Жанр: Драма
Вся королевская рать
..., подхватив юбку, я двинулся следом.
Подойдя к калитке, где росло мыльное дерево и под ногами лопались
ягоды, Хозяин сказал Сэди:
- Выгони их.
- Крошка рассчитывал здесь поужинать, - сказала Сэди, - Рафинад
собирается отвезти его к восьмичасовому поезду. Вы его сами пригласили.
- Я передумал, - сказал Хозяин. - Всех выгони.
- С великим удовольствием, - ответила Сэди, и, как мне показалось, от
чистого сердца.
Она их выгнала быстро. Выдавливая в окна начинку, приседая на задние
рессоры, автомобиль покатился по гравию, и на землю низошла вечерняя
тишина. Я отправился за дом, где между столбом и дубом висел гамак,
сделанный, как принято в этой части света, из проволоки и клепок. Я снял
пиджак, повесил на столб, сунул в его боковой карман бутылку, чтобы она не
сломала мне бедро, когда я лягу, и забрался в гамак.
На той стороне двора, где росли мирты, по пыльной траве расхаживал
Хозяин. Ну что ж, кому детей родить, тому их и кормить. А я лежал себе в
гамаке. Я лежал, смотрел на сухую серо-зеленую изнанку дубовой листвы и
кое-где замечал на ней ржавые пятна. Этим листьям недолго осталось висеть,
они слетят не от ветра, просто волокна ослабнут, может быть, даже в
разгаре дня, когда воздух ноет от тишины, как ноет дырка в десне, где с
утра еще рос зуб - до визита к дантисту, - или как сердце в груди, когда
ты стоишь на перекрестке, ждешь зеленого света и вдруг вспомнишь все, что
было и могло бы быть, если бы не случилось то, что случилось.
Потом, глядя на листья, я вдруг услышал короткий сухой треск со стороны
сарая. Потом он раздался снова. Потом я понял, что он означает. Это
Рафинад на заднем дворе баловался со своим 9,65-"спешиал". Он ставил
бутылку или консервную банку на столб, поворачивался к столбу спиною и шел
прочь, держа погремушку левой рукой за ствол и не снимая ее с
предохранителя, - шел неторопливо на своих коротеньких ножках, одетых, как
всегда, в синие диагоналевые штаны, болтавшиеся мешком на его висловатом
заду, и последние лучи солнца высвечивали лысину, словно белесый лишайник,
в жестких побегах его волос. Потом он вдруг останавливался, перехватывал
погремушку в правую руку, поворачивался неуклюже, но стремительно, словно
внутри у него спустили пружину, и погремушка грохала, и либо банка слетала
со столба, либо бутылка разбивалась вдребезги. Почти наверняка. Тогда
голова Рафинада дергалась, и, брызгая слюной, он говорил:
- З-з-зар-раза.
Раздавался короткий сухой треск, и наступала тишина. Значит, он попал с
первого раза и тащился назад, чтобы поставить новую. Потом опять
раздавался треск, и опять тишина. Или треск раздавался два раза подряд.
Значит, он промахнулся в первый раз и попал со второго.
Потом я, наверно, задремал и проснулся оттого, что рядом со мной
оказался Хозяин и произнес:
- Пора ужинать.
Мы пошли ужинать.
Мы сели за стол, дед Старк - на одном конце, на другом - Люси. Люси
смахнула со щеки влажную прядь и, как генерал, объезжающий войска, в
последний раз окинула взглядом стол, проверяя, все ли на месте. Да, она
попала в свою стихию. Теперь ей это редко удавалось, но, когда удавалось,
прыти ей было не занимать.
Челюсти работали вокруг стола, Люси наблюдала за их работой. Сама она
почти не ела и только следила, чтобы не оставалась пустой ни одна тарелка,
смотрела, как жуют челюсти, и лицо ее разглаживалось от тихой веры в
счастье, смягчалось, как лицо механика, когда он входит в машинное
отделение и видит слившийся в круг маховик, тяжкое снование поршней,
балетные скачки стальных шатунов по их строгим орбитам, и в электрическом
свете все гудит, поет, сверкает перед ним, словно вечный механизм головы
господней, а корабль отмеривает свои двадцать два узла по стеклянному,
застывшему под звездами морю.
Челюсти жевали, и Люси сидела с блаженным видом человека, выполнившего
свое предназначение.
Едва я успел проглотить последнюю ложку шоколадного мороженого, которую
мне пришлось заталкивать в себя, точно цементный раствор в яму для столба,
как Хозяин, едок столь же мощный, сколь и методичный, дожевал последний
кусок, поднял голову, утер салфеткой подбородок и сказал:
- Так, а теперь Рафинад и мы с Джеком поедем прокатиться по шоссе.
Люси Старк бросила на Хозяина быстрый взгляд, потом отвернулась и
поправила на столе солонку. Сначала вам могло показаться, что это самый
обычный взгляд, каким награждают мужа, когда, отвалившись от ужина, он
объявляет о своем намерении сбегать в город прогуляться. Но потом вы
понимали, что это не так. В нем не было ни вопроса, ни протеста, ни укора,
ни приказа, ни обиды, ни слез - никаких этих
"значит-ты-меня-больше-не-любишь". В нем ничего не было, и именно это было
в нем самое замечательное. Это был подвиг. Всякий акт чистого восприятия -
подвиг, и, если вы не верите мне, проверьте сами.
Дед же поднял глаза на Хозяина и сказал:
- А я-то думал... я думал, ты заночуешь здесь.
И догадаться, что он имел в виду, было гораздо легче. Сын приезжает
домой, и родитель расставляет свои сети. Старику - или старухе - нечего
сказать сыну. Им и надо всего-навсего, чтобы ребенок посидел час-другой в
кресле да лег с ними спать под одной крышей. Это не любовь. Я не
утверждаю, что нет такой вещи, как любовь. Я просто говорю о том, что
отличается от любви, но иногда пользуется ее именем. Вполне может статься,
что без того, о чем я говорю, вообще бы не было никакой любви. Но само по
себе это не любовь. Это в крови человека. Тяга к родной крови - это всем
предопределено. Она и отличает человека от довольной твари. Когда вы
рождаетесь, ваши отец и мать что-то теряют и лезут из кожи вон, чтобы это
вернуть, а это и есть вы. Они знают, что всего им не вернуть, но
постараются вернуть кусок побольше. И возвращение в лоно семьи, с обедом
под кленами, очень похоже на ныряние в бассейн к осьминогам. По крайней
мере так я сказал бы в тот вечер. И вот дед Старк двинул кадыком, поднял
пасмурные старые голубые глаза на Хозяина, который был плотью от плоти
его, хотя вы никогда бы этого не угадали, и закинул сеть. Но сеть
вернулась пустой. По крайней мере без Вилли.
- Нет, - сказал Хозяин, - надо двигаться.
- Я-то думал, - начал старик, но сдался и затих. - Ну, коли дела...
- Какие там дела, - сказал Хозяин. - Так, забава. Я, во всяком случае,
намерен позабавиться. - Он рассмеялся, встал из-за стола, звучно чмокнул
Люси в левую щеку, хлопнул сына по плечу с той неловкостью, с какой все
отцы хлопают сыновей по плечу (словно извиняются за что-то, а впрочем,
всякому, кто хлопнул по плечу Тома, лучше было извиниться, потому что
мальчишка был заносчивый и даже головы не повернул, когда Хозяин его
хлопнул).
Затем Хозяин сказал:
- Вы ложитесь, не ждите нас, - и направился к двери. Мы с Рафинадом
пошли за ним. До сих пор я и не подозревал, что хочу прокатиться. Но
Хозяин редко предупреждал о чем-нибудь заранее. И я достаточно хорошо его
знал, чтобы не удивляться.
Когда я подошел к "кадиллаку", Хозяин уже сидел впереди на своем месте.
Я влез на заднее сиденье, мысленно готовясь к тому, как меня начнет
швырять из стороны в сторону на поворотах. Рафинад заполз к себе под руль,
нажал на стартер и заухал: "Хку-хку-хку", как неясыть ночью на болотах.
Если бы ему хватило времени и слюны, он спросил бы: "Куда?" Но Хозяин не
стал дожидаться. Он сказал:
- В Берденс-Лендинг.
Значит, вот что. Берденс-Лендинг. Мог бы и сам догадаться.
Берденс-Лендинг лежит в ста тридцати милях от Мейзон-Сити, к
юго-западу. Если умножить сто тридцать на два, получится двести шестьдесят
миль. Было часов девять, светили звезды, в низинах стлался туман. Один бог
знает, когда мы ляжем слать и во сколько встанем завтра, чтобы, плотно
позавтракав, ехать назад, в столицу.
Я откинулся на спинку и закрыл глаза. Гравий стучал под крыльями, потом
перестал, машина накренилась, вместе с ней накренился я, и это означало,
что мы снова на шоссе и сейчас дадим ходу.
Мы помчимся по бетону, белеющему под звездами среди перелесков и темных
полей, залитых туманом. В стороне от дороги вдруг возникнет сарай,
торчащий из тумана, как дом из воды, когда река прорывает дамбу. Покажется
у обочины корова, стоящая по колено в тумане, с мокрыми и
перламутрово-белыми от росы рогами, она будет смотреть на черную тень, где
спрятаны мы, а мы будем рваться в пылающий коридор, но он будет убегать от
нас, все так же рассекая тьму перед самым носом. Корова будет стоять по
колено во мгле, смотреть на черную тень и сноп света, а потом на то место,
где была тень и был свет, с тяжелым, смутным кротким равнодушием, с каким
смотрел бы Бог, или Судьба, или я, если бы я стоял по колено во мгле, а
черная тень и слепящий свет проносились мимо меня и таяли среди полей и
перелесков.
Но я не стоял в поле среди мглы, мгла не текла вокруг моих колен, и в
голове моей не тикало ночное безмолвие. Я сидел в машине и ехал в
Берденс-Лендинг, названный так по имени людей, от которых и я получил свое
имя, - в Берденс-Лендинг, где я родился и вырос.
Мы будем ехать среди полей до самого города. Потом вдоль дороги встанут
деревья, а под ними - дома, в которых гаснут окна, потом мы вылетим на
главную улицу с ярко освещенным входом в кино, где жуки врезаются в
лампочки, летят рикошетом на тротуар и хрустят под ногами прохожих. Люди у
пивной проводят взглядом громоздкий черный призрак, один из них плюнет на
бетон и скажет:
- Сволочь, тоже мне шишка на ровном месте. - И ему захочется сидеть в
черной большой машине, большой, как катафалк, и мягкой, как мамина грудь,
дышащей без хрипа на скорости семьдесят пять миль, и катить куда-то в
темноту. Что же, я и катил куда-то. Я катил на родину, в Берденс-Лендинг.
Мы въедем в город по новому приморскому бульвару. Соленый воздух отдает
там рыбным печальным, нежным и чистым запахом отмелей. Мы приедем,
наверно, в полночь, когда три квартала деловой части города погружены в
темноту. За этими кварталами идут маленькие домишки, а за ними, у залива,
- другие дома, обсаженные магнолиями и дубами; их белые стены мерцают в
темноте под деревьями, и зеленые жалюзи на окнах кажутся черными дырами. В
комнатах спят люди, укрывшись только простыней. В одной из этих комнат за
зелеными жалюзи родился я. В одной из них, в ночной рубанке, отороченной
кружевом, спит моя мать; лицо у нее гладкое, как у девушки, и лишь
морщинки в углах глаз и рта, которых все равно не видно в темноте, да
лежащая на простыне хрупкая, сухая рука с крашеными ногтями выдают ее
возраст. Там же спит и Теодор Марел, и тихое аденоидное посапывание льется
из-под его золотистых усов. Но все это законно - мать замужем за Теодором
Марелом, который намного моложе ее, у которого золотистые волосы
курчавятся на круглой голове, как сливочная помадка, и который доводится
мне отчимом. Ладно, он у меня не первый отчим.
А дальше, под своими собственными дубами и магнолиями, стоит дом
Стентонов, запертый и пустой, потому что Анна и Адам давно выросли, живут
в городе и больше не ездят со мной на рыбалку, а сам старик умер. Еще
дальше, где опять начинаются поля, стоит дом судьи Ирвина. Мы не
остановимся, пока туда не приедем. Мы нанесем судье небольшой визит.
- Хозяин, - сказал я.
Он обернулся, и я увидел тяжелые очертания его головы на фоне ярко
освещенного бетона.
- Что ты собираешься ему сказать? - спросил я.
- Этого никогда не знаешь заранее, - ответил он. - Я, может, вообще
ничего не скажу. Черт его знает, может, мне и нечего ему говорить. Я
только хочу на него поглядеть как следует.
- Судью на испуг не возьмешь.
Нет, не возьмешь его на испуг, подумал я, вспоминая прямую спину
человека, который, соскочив с седла, забрасывал поводья на стентоновский
забор и шагал по ракушечной аллее с панамой в руке, - его крючковатый нос,
высокий череп с жесткой темно-рыжей гривой и глаза, желтые, ясные,
твердые, как топазы. Правда, с той поры минуло почти двадцать лет, и спина
у него, наверное, не такая прямая, как раньше (перемена происходит так
медленно, что ее не замечаешь), и глаза, наверное, помутнели, но я не
верил, что судью можно взять на испуг. В чем, в чем, а в этом я мог
поручиться: он не струсит. И если бы я оказался неправ, меня бы это
огорчило.
- Я и не надеюсь взять его на испуг, - сказал Хозяин. - Я просто хочу
поглядеть на него.
- Нет, черт возьми! - выпалил я и сам не заметил, как мои лопатки
оторвались от спинки сиденья. - Ты сошел с ума, если думаешь его запугать.
- Спокойно, Джек, - сказал Хозяин и рассмеялся.
Я не видел его лица. Я видел черную кляксу на фоне освещенного бетона,
и она смеялась.
- Говорят тебе, я просто хочу на него поглядеть, - сказал он.
- Ты выбрал чертовски удобное время и чертовски удобный способ, чтобы
на него глядеть, - сварливо пробурчал я, опускаясь лопатками на то место,
где им и полагалось быть. - Ты что, не мог подождать, пока он приедет в
город?
- Захочешь жениться - ночью не спится, - ответил Хозяин.
- Черт тебя надоумил, - сказал я, - к нему ехать.
- Ага, ты считаешь, что это ниже моего достоинства? - спросил Хозяин.
- Тебе виднее, ты губернатор. Так я слышал.
- Да, я губернатор, Джек, и беда губернаторов в том, что они думают,
будто должны беречь свое достоинство. Но видишь ли, нет на свете стоящего
дела, из-за которого не пришлось бы поступиться достоинством. Можешь ты
назвать мне хоть одно дело, которое ты хотел бы сделать и мог бы сделать,
не уронив своего достоинства? Нет, не так человек устроен.
- Ладно, - сказал я.
- И когда я стану президентом и захочу кого-нибудь увидеть, я сяду и
поеду к нему.
- Ну да, - сказал я, - среди ночи. Но надеюсь, что меня ты оставишь
дома, дашь мне выспаться.
- Черта с два, - сказал он. - Когда я стану президентом, я буду брать
тебя с собой. Я буду держать вас с Рафинадом прямо в Белом доме, чтобы вы
все время были под рукой. Рафинаду я устрою тир в задней комнате, и
республиканцы из конгресса будут расставлять для него консервные банки. А
ты сможешь водить к себе девочек прямо через главный вход, и министр будет
принимать у них пальто и подбирать за ними шпильки. Для этого у нас будет
специальный министр. Он будет зваться Будуар-Секретарь Джека Бердена,
будет помнить все телефоны и отсылать по нужным адресам маленькие розовые
предметы, если кто их забудет. Сложение у Крошки подходящее, я ему сделаю
маленькую операцию, наряжу в шелковые шаровары и тюрбан, дам кривую саблю
из жести, как какому-нибудь великому визирю, и будет он сидеть на пуфе у
твоей двери и называться Будуар-Секретарем. Ну как, тебе это подходит? -
Он перевесился через спинку и хлопнул меня по колену. Ему пришлось далеко
тянуться, потому что от переднего сиденья в "кадиллаке" до моего колена -
расстояние порядочное, хоть я и лежал на лопатках.
- Ты войдешь в историю, - сказал я.
- А то как же. - И он рассмеялся. Он повернулся и стал смотреть на
дорогу, продолжая смеяться.
Мы проехали какой-то городок и остановились на окраине возле
заправочной станции с баром. Рафинад заправил машину и принес нам с
Хозяином по бутылке кока-колы. Мы двинулись дальше.
До самого Берденс-Лендинга Хозяин не произнес ни слова. А там он сказал
только:
- Джек, объясни Рафинаду, как найти дом. Твои ведь дружки тут живут.
Да, тут живут мои дружки. Вернее, жили. Жили Анна и Адам Стентоны - в
белом доме, вместе с вдовым отцом, губернатором. Они были моими друзьями,
Анна и Адам. Адам и я рыбачили и ходили под парусом по всей этой части
Мексиканского залива, и спокойная глазастая худенькая Анна всегда была
рядом и всегда молчала. Адам и я охотились и бродили по всей округе, и
рядом была Анна, тонконогая маленькая девочка, четырьмя годами младше нас.
Мы сидели у камина в доме Стентонов или в нашем доме - играли, читали
книжки, и рядом сидела Анна. А потом Анна уже не Рыла маленькой девочкой.
Она стала большой, и я любил ее так, что жил точно во сне. И во сне этом
мое сердце готово было разорваться, потому что весь мир жил в нем и рвался
наружу, чтобы стать настоящим миром. Но то лето кончилось. Прошли годы, и
не случилось того, что непременно должно было случиться. Анна теперь
старая дева, живет в столице, и если выглядит еще молодо и не носит
уродливых платьев, то смех ее стал ломким, а лицо напряженным, словно она
пытается что-то вспомнить. Что она старается вспомнить? Мне-то стараться
незачем. Я бы мог вспомнить, да не хочу. Если бы род людской ничего не
помнил, он был бы совершенно счастлив. Когда-то я учился истории в
университете, и это, пожалуй, единственное, что я оттуда вынес. Вернее
сказать, думал, что вынес.
Мы поедем по набережной, где все дома смотрят на залив, - там жили все
мои приятели. Анна - без пяти минут старая лева. Адам - знаменитый хирург,
который по-прежнему ласков со мной, но больше не ездит со мной ловить
рыбу. И на самом краю - судья Ирвин, который был другом нашей семьи, брал
меня на охоту, учил стрелять и ездить верхом и читал мне в своем большом
кабинете исторические книги. После ухода Элиса Бердена судья был мне
больше отцом, чем те, кто женился на матери и жил в доме Элиса Бердена. И
судья был человеком.
И вот я сказал Рафинаду, как проехать по городу на набережную, где
живут или жили все мои дружки. Все огни в городе были погашены, кроме
лампочек на телефонных столбах, и стены домов на набережной белели среди
магнолий и дубов, как кости.
Вы проезжаете ночью по городу, где жили когда-то, и надеетесь встретить
себя самого в коротких штанишках, одного на перекрестке под фонарями, где
жуки стучат по жестяным рефлекторам и, оглушенные, сыплются на мостовую.
Вы надеетесь встретить на улице мальчика в этот поздний час и собираетесь
сказать ему, чтобы он поскорее отправлялся спать, если не хочет, чтобы ему
влетело. А может быть, вы дома, в кровати, спите и не видите снов, и все,
что как будто бы случилось с вами, на самом деле не случилось. Но кто же
тогда, черт побери, сидит на заднем сиденье в черном "кадиллаке", который
несется по городу? Да ведь это Джек Берден! Неужели вы не помните
маленького Джека Бердена? Днем он удил рыбу в заливе со своей лодки, а
потом отправлялся домой, ужинал, целовал свою красивую маму, говорил ей
"спокойной ночи" и, прочтя молитвы, в половине десятого ложился спать. А,
так это мальчик старого Элиса Бердена? Да, его и этой женщины, которую он
привез из Техаса - или из Арканзаса? - этой большеглазой худенькой
женщины, что живет в доме Бердена с этим новым своим мужчиной. А что же
случилось с Элисом Берденом? Не знаю - сколько уж лет от него ни слуху ни
духу. Чудак он был. Да, кто еще, черт подери, уйдет из дому и бросит такую
красотку, как эта женщина из Арканзаса? А может, он не мог ей дать того,
чего она хотела? А все-таки дал он ей этого мальчика, этого Джека Бердена.
Да.
Вы приезжаете ночью в город, и слышатся голоса.
Набережная осталась позади, и я увидел дом, белевший, как кость, среди
темных дубовых сучьев.
- Приехали, - сказал я.
- Останови, - сказал Хозяин. А потом, обращаясь ко мне: - Свет горит.
Не лег еще старый хрыч. Поди постучись и скажи, что я хочу его видеть.
- А если он не откроет?
- Откроет, - сказал Хозяин. - А не откроет - заставь его. За что я тебе
деньги плачу, черт побери?
Я вылез из машины, открыл калитку и двинулся по темной ракушечной аллее
к дому. Потом я услышал за спиной шаги Хозяина. Он так и шел за мной по
пятам до самой веранды.
Потом он отошел в сторону, а я распахнул дверь с сеткой и постучал в
прихожую. Я постучал еще раз и увидел через стекло, что дверь в прихожую
открылась - она ведет из библиотеки, вспомнил я, - а затем в прихожей
зажегся боковой свет. Он шел к двери. Через стекло было видно, как он
возится с замком.
- Кто там? - спросил он.
- Добрый вечер, судья, - отозвался я.
Он стоял на пороге, мигая и пытаясь разглядеть в темноте мое лицо.
- Это Джек Берден, - сказал я.
- Да ну! Джек, подумать только! - И он протянул руку. - Заходи. - Он,
казалось, даже рад моему приходу.
Я пожал ему руку и шагнул в прихожую, где в тусклом свете канделябров
поблескивали зеркала в облезлых золоченых рамах и стекла больших
керосиновых фонарей на мраморных консолях.
- Ну, чем я могу быть тебе полезен, Джек? - спросил он, взглянув на
меня желтыми глазами. Они не очень изменились за эти годы - не знаю, как
остальное.
- Да вот... - начал я и уже не знал, как закончить. - Я просто хотел
узнать, не спите ли вы и не можете ли поговорить с...
- Конечно, Джек, заходи. Сынок, у тебя что-то случилось? Подожди, я
закрою дверь и...
Он повернулся, чтобы закрыть дверь, и, не будь его тикалка в полной
исправности, несмотря на седьмой десяток, он свалился бы замертво. Потому
что в дверях стоял Хозяин. Тихо, как мышь.
Однако судья не свалился замертво. Лицо его было невозмутимо. Но я
чувствовал, как он весь подобрался. Вы хотите ночью закрыть дверь, и вдруг
из темноты возникает фигура мужчины - тут поневоле задумаешься.
- Нет, - сказал Хозяин, непринужденно улыбаясь, снимая шляпу и делая
шаг вперед, как будто его пригласили войти, чего на самом деле не было, -
нет, с Джеком ничего не случилось. Насколько я знаю. И со мной также.
Теперь судья смотрел на меня.
- Прошу прощения, - сказал он голосом, который при желании становился
холодным и скрипучим, как старая игла на пластинке граммофона. - Я упустил
из виду, что теперь ты в хороших руках.
- Да, Джеку грех жаловаться, - сказал Хозяин.
- А вы, сэр? - Судья повернулся к Хозяину, поглядел на него из-под
опущенных век - он был на полголовы выше, - и я увидел, как вздулись и
заходили желваки под ржаво-красными сухими складками на его длинной
челюсти. - Вы желали мне что-то сказать?
- А я еще не решил, - небрежно уронил Хозяин. - Пока ничего.
- Ну, - сказал судья, - в таком случае...
- А может, и найдется о чем поговорить, - перебил Хозяин. - Разве
заранее знаешь? Если мы дадим ногам отдых...
- В таком случае, - продолжал судья, и снова его голос скрежетал
безжизненно, как старая игла по пластинке или рашпиль по жести, - я хотел
бы сообщить вам, что собираюсь ко сну.
- Ну, время детское, - сказал Хозяин и неторопливо смерил взглядом
судью. На судье была старомодная бархатная куртка, брюки от смокинга и
крахмальная рубашка; однако галстук и воротничок он уже снял, и под старым
красным кадыком блестела золотая запонка. - Да и спать вы будете лучше, -
продолжал Хозяин, закончив осмотр, - если подождете ложиться и как следует
переварите ваш сытный ужин. И он двинулся по прихожей туда, откуда шел
свет, - в библиотеку.
Судья Ирвин смотрел ему в спину, а он как ни в чем небывало шел к двери
в своем жеваном, обтянувшем плечи пиджаке с темными от пота подмышками.
Желтые глаза судьи выкатились, а лицо стало багровым, как говяжья печень в
лавке у мясника. Потом он пошел за Хозяином.
Я проследовал за ними.
Когда я вошел в библиотеку, Хозяин уже сидел в большом вытертом кожаном
кресле. Я стал у стены под книжными полками, которые уходили к потолку,
теряясь в тени; книги, многие из них - по юриспруденции - были старые, в
кожаных переплетах, и пахло от них в комнате плесенью, старым сыром. Здесь
ничего не изменилось. Я помнил этот запах по долгим вечерам, которые
проводил здесь, читая или слушая, как читает судья; в камине трещали
поленья, и часы в углу, большие старинные часы, роняли на нас редкие
маленькие катышки времени. Комната была все та же. На стенах висели
большие офорты Пиранези в тяжелых резных рамах - Тибр, Колизей, развалины
храма. На каминной доске и на столе лежали стеки, стояли серебряные кубки,
выигранные собаками судьи на полевых испытаниях и им самим на стрельбищах.
Стойка с ружьями у двери пряталась от света бронзовой настольной лампы, но
я знал каждое ружье на ней, помнил на ощупь.
Судья не стал садиться. Он стоял посреди комнаты и смотрел сверху на
Хозяина, раскинувшего ноги по красному ковру. Судья молчал. Что-то
творилось у него в голове. Вы знали: если бы в стенке этого высокого
черепа, там, где поредела и поблекла некогда густая темно-рыжая грива
волос, было бы окошко, вы увидели бы сквозь него работу колесиков и
пружин, храповиков и зубчаток, блестящих, как во всяком ухоженном и точном
механизме. Но может быть, кто-то нажал не на ту кнопку. Может, он так и
будет работать вхолостую, пока что-нибудь не треснет или не выйдет весь
завод, - может быть, все это ничем не кончится.
Однако Хозяин заговорил. Он кивнул на письменный стол, где стоял
серебряный поднос с бутылкой, кувшином воды, серебряной чашей, двумя
стаканами, бывшими в употреблении, и тремя или четырьмя чистыми, и сказал:
- Вы не возражаете, судья, если Джек нальет мне стаканчик? В порядке,
так сказать, южного гостеприимства.
Судья Ирвин ему не ответил. Он повернулся ко мне и сказал:
- Я не подозревал, Джек, что, помимо всего прочего, ты выполняешь
обязанности слуги; но, конечно, если я ошибаюсь...
Я чуть не заехал ему по физиономии. Я чуть не заехал по этой проклятой
ржаво-красной гордой старой физиономии с орлиным носом и глазами, отнюдь
не старыми, но твердыми, ясными и лишенными глубины, - я чуть не заехал по
...Закладка в соц.сетях
