Жанр: Драма
Закон
...- скомандовал он.
Мариетта не шелохнулась, не произнесла ни слова. Только по-прежнему не
спускала с него тяжелого взгляда. Хоть бы испугалась, так нет! Бриганте
любил вот таких неукротимых.
Он приблизился к ней еще на два-три шага и со всего размаха ударил ее
по щеке, сначала по левой, потом по правой. Это было его традиционным
вступлением. Если норовистой девке поначалу не надавать пощечин, с ней
потом не управишься.
Мариетта не шелохнулась, только моргнула, когда он бил ее по лицу, но
глаз не опустила. Он повторил:
- Ложись!
Мариетта оторвала себя от стены, сделала шаг вперед. Бриганте опешил.
Неужели ляжет? Этого он от нее никак не ожидал.
А она шагнула ближе и остановилась перед ним.
- Вот твой окулировочный нож, - проговорила она.
Бриганте так ничего и не успел понять. Девушка в мгновение ока
выхватила из кармана зажатый в кулаке нераскрытый нож и кончиком петушиной
шпоры раз-другой прочертила крест-накрест его щеку. Потом отступила на два
шага и снова прижалась к стене.
Бриганте провел по лицу ладонью, сразу заалевшей от крови. И в ту же
минуту он услышал сухое щелканье. Мариетта открыла крепко зажатый в кулаке
нож. Бриганте успел увидеть лезвие, наточенное, как бритва, а на обратной
стороне шпенька (которым приподымают кору после надсечки) красное пятно,
собственную свою кровь. Он быстро попятился к двери.
А Мариетта не торопясь шла на него, не выпуская из рук ножа. Она
смотрела, как он нашаривает дверь, и все наступала на него мелкими
шажками, наклонив голову, словно готовясь перейти в наступление, глядя
исподлобья на непрошеного гостя, держа перед грудью обе руки, как держит
их, защищая себя от ударов, боксер, и нацелившись кончиком ножа прямо в
глотку Бриганте.
А он быстро повернулся и выскочил из сарайчика. Мариетта, не мешкая ни
минуты, заперла за ним дверь и повернула в замке ключ. Потом подошла к
окошку. Опустившись на колени у ручья, Бриганте промывал свои раны. Когда
он поднялся с земли, она увидела на его щеке нанесенные ее рукой две
четкие полоски, сходящиеся под прямым углом, как раз такой глубины, чтобы
исчезнуть только вместе с самим Маттео Бриганте.
Отойдя от окошка, Мариетта еще раз проверила дверь. Косяки трухлявые,
петли ржавые, в щелки между разошедшимися досками видно небо: стоит нажать
покрепче, ударить чем-нибудь, ну хотя бы вон теми вилами, что валяются
рядом, и дверь разлетится в щепы. Она снова схватила нож, который положила
было на стол. На глинобитном полу красиво и ярко алела еще не высохшая
кровь, накапавшая со щеки Маттео Бриганте. Тут только она заметила, что на
спинке стула висит зеленовато-синий пиджак из альпага.
Размышлять долго она не стала. На agito con la stessa rapidita che il
pensiero. Действовала с той же быстротой, как и думала. Вытащила из-под
мешков бумажник из рыжей кожи с золотыми инициалами, вытащила из
внутреннего кармана пиджака бумажник черной кожи и поменяла их местами:
рыжий засунула в карман пиджака, а черный - под мешки. Потом вернулась к
окошку и стала ждать.
Бриганте приплелся к сарайчику и встал под окошком. Мариетта держалась
чуть поодаль от окна. С минуту они молча глядели друг на друга. Крест,
шедший через всю щеку, уже почти не кровоточил. Только между краями раны
медленно вздувались алые пузырьки.
- Чтобы тебя черти взяли! - чертыхнулся Бриганте. - Ты меня на всю
жизнь отметила.
В глазах ее зажегся огонек, скорее всего, веселого любопытства.
- Я до тебя еще доберусь, - пообещал он.
- А ведь это твой окулировочный нож, - пояснила она, - твой, с маркой
"Два быка"...
- Свинья чертова, - снова чертыхнулся он. - Впервые такую шлюху вижу.
- Я нож себе оставила, может, еще пригодится, - проговорила она.
- Впусти меня, - попросил он, - мне нужно пиджак взять.
Она подняла нож, угрожающе нацелилась ему прямо в глаз.
- Попробуй войди, - ответила она, - сразу нож в глотку получишь.
- От тебя всего ждать можно, - сказал он.
Теперь, как Мариетта в начале их встречи, Бриганте смотрел на нее
исподлобья.
- Что ж, входи, тогда увидишь, - пообещала она.
- Да я тебя не трону, - просил он. - Дай только я войду пиджак взять.
- Попробуй войди!
- Да чем ты рискуешь-то? Я же безоружный...
Он вывернул наружу карманы брюк.
- Смотри, пустые. Это я тебя бояться должен.
- И хорошо делаешь, - подтвердила она.
Они в молчании уставились друг на друга.
- Лучше бы нам с тобой друзьями стать, - начал он.
- Вытри-ка щеку... - посоветовала она.
Несколько пузырьков крови проступили между краями раны и тоненькой
струйкой стекали по щеке. Бриганте вытер щеку носовым платком, он уже
несколько раз прополаскивал его в ручье.
- Послушай-ка... - проговорил он.
В голосе его опять прозвучали жесткие нотки.
- Ты меня отметила, потрудись расплатиться. Одним только способом ты
можешь на мое прощение рассчитывать. Пусти меня и ложись...
Она еле слышно рассмеялась.
- Открой дверь!
- Я сейчас тебе твой пиджак отдам.
Она сняла пиджак со спинки стула и приблизилась к окошку. В одной руке
она держала пиджак, в другой - открытый окулировочный нож.
- Сейчас тебе пиджак отдам, - повторила она. - Только смотри, не балуй!
Если просунешь руку, ножом ударю.
Она протянула ему пиджак из окошка, и он молча взял его, даже не
попытавшись схватить ее за руку.
- Слава богу понял, - проговорила она.
Он надел пиджак.
- А если бы ты только захотела... - начал он. - В жизни такой шлюхи еще
не встречал, - добавил он размягченно. Голос его теперь звучал почти
нежно.
- Да мы с тобой вдвоем... Уедем вместе на Север. Такая девка, как ты...
Весь мир будет у наших ног. Я ведь богатый, знаешь? Чего мы только с тобой
не наделаем, а?..
Она беззвучно рассмеялась. А потом спокойно захлопнула окошко и
деревянные ставни, открывавшиеся изнутри.
Бриганте несколько раз негромко стукнул в деревянную ставню.
- Я ведь богатый, слышишь, Мариетта? Очень богатый...
Ответа не последовало. Бриганте поплелся домой.
Этим утром дон Чезаре пошел в низину поохотиться на водяных курочек.
Шагал он долго, крупным бесшумным шагом, а за ним с ягдташем семенил,
обливаясь потом, Тонио.
Когда из камышей подымалась птица, он бил ее наугад, небрежно вскидывая
ружье в воздух, вернее, делал еле заметное движение, дуло описывало
кривую, застывало на миг, смертоносный свинец со свистом рвал воздух,
казалось, не потому, что в патроне взрывается порох, а потому, что
выбросило его это четкое, резкое, точное движение предельного изящества, и
рассекает он воздух, как бы повинуясь скорее воле самого дона Чезаре, чем
законам баллистики, сражает тяжелую птицу, а она еще продолжает с минуту
по инерции лететь вперед, но клонится все ниже к камышам, еще бьет
крыльями, но все неувереннее, все более вяло, и опять-таки кажется, что
сразил ее не бешеный полет свинца, а воля дона Чезаре, материализовавшаяся
в этом резком движении руки, вскинувшей ружье, что его рука вцепилась
добыче прямо в шею, где так мягок пух, подсекла широко распахнутые крылья
и душит ее, душит, пригибая к топкой низине.
Когда дон Чезаре подстрелил четвертую водяную курочку, он, нажимая на
курок, вдруг почувствовал, что у него онемела рука. В последние годы с ним
такое бывало, нередко бывало. Сам он приписывал это явление своей манере
стрелять не целясь, четким, сухим, решительным и на диво изящным движением
вскидывая ружье, но постепенно, с годами в самом этом изяществе появилось
что-то, пожалуй, преувеличенное, чрезмерное, четкость сменилась резкостью
движений, что отдавалось в мускулах предплечья. Рука, плечо, а иногда и
бедро надолго, на несколько часов, немели; в этих случаях Эльвира ставила
ему горячие припарки. А старуха Джулия в твердом убеждении, что раз
онемело, значит, тут повинен дурной глаз и надо против сглаза бороться,
притаскивала в миске воду с оливковым маслом.
- Глаз, глаз ищите, дон Чезаре.
И она произносила заклинания, имеющие целью вызвать на поверхность воды
дурной глаз, будь то один, будь то хоть целый десяток. Дон Чезаре не верил
ни в сглаз, ни в заклинания, хотя не раз говаривал, что, по его мнению,
колдовство не столь безрассудно, как, скажем, религия и медицина. Поэтому
он и смотрел в воду с маслом, налитые в миску, пока не обнаруживал нечто
действительно напоминавшее глаз, отчасти чтобы порадовать Джулию, отчасти
из уважения к древнему городу Урия, где широко практиковался этот обычай,
а еще и потому, что, не будь он неверующим из принципа, он скорее бы уж
признал эти суеверия, чем суеверия религии или политики, коль скоро они
восходили еще к традициям древней территории Урии, чьим последним сеньором
был он, дон Чезаре. К вечеру или следующему утру от вчерашнего недомогания
не оставалось и следа; рука, плечо действовали, как и раньше, и он
становился все тем же могучим старцем, самым удачливым, самым элегантным
из всех охотников их края.
К полудню он добрался до дома с колоннами (как раз в то самое время,
когда Франческо Бриганте и донна Лукреция в пещере на мысе Манакоре,
неподалеку от трабукко, заговорили о своей любви). После сиесты он
спустился в большую нижнюю залу и уселся в неаполитанское кресло XVIII
века с затейливыми золочеными деревянными подлокотниками, вырезанными в
форме китайских уродцев; на плечо и на бедро ему поставили горячие
припарки, а сам он накинул на себя темно-синий шелковый халат (из кармашка
кокетливо выглядывал уголок шелкового белоснежного платка), вокруг него
стояли кружком все три женщины: старуха Джулия, Мария, жена Тонио, и
Эльвира, сестра Марии, наложница дона Чезаре. Тут в открытую дверь
постучались - вошел агроном.
Мария живо бросилась к нему, желая помешать ему вступить в беседу с
хозяином дома.
- Я пришел узнать, остался ли наш договор насчет Мариетты в силе, -
начал агроном.
- Конечно, остался, - ответила Мария.
Старуха Джулия приблизилась к ним.
- Это вы что, насчет моей дочки, а? - спросила она.
Он стоял перед этими двумя женщинами, с нежным румянцем на щеках -
настоящий северянин, - и во всех его повадках чувствовалась какая-то
наигранная развязность, на лице застыло странно-противоречивое выражение
растерянности и самоуверенности, весьма характерное для агрономов,
которые, понятно, гораздо лучше разбираются в сложной науке земледелия,
нежели крестьяне, но при всем при том агроном знает, что крестьяне зорко
следят за ним, радуются любой его промашке, любому ложному шагу - словом,
готовы придраться к первому же пустяку, чтобы поставить под вопрос всю их
агротехническую премудрость. Поэтому агрономы чувствуют себя скованными по
рукам и ногам даже тогда, когда речь идет не о земледелии.
- Я пришел узнать, остается ли наш договор в силе, - повторил он свой
вопрос.
- Мы согласны, - ответила старуха Джулия, - только на тех же условиях.
- Тогда она может начать работу сегодня же вечером. Давайте я отвезу ее
вещи на машине.
- Сегодня она... - протянула Джулия.
- Она к тетке поехала, - подхватила Мария. - В Фоджу...
- Ее тетка, та, что в Фодже, заболела, - добавила Джулия.
- Ну ладно, это неважно, - сказал агроном. - Начнет с завтрашнего дня.
Я заеду за ней к вечеру.
- Она завтра к вечеру вряд ли еще вернется... - заметила Джулия.
- Потому что у нас тетка больна, - подхватила Мария.
Тут к ним подошла и Эльвира.
- По-моему, будет лучше, если Мариетта начнет у вас работать со
следующего понедельника, - проговорила она.
Раздался голос дона Чезаре, легко покрывший все остальные голоса.
- Иди сюда ко мне и сядь! - крикнул он.
Женщины замолчали. Агроном вопросительно поглядел на Марию.
- Он с вами поговорить хочет, - пояснила та.
- Я же тебе сказал, иди сюда, сядь ко мне, - повторил дон Чезаре.
- Дон Чезаре хочет с вами поговорить, - живо вмешалась Эльвира.
Агроном не спеша подошел к креслу. Он терпеть не мог этой манеры
богатых землевладельцев Юга обращаться на "ты" к молодым чиновникам, как
будто они были его личными слугами.
Дон Чезаре показал на скамейку, стоявшую напротив кресла.
- Садись сюда, - сказал он.
Ломбардец сел. Женщины тоже подошли поближе.
- А вы, женщины, - скомандовал дон Чезаре, - оставьте нас одних.
Мария и Джулия бросились в дальний угол зала, к камину.
- И ты тоже, - обратился дон Чезаре к Эльвире.
Эльвира присоединилась к матери и сестре.
- Сколько тебе лет? - спросил дон Чезаре.
- Двадцать восемь, - ответил ломбардец.
- Неужели ты не понимаешь, что они все это нарочно подстроили, чтобы
заставить тебя жениться на Мариетте?
- Мне уже об этом говорили.
- Ты нашего Юга не знаешь, - продолжал дон Чезаре. - Пропадешь как
миленький.
- Ну, это мы еще посмотрим.
- Почему бы тебе не жениться?
- Я же не сказал, что я против.
- Деньги у тебя есть?
- Только жалованье.
- Ведь не государство же раскошелилось и построило тебе дворец для
твоих коз.
- Я получил небольшое наследство. И все его ухлопал на хозяйственные
постройки.
- Ты веришь в это дело?
- Я люблю свою работу.
- Ты мог бы жениться на дочке какого-нибудь землевладельца.
- Я об этом не думал.
- Сыновья наших землевладельцев ни на что иное не способны, как идти в
адвокаты да в депутаты. Вот он, наш Юг. А агроном может оказать немалую
услугу землевладельцу. Думаю, что дон Оттавио согласился бы отдать за тебя
свою дочку. Хочешь, посватаю?
- Я за приданым не гонюсь, - ответил агроном.
Дон Чезаре приглядывался к своему собеседнику: выпуклый лоб, румянец,
как и у всех там у них на Севере, упрямый и ребячливый вид юнца,
окончившего высшее учебное заведение.
- Здесь у нас еще в V веке до рождества Христова уже были агрономы, -
начал дон Чезаре. - На козьих холмах по ту сторону озера уже тогда имелись
ирригационные сооружения...
- Не понимаю, при чем тут это, - ответил агроном.
А дон Чезаре думал: "Просто крестьянин, решивший, что его крестьянских
знаний достаточно для того, чтобы получить у нас права гражданства. Для
того чтобы быть "принятым" у нас, у самых старых горожан во всем мире,
надо уметь жить". Но тут же мелькнула другая мысль: "Наше умение жить уже
давным-давно безнадежно погрязло в трясине и в песках дюн, потонуло
одновременно с благородным городом Урия, и остались от него одни только
суеверия". Ему расхотелось унижать юнца.
- Что ж, ты прав, - сказал он.
- Вы не хотите, чтобы Мариетта пошла ко мне в услужение? - напористо
спросил агроном.
- Она вольна поступать, как сама захочет.
- Если кто и может быть против, так это только ее мать. А не вы,
надеюсь?
- Что ты об этом знаешь?.. - проговорил дон Чезаре.
- Если не ошибаюсь, право первой ночи отменено!
"Вот-то действительно дурак ломбардский", - подумал дон Чезаре.
- Значит, ты хочешь на ней жениться? - спросил он вслух.
- Это касается только нас двоих, ее и меня, ну, на худой конец, еще и
ее матери.
- Понятно, - протянул дон Чезаре. - Предпочитаешь иметь ее, не связывая
себя узами брака. Но если тебя заставят вести ее к алтарю, придется тебе
все-таки подчиниться.
- Это уж мое дело, - отрезал агроном.
Он поднялся.
- Думаю, наш разговор окончен.
- Садись, - приказал дон Чезаре.
- Мне лично больше с вами разговаривать не о чем, - уперся ломбардец.
Но все-таки сел.
А дон Чезаре думал, что, когда ему приходило желание лишить
девственности какую-нибудь из своих служанок, он ее брал, никому и в
голову не приходило возражать. Если же он уступит Мариетту ломбардцу, его
люди наверняка сочтут, что он в полном своем праве потребовать, чтобы
сначала она провела с ним ночь или столько ночей, сколько ему
заблагорассудится. А затем его женщины обвинят чужеземца, что это он, мол,
лишил девицу невинности (как произошло это со святой Урсулой Урийской). Но
коль скоро сам он был uomo di cultura, человеком высокой культуры, он
подумал также и обо всех исторических, социологических, биологических,
психоаналитических аспектах, которыми можно было бы объяснить культ
девственности и одновременно желание ее похитить, что превращается прямо в
какую-то манию у них на Юге. Что сам он лично этого предрассудка не
разделяет. Что вовсе он не требовал, чтобы все без исключения девственницы
его дома проходили через его постель. Что брал он женщину или девушку,
если она приходилась ему по вкусу, в расчете только на собственное свое
удовольствие, не гоняясь обязательно за девственностью как таковой. Что
было бы слишком долго да и бесполезно растолковывать агроному,
проникнутому сознанием своего двойного превосходства - как
дипломированного специалиста и как уроженца Северной Италии, - неписаную,
но четко сформулированную юрисдикцию Юга, классического края юристов. Что
этот демократически настроенный чиновник преисполнится искренним
негодованием, узнав, что на Юге еще полностью в ходу своя благородная
феодальная юрисдикция, признаваемая молча, но безоговорочно. Однако каковы
бы ни были вкусы дона Чезаре, каково бы ни было его мнение относительно
девственности, он решил в данном случае, в случае с Мариеттой,
воспользоваться своими привилегиями.
Ломбардец, сидя напротив старика, не спеша обдумывающего свои думы,
нетерпеливо ерзал на скамье.
- О чем вы хотели со мной поговорить? - наконец не выдержал он.
А дон Чеэаре думал о том, что именно нынче утром во время охоты, как
раз перед тем, как у него онемела рука, он принял решение не уступать
никому девственности Мариетты. Бродя среди камышей, выслеживая водяных
курочек, он перебрал в памяти все события минувшей ночи. Мариетта,
присевшая у его ног на низенькой деревянной скамеечке, поглядывающая из-за
его колен, следившая за маневрами матери и сестер, потом ее пение в кустах
возле дома; и тут он вдруг понял, что решение уже принято.
Мне не о чем с тобой говорить, - произнес он.
- Но вы же сами просили меня сесть.
- Мариетта не хочет идти к тебе работать.
- А мать ее сказала, что хочет.
- Спроси у самой Мариетты.
- А где она?
- Вот этого-то никто и не знает, - ответил дон Чезаре.
Крупно шагая, агроном удалился, проклиная вполголоса несчастную свою
судьбу, забросившую его в этот край, на Юг Италии, где приходится жить
среди диких крестьян и еще более диких землевладельцев.
- Эльвира! - крикнул дон Чезаре.
Эльвира подошла к креслу.
- Перемени припарки.
Эльвира бросилась к камину, где на треноге, под которой тлел древесный
уголь, кипела вода.
Джулия и Мария подобрались к креслу. Вошел Тонио и встал в уголке,
зорко следя за тем, чтобы женщины по всем правилам ухаживали за хозяином.
За ним ворвались ребятишки Марии и Тонио и молча выстроились кружком
вокруг кресла. Дону Чезаре показалось было, что мышцы бедра тоже онемели,
но он промолчал. На ногу и плечо положили новые припарки.
- Эльвира, - начал дон Чезаре, - с нынешнего вечера ты будешь спать в
комнате Джулии.
Во все времена именно такими словами давалась в доме с колоннами
отставка очередной наложнице. Эльвира побледнела. Она уже давно понимала,
что это должно произойти со дня на день. Что рано или поздно ее низведут
до ранга простой служанки, как ее мать, старуху Джулию.
- У меня в комнате и без того тесно, - запротестовала Джулия.
- Эльвира может спать в постели Мариетты.
- Мариетта же вернется!
- Никуда Мариетта и не уезжала, - сказал дон Чезаре. - Просто не хочет
показываться вам на глаза, потому что вы ее запугали. Когда увидите ее,
скажите, чтобы она пришла ко мне поговорить.
Он поднялся с глубокого неаполитанского кресла, опираясь о подлокотники
в виде китайских уродцев. Теперь уже онемела и нога.
- Палку! - скомандовал он.
Тонио бросился за палкой. Дон Чезаре ждал, тяжело опершись о
подлокотники в виде китайских уродцев, и так смотрел на женщин, что у них
не хватало духу с ним заговорить.
- Пойду работать, - объявил он, - и чтобы никто не смел меня
беспокоить.
Опираясь на палку, он направился к дальней двери, и еще долго Тонио и
женщины слышали шум его шагов и стук палки сначала в коридоре, потом по
ступенькам лестницы, потом в залах, отведенных под коллекции древностей.
Маттео Бриганте направился в Порто-Манакоре, пробираясь по узеньким
дорожкам, пролегавшим между высокими стенками, ограждавшими апельсиновые и
лимонные плантации.
Его заклеймили. Он размышлял об этом совершенно новом для него факте -
его заклеймили, его! - еще час назад столь невероятном факте, что он
никогда не допускал такой нелепой возможности, мысли не допускал, что
подобное может случиться именно с ним, и, когда это приключилось с ним,
всего какой-нибудь час назад, от руки Мариетты, воспользовавшейся его
собственным окулировочным ножом с маркой "Два быка", он даже не мог
осознать сразу все последствия этого происшествия, оставившего после себя
неизгладимый шрам на его щеке, не простой шрам, а крест.
Конечно, мало кто посмеет лезть к нему с вопросами, даже намеком не
решатся дать понять, что они, мол, сразу заметили клеймо. Но кое-кто
все-таки осмелится. Как, например, поведут себя в этих обстоятельствах его
вчерашние партнеры, о которыми он играл в "закон"? Ни Тонио, ни
Американец, конечно, не осмелятся, но Австралиец, тот наверняка спросит,
ясно, не для того, чтобы ему досадить, спросит почтительно, но наверняка
спросит. Пиццаччо тоже спросит, но в обычной его манере, предлагая свою
помощь: "Если у тебя какие неприятности, помни, что я здесь", "Если кого
нужно убрать и если тебе это почему-либо не с руки, давай уберу я". Но в
душе-то будет, конечно, рад. А Австралийцу Бриганте ответит: "Тот, кто это
сделал, уже мертв". Нет, ответ неудачный и, Главное, никого не обманет. Да
нет, ответ удачный, он сразу отшибет у всех прочих охоту лезть со своими
вопросами. Ну а на Пиццаччо достаточно будет взглянуть, и он проглотит
язык.
А что, если спросит дон Руджеро, да еще засмеется при этом:
- Как это ты, петух, допустил, чтобы тебе физиономию раскровянили?
Что ему ответить? Так бы его и укокошил, но человек, владеющий таким
состоянием, какого достиг сейчас Бриганте, не убивает так, за здорово
живешь. А если он ответит дону Руджеро, что человек, который сделал это,
уже мертв - каким и следовало бы ему быть, - дон Руджеро расхохочется уже
совсем оскорбительно:
- Ну, это мы еще увидим.
"Человек, который сделал это, человек, заклеймивший Маттео Бриганте..."
Но в том-то и дело, что заклеймила его девчонка и будет еще этим хвастать.
Эта мысль впервые пришла ему в голову, и он круто остановился. Его
заклеймила девственница, которая будет перед всем городом гордиться своим
подвигом. Надо немедленно вернуться на плантацию и попросить Мариетту
держать язык за зубами, потребовать под угрозой смерти, чтобы она не
хвасталась тем, что заклеймила его, умолять ее, тронуть ее сердце,
предложить ей денег, все, что она только захочет. Но воображение
подсказало ему ответ Мариетты - короткий смешок, весело-любопытный блеск
глаз. Она такая же, как он, - несгибаемая.
Итак, весь город, вся их провинция узнает, что клеймо наложила
девственница. И даже при всем своем богатстве, если он решится убить,
чтобы восстановить свою честь, кого, в сущности, убивать? Не девчонку же,
не гуальоне - это чересчур ничтожно, никак не соизмеримо с честью Маттео
Бриганте.
Уехать. Немедленно, прямо сейчас же покинуть Порто-Манакоре; он будет
давать сыну письменные распоряжения относительно их капиталов. С такими
деньгами да его повсюду будут встречать как знатную особу. Нет! Он
заклеймен. Этот неизгладимый крест на щеке не просто обычный шрам, не
почетный рубец дуэлянта, как кое у кого из немецких туристов, наводняющих
южноитальянские портовые города в поисках мальчиков, а позорное клеймо,
совсем такое же, как ухо, которое отсекали мошенникам в какой-то стране,
только он забыл в какой.
Он снова зашагал по направлению к Порто-Манакоре, обдумывая свое
положение и так и этак. Он - Маттео Бриганте - человек, который всегда
жил, стиснув зубы. В тюрьме он, даже глазом не моргнув, сносил побои
надзирателей; никогда не отвечал на подначки других арестантов; на время
отсидки он как бы вынес свою честь за скобки, потому что единственным его
желанием было освободиться досрочно. На флоте, куда он завербовался после
досрочного освобождения из тюрьмы, снова пришлось как бы вынести свою
честь за скобки, пока его не назначили старшим матросом; только тогда он
разрешил себе подраться на дуэли с одним старшим матросом, который цукал
Маттео, когда тот был еще матросом, - вызвал его под каким-то довольно
сомнительным предлогом. А на публику был приготовлен иной мотив дуэли, в
соответствии с кодексом воинской чести, просто смехотворный в глазах
Маттео Бриганте, но он выбрал предлог в духе этого кодекса, что заставило
бы офицеров закрыть глаза на нарушение дисциплины, снисходительно и
благосклонно отнестись к старшему матросу, который пытается сравняться с
ними; зря, конечно, старается, зато побуждение его весьма симпатично, раз
он рисковал своей и чужой жизнью, лишь бы показать всем, что, мол, дорос
до их понимания чести. Но истинная причина (о чем офицеры, конечно, не
знали) точно соответствовала порто-манакорскому кодексу чести: два года
назад этот старший матрос, злоупотребляя привилегией, даваемой ему
званием, навязывать свои закон простому матросу, унизил Бриганте в его
достоинстве сына и любовника, всячески понося перед вс
...Закладка в соц.сетях
