудно!
Деньги на науку - обязательно! Престиж российской школы - восстановить!
И мы обнародуем четырехлетний план (пятилетка скомпрометирована в
исторической памяти) подъема экономики - с конкретными цифрами и сроками, с
подъемом производства и доходов населения, с графиком погашения
государственного долга труженикам и расписанием поэтапного пуска новых
производств.
И все - за нас! И пусть хоть одна сволочь вякнет, что что-то плохо или не
так. Конечно, всегда найдется кучка врожденных скептиков и оппозиционеров,
которые в любом коньяке вынюхивают клопов. И какие-нибудь умники начнут
считать цифры и пищать про изъяны. Но от этих бездельников-говорунов все
давно устали до ненависти. Людям нужна надежда, подкрепленная конкретными
планами. А наши планы отвечают чаяниям всех слоев населения!
И тогда на первые месяцы у нас есть хороший "кредит доверия", и можно
заниматься делами. А дела такие.
Второе. Без всякой помпы и рекламы мы резко повышаем зарплаты
госбезопасности, спецслужбам.
И без всякой публичной огласки говорим им: хватит, ребята, вешать на вас
всех собак. Все, что было плохого - делалось по приказу сверху, за репрессии
и перегибы отвечают те, кто отдавал приказы, а не те, кто честно и в
собачьих условиях их выполнял. Вас прижали, ошельмовали, урезали права под
самый корень - вот теперь все могут полюбоваться, какой беспредел получился.
Оклады, штаты, помещения, техника - даются как родным. Госбезопасность -
главная и единственная опора власти, без вас ничего невозможно сделать. Эти
ребята должны быть всецело на стороне власти.
Третье. Военные обеспечиваются жильем - поголовно и качественно. Офицер
получает приличную квартиру в день прибытия на место службы. Обязать строить
муниципалитеты, Управление исправительно-трудовых учреждений, перекинуть
средства из статей на перевооружение, откуда угодно: это задача головная.
Новое, повышенное денежное довольствие - выплачивать без единого часа
задержки, материальное положение личного состава обеспечивается всем военным
бюджетом! На остальные военные нужды - то, что останется, плевать. Кормить
солдат - от пуза, а не помоями! Десятидневный отпуск за службу - каждому!
Увольнений не лишать! Наряды за счет сна - не допускать! Чтобы - в огонь и в
воду.
Четвертое. Точно так же обеспечивается всем и привлекается на нашу
сторону милиция. Чтоб как сыр в масле катались. Выявленным предателям и
особо злостным взяточникам - делать жесткие внушения, но не репрессировать
никак. Страха в людях быть не должно - должны быть благодарность, понимание,
чувство обязанности по отношению к новой власти, сознание справедливости
происходящего. Преданность!
И пятое. В это же время проходят показательные кампании по улучшению
положения беднейших слоев. Квартиры и премии учителям и врачам - с
освещением в прессе. Открытие бесплатных аптек для пенсионеров, завоз
современной аппаратуры в больницы, новый летний детский лагерь на Черном
море, новые расценки на каких-то отдельных шахтах. То есть - полное
впечатление начинающегося подъема.
Народ - наш, наш, наш!
На все это можно отпустить от силы полгода. Потому что реальное
экономическое положение будет ухудшаться. Казна в глубоком минусе. Но
полгода это можно прикрывать дутыми цифрами и ссылками на планы, которые
якобы воплощаются в жизнь.
При нехватке денег - строить любые пирамиды, вырывать где угодно любые
кредиты на любых условиях, соглашаться на все и закладывать хоть кости своих
бабушек: но чтобы на полгода хватило.
А вот когда подкормленные силовые ведомства стоят за тебя, а спецслужбы
бдят и докладывают, а народ полагает, что положение выправляется, а
чиновники и спекулянты воруют сладко в успокоении, что все по-прежнему, -
вот тогда можно приниматься за дело. Отвлекающая кампания мимикрии и
дезинформации окончена, господа, она свое дело уже сделала.
Мы переходим к реальному исправлению положения!
В одночасье вводим закон о новом режиме выезда за границу. Об его
подготовке до момента задействования не знает ни один лишний человек - лишь
несколько посвященных, которые готовили. Они под строжайшей подпиской сидят
в местной командировке на Лубянке. За любую утечку информации коллективно
отвечают головой. О, закон может иметь форму инструкции, подзаконного акта,
временной чрезвычайной меры в связи с особыми обстоятельствами - так,
ерунда, мелочь, служебный параграф на несколько дней. Либо это связано с
крупным хищением драгкамней из Гохрана, либо еще что. Загранпасперта сменим
на новый образец - и все, граждане. А на выезде - погранцы, а с них взятки
гладки, у них приказ: граница на замке. Пока дума и магнаты прочухаются и
начнут принимать меры к преодолению запрета - время их будет упущено.
Конечно, сегодня перекрыть российские границы крайне сложно, но за полгода
многое можно сделать. Временно, очень временно ездят только дипломаты и
шофера-дальнобойщики, оставляя дома семьи в заложники. Убытки мы переживем.
Второе. И тут же мы начинаем показательные процессы и вытрясаем из
богатых все, вплоть до фарфоровых зубов. Любыми средствами. Подвал,
конвейер, арест семьи - средства известны. И фамилии известны, и грехи
известны - да госбезопасности нужна одна ночь, чтобы взять сотни главворов
страны. И все, что они перегнали в хлебные и теплые страны, они возвращают
сами как миленькие. А это - не менее ста или даже двухсот миллиардов
долларов. Эти деньги решают проблемы страны! И девяносто пять процентов
населения, озверелые от многолетнего обворовывания и унижения, поддерживают
нас от всей души.
Третье. И вот тогда мы национализируем средства массовой информации -
одновременно повышая зарплату журналистам, гарантируя им их места и
громогласно клянясь, что цензуры не будет. И приставляем охрану к самым
заметным, гарантируя безопасность при "разгребании грязи" - и они с
восторгом копают на своих бывших хозяев, чего не могли позволить себе
раньше. Наступает час журналистов, они счастливы! Можно все, кроме открытой
порнографии. Правда, покусившиеся на действия главы государства и
правительства вылетают в черный список или с ними происходят несчастные
случаи. А цензура - будет позднее.
Четвертое. И вот тогда мы вводим чрезвычайный закон о борьбе с
бандитизмом, каковой ликвидируется быстро и беспощадно. Подвал, признание,
расстрел. И народ на нашей стороне. Утомился потому что от братков. А любой
бизнесмен, чуть что, тоже может проходить по закону о бандитизме, поскольку
криминализация бизнеса всеобщая.
Пятое. Сажаем фашистов всех мастей и запрещаем их партии. Население,
опять же, нас приветствует.
Шестое. Все это время (недолго, кстати) дума, конечно, отчаянно шумит,
потрясая правами и конституцией. Через прессу вываливается весь компромат из
сейфов - на все политические партии. Обнародуются их связи с криминалитетом
и олигархией, на деньги которых они жрут. Показывается по телевидению, как
они жрут - все эти коттеджи, санатории, джакузи с массажистками, конюшни,
машины, недвижимость за рубежом - у кого она есть. И все это - на деньги,
украденные у народа! Вво
...Закладка в соц.сетях
