Жанр: Драма
Вся королевская рать
...это
будут ли на тех бумажках, которые он получит, такие тоненькие извилистые
прожилочки. Теперь тебе ясно или картинку нарисовать?
- Ясно, - сказал м-р Дафи и облизнул губы.
Но Хозяин его не слушал. Он снова обратился к шоссе и спидометру и
сказал Рафинаду:
- Ты думаешь, мы пейзажами любоваться поехали? И так опаздываем.
И Рафинад поддал газу.
Но ненадолго. Примерно через полмили показался поворот. Рафинад свернул
на щебенку, и камешки затрещали под днищем, как сало на сковородке. Второй
машине мы оставили большой хвост пыли.
Потом мы увидели дом.
Он стоял на пригорке - большой двухэтажный ящик, серый, некрашеный, с
двумя толстыми трубами по бокам и железной кровлей, тоже некрашеной и
блестевшей на солнце, - кровля была новая и не успела заржаветь. Мы
подъехали к воротам. Дом стоял у самой дороги; в углу небольшого дворика,
огороженного проволокой, стояли мирты с розоватыми, как малиновое
мороженое, прохладными на вид цветами; перед домом рос захиревший, сухой с
одного боку дуб, а в стороне - две магнолии с ржавыми, жестяными листьями.
Травы тут было мало, в пыли под магнолиями купался и кудахтал пяток кур.
Большая белая лохматая собака, похожая на колли, лежала на маленьком
крыльце, прилепившемся к коробке дома, словно довесок.
Дом был как все крестьянские дома, мимо которых проезжаешь в жаркий
полдень: куры под деревьями, осоловелый пес и ни одной живой души, кроме
хозяйки; сейчас она помыла посуду, подмела в кухне и поднялась наверх
прилечь; сняла платье, скинула туфли и лежит на спине в полутемной комнате
с закрытыми глазами к потной, спутанной прядью на лбу. Зажужжит муха,
зашумит ваш мотор на дороге и утихнет - и опять только муха жужжит. Вот
какой это был дом.
Раньше я удивлялся, почему Хозяин его не покрасил, когда добрался до
кормушки и уже не голод сгонял его по утрам с постели. Потом я сообразил,
что Хозяин знал, что делает.
Положим, он этот дом покрасил, тогда встречает один сосед другого и
говорит:
- Видал, дед Старк дом покрасил? С чевой-то они загордились? Жили в нем
всю жизнь, и вроде неплохо жили, а теперь, как его малый перебрался в
город, все стало не по нем. Эдак скоро он нужду станет в доме справлять, а
капусту на дворе тушить прикажет. (По сути дела, дед и так справлял нужду
в доме, потому что Хозяин построил водопровод и ванную. Воду качал
маленький электрический насос. Но стульчака с дороги не видно, из-под
ворот он не прыгает, за ноги не кусает. И не мозолит глаза избирателям.)
Впрочем, если бы дом был покрашен, он и вполовину так хорошо не вышел
бы на карточке, как должен был выйти сегодня - когда на крыльце
разместятся Хозяин и дед, Люси Старк, мальчик Том и старая белая собака.
Дед встречал нас на ступеньках. Как только мы прошли через калитку, к
которой были подвешены на проволоке старые лемеха, чтобы захлопывать ее и
звяканьем оповещать о посетителях, дед появился в дверях. Он ждал нас на
крыльце - не очень высокий дед и худой, в синих джинсах, в синей рубашке,
застиранной до бледной пастельной голубизны, и в черной бабочке на
резинках. Мы подошли поближе. И увидели его лицо в коричневой, словно
тисненой коже, туго обтянувшей кости, а под костями висевшей свободно,
отчего лицо приобретало то терпеливое выражение, которое вообще
свойственно старикам; седые волосы его прилипли к узкому, тонкому, как
скорлупа, старческому черепу - заслышав автомобиль, дед, наверно,
пригладил их мокрой щеткой, чтобы встретить нас при полном параде. С
коричневого морщинистого лица смотрели спокойные голубые глаза, такие же
бледные и вылинявшие, как рубашка. Ни усов, ни бакенбард он не носил и
побрился, наверно, совсем недавно, потому что еще видны были два или три
пореза там, где бритва застряла в складках сухой коричневой кожи.
Он стоял на ступеньках, и вид у него был такой спокойный, как будто мы
еще находились в Мейзон-Сити.
Хозяин подошел к нему и протянул руку:
- Здравствуй, папа. Как поживаешь?
- Ничего, - сказал дед и тоже протянул руку, вернее, согнул ее в локте
таким же движением, как Кожаная Морда в аптеке.
Потом подошла Люси Старк и молча поцеловала его в левую щеку. Он тоже
ничего не сказал. Только обнял ее правой рукой, даже не обнял, а положил
ей на плечо свою корявую, узловатую коричневую руку, чересчур крупную по
сравнению с запястьем, и потрепал устало и словно за что-то извиняясь.
Потом рука упала, повисла вдоль синей парусиновой штанины, и Люси сделала
шаг назад. Он сказал негромко:
- Здравствуй, Люси.
- Здравствуй, папа, - ответила она, и рука у синей штанины дернулась,
будто снова хотела обнять ее, но не обняла.
Да и не надо было, наверно. Зачем говорить Люси Старк о том, что она и
сама знала без всяких слов, знала с тех пор, как вышла за Вилли Старка,
переехала сюда и стала коротать вечера у камина с дедом, чья жена
давным-давно умерла и чей дом давным-давно не видел женщины. О том, что у
них много общего - у деда и Люси Старк, жены Вилли Старка, который, пока
они молчали у камина, сидел наверху, в своей комнате, склонившись над
учебником права, с лицом серьезным и озадаченным и чубом, падающим на лоб;
да, он был не с ними у камина, и даже не наверху в комнате, а дальше, в
своем собственном мире, где что-то набухало болезненно, прорастало тупо и
незаметно, словно гигантская картофелина в темном, сыром погребе. А у них
был общим тихий мир возле камина, поглощавший легко и разом все их дела и
поступки за минувший день, за все прошлые дни, за дни, которых еще не
было. В камине шипели, коробились, исходили паром чурки, и они сидели,
объединенные общим знанием, общим подспудным ритмом биений и пауз их
жизни. Вот что роднило их, и отнять этого не мог никто. И еще одно роднило
их: они не имели того, что у них было, и знали это. У них был Вилли Старк,
но он им не принадлежал.
Хозяин представил м-ра Дафи, который был счастлив познакомиться с м-ром
Старком - да, сэр, - и-компанию из второй машины. Потом показал пальцем на
меня и спросил:
- Ты ведь помнишь Джека Бердена?
- Помню, - сказал старик и пожал мне руку.
Мы вошли в гостиную и разместились в креслах с волосяной набивкой,
щекотавшей ноздри кислым запахом мумии, и на плетеных стульях, принесенных
дедом и Хозяином из кухни. Пылинки плавали в лучах солнца, пробивающихся
сквозь ставни западных окон и пожелтевшие тюлевые занавески, которые
свисали с карнизов, словно рыбачьи сети в ожидании починки. Мы ерзали на
стульях и в креслах, разглядывая некрашеные доски пола или рисунок на
коврике из линолеума так, словно присутствовали на похоронах человека,
которому задолжали деньги. Коврик из линолеума был новый, с еще свежим
глянцевым рисунком красных, синих и бежевых тонов - гладкий геометрический
чужеродный остров, парящий в безуглом сумраке с кислым запахом мумии, над
мерной зыбью Времени, которое с давних пор стекало в эту комнату, словно
во внутреннее море, где рыба передохла и вода разъедает солью язык.
Казалось, что если все мы - Хозяин, Дафи, Сэди Берк и я с фотографом и
репортерами - соберемся на этом коврике, он по волшебству поднимется с
пола и, описав прощальный круг по комнате, вымахнет в дверь или через
крышу, словно летучий остров Гулливера или ковер-самолет из арабских ночей
и унесет вас всех туда, где вам место, а дед Старк, очень чистый, в
царапинках от бритвы, с приглаженными седыми волосами, будет сидеть как ни
в чем не бывало у стола с плюшевым альбомом, большой Библией и лампой, под
пустым пронзительным взглядом лица с бакенбардами, изображенного на
пастельном портрете над камином.
Шаркая старыми теннисными туфлями по некрашеному полу, вошла негритянка
с подносом, на котором стоял графин воды и три стакана. Один взяла Люси,
другой - Сэди Берк, а третий мы пустили по кругу.
Потом фотограф украдкой взглянул на часы, откашлялся и сказал:
- Губернатор...
- Да? - сказал Вилли.
- Я просто подумал... если вы и миссис Старк отдохнули и так далее... -
он сидя отвесил Люси поясной поклон - поклон, который создавал
впечатление, что фотограф малость перебрал по такой жаре и вот-вот уснет,
- если все вы...
Хозяин встал.
- Ладно, - сказал он, ухмыляясь. - Кажется, я вас понял. - И
вопросительно посмотрел на жену.
Люси Старк тоже встала.
- Всем семейством, папа, - сказал он деду, и дед тоже встал.
Хозяин вывел всех на крыльцо. Мы потянулись за ним вереницей. Фотограф
залез во вторую машину, распаковал свой штатив и прочее добро и установил
аппарат напротив ступенек. Хозяин стоял на крыльце, моргая и улыбаясь так,
словно он засыпал и знал, какой сон ему предстоит увидеть.
- Сперва снимем вас, губернатор, - сказал фотограф, и мы отошли в
сторонку.
Фотограф залез под черное покрывало, но вдруг высунулся, осененный
новой идеей.
- Собаку, - сказал он, - возьмите к себе собаку, губернатор. Вы ее
гладите или еще чего-нибудь. Прямо тут на ступеньках. Это будет конец
света. Вы ее гладите, а она к вам лапами на грудь, как будто рада, что вы
приехали домой. Конец света.
- Точно, - сказал Хозяин, - конец света.
Он повернулся к старому белому псу, который ни разу не шевельнулся с
тех пор, как мы подъехали к воротам, и валялся на крыльце, точно вытертая
медвежья шкура.
- Эй, Бак, - сказал Хозяин и щелкнул пальцами.
Пес и ухом не повел.
- Сюда, Бак, - позвал Хозяин.
Том Старк ободряюще пнул пса носком ботинка, но с таким же успехом он
мог пинать диванный валик.
- Бак стареет, - сказал дед Старк. - Отяжелел маленько. - Старик сошел
с крыльца и наклонился над собакой так, что казалось, вот-вот услышишь
скрип заржавленных амбарных петель. - Бак, ну, Бак, - улещал он пса без
всякой надежды в голосе. Отчаявшись, он поднял взгляд на Хозяина. - Если
бы он был голодный, - сказал старик и покачал головой. - Если бы он был
голодный, мы бы его подманили. Но он сейчас не голодный. Зубы у него
испортились.
Хозяин поглядел на меня, и я понял, за что мне платят.
- Джек, - сказал он, - подтащи сюда эту лохматую скотину и придай ей
радостный вид.
Мне полагалось делать самые разные вещи, и в том числе поднимать в
жаркий день пятнадцатилетних четырехпудовых псов и сообщать их преданным
лицам выражение невыразимого блаженства, когда они смотрят в глаза
Хозяину. Я взял его за передние лапы, как тачку, и поднатужился. Ничего не
вышло. Я приподнял его передний конец, но как раз в эту секунду я сделал
вдох, а он - выдох. И с меня было довольно. Меня шибануло, как из гнезда
канюка. Я был парализован. Бак шлепнулся о доски крыльца и остался лежать,
как и полагалось вытертой шкуре белого медведя.
Тогда Том Старк с одним репортером взялись за хвостовую часть, я,
задержав дыхание, за переднюю, и втроем мы перетащили его на два метра, к
Хозяину. Хозяин приосанился, мы приподняли переднюю часть, и Хозяин нюхнул
Бака.
Этого было достаточно.
- Господи спаси, - взмолился он, когда совладал со спазмой, - чем ты
кормишь свою собаку, папа?
- Он совсем не кушает, - сказал дед Старк.
- Фиалок он не кушает, - сказал Хозяин и плюнул на землю.
- Почему он падает, - заметил фотограф, - это потому, что отказывают
задние ноги. Если мы сможем поставить его на попа, все остальное надо
делать быстро.
- Мы? - сказал Хозяин. - Мы! Это кто же такие - мы? Ты поди поцелуйся с
ним. Ему дыхнуть разок - и молоко свернется, сосна осыплется. Мы, черт
подери!
Хозяин набрал побольше воздуха, и мы снова поднатужились, Ничего не
вышло. В Баке не было никакой твердости. Мы пробовали раз шесть или семь,
и все впустую. В конце концов Хозяину пришлось сесть на ступеньки, а мы
положили голову верного Бака ему на колени. Хозяин опустил руку на голову
и стал смотреть на птичку. Фотограф щелкнул и сказал: "Это будет конец
света", и Хозяин откликнулся; "Угу, конец света".
Он сидел на крыльце, держа руку на голове Бака.
- Собака, - сказал он, - лучший друг человека. Лучше друга, чем старый
Бак, у меня не было. - Он почесал у Бака за ухом. - Да, добрый старый
Бак... он был моим лучшим другом. Но черт возьми, - сказал он и поднялся
так неожиданно, что голова пса стукнулась об пол, - пахнет от него не
лучше, чем от всех прочих.
- Это для печати, Хозяин? - спросил один из репортеров.
- Конечно, - ответил Хозяин, - воняет от него, как от всех прочих.
Затем мы сволокли Бака с крыльца, а фотограф занялся работой. Он
запечатлел Хозяина с семьей во всех возможных сочетаниях. Закончив, он
сложил треногу и сказал:
- Знаете, губернатор, мы хотели снять вас наверху. В комнате, где вы
жили мальчиком. Это будет конец света.
- Угу, - отозвался Хозяин, - конец света.
Идея принадлежала мне. Конец света - ни дать ни взять. Хозяин в своей
каморке со старым школьным учебником в руках. Славный пример малышам. И мы
двинулись наверх.
Комната была маленькая, с голым дощатым полом и шпунтовыми стенами, на
которых шелушились последние следы желтой краски. В комнате стояла большая
деревянная кровать с белым покрывалом и слегка покосившимися высокими
спинками. И еще стоял стол - сосновый стол, пара стульев, ржавая
печка-времянка, а у стены за печкой две самодельные полки, забитые
книгами. На одной были хрестоматии, учебники географии, алгебры и прочее,
а на другой - пухлые старые книги по юриспруденции.
Хозяин встал посреди комнаты и медленно огляделся, мы толпились в
дверях.
- Да-а, - сказал он, - поставить бы под кровать старый ночной горшок, и
было бы совсем как дома.
Я заглянул под кровать - посуды там не было. Только ее и недоставало в
комнате. И еще круглолицего конопатого парнишки с русым чубом,
склонившегося над столом при свете керосиновой лампы - только в лампе
горел, наверно, не керосин, а угольное масло, - да изгрызенного карандаша
в его руке, подернутых синью углей в железной печурке и ветра из далекой
Дакоты, который колотился в северную стену, - ветра, прилетевшего из-за
равнин, покрытых твердым, вылизанным снегом, жемчужно-тусклым и мерцающим
в темноте, из-за высохших речек, из-за холмов, где некогда стояли сосны и
стонали на ветру, а теперь не стоит ничего на пути у ветра. Ветер тряс
раму в северном окне, огонек в лампе дрожал и гнулся, но мальчик не
поднимал головы. Он грыз карандаш и склонялся над столом все ниже и ниже.
Потом он задувал лампу, раздевался и залезал в постель в нижнем белье.
Простыни были холодные и жесткие. Он лежал в темноте и трясся. Ветер
налетал из-за тысячи миль, колотился в дом, дребезжал в стеклах, и что-то
большое свивалось, скручивалось у мальчика внутри, перехватывало дыхание,
и кровь начинала стучать в голове так гулко, будто голова была пещерой,
большой, как темнота за окном. Он не знал названия тому, что росло у него
внутри. А может быть, этому и нет названия.
Вот чего недоставало в комнате - ночного горшка и мальчика. Все
остальное было на месте.
- Да, - говорил Хозяин, - куда-то он задевался. Ну да невелика потеря.
Может, и правда, что от сидения над проточной водой заводится слизь в
кишках, как говорят старики; но, ей-богу же, учить кодексы было бы куда
удобнее. И не пришлось бы терять столько времени.
Хозяин любил посидеть. Сколько раз мы вершили с ним судьбы штата через
дверь ванной комнаты - Хозяин сидел внутри, а я - снаружи, на стуле, с
черной книжечкой на колене, и телефон в комнате звонил как оглашенный.
Теперь в комнате распоряжался фотограф. Он усадил Хозяина за стол.
Хозяин углубился в затрепанную хрестоматию, вспыхнул блиц, и первое фото
было готово. За ним последовал пяток других; Хозяин с учебником права на
коленях, Хозяин на стуле у печки и бог знает где еще.
Я предоставил им увековечивать себя для потомства и спустился вниз.
На нижней ступеньке я услышал голоса из гостиной и догадался, что это
Люси, Сэди Берк и Том с дедом. Тогда я вышел на заднее крыльцо. Слышно
было, как в кухне хлопочет негритянка и мурлычет что-то про себя и про
Иисуса. Я пересек задний двор, на котором трава не росла. Когда польют
осенние дожди, здесь будет только грязь с бестолковыми куриными следами.
Но сейчас тут было пыльно. У ворот, которые вели на участок, росло мыльное
дерево, и упавшие ягоды хрустели у меня под ногами, как жуки.
Я миновал рядок островерхих курятников, поставленных для сухости на
кипарисовые чурбаки и обшитых дранкой. Я пошел дальше, к сараю и хлеву,
где у большого железного котла для варки патоки, понурясь от вечного стыда
за свой род, стояла пара крепких, но траченных молью мулов. Котел был
превращен в поилку. Над ним торчала труба с краном. Одно из нововведений
Хозяина, которых не видно с дороги.
Я миновал хлев, сложенный из бревен, но крытый новым железом, и
прислонился к изгороди, за которой поднимался бугор. Позади сарая земля
была размыта, угадывался будущий овраг; там и сям в промоинах был навален
хворост, чтобы помешать воде. Как будто и впрямь мог помешать. Метрах в
ста, под самым бугром, стоял низкорослый дубняк. Там, наверно, было топко,
потому что трава под деревьями росла густо-зеленая, сочная. На фоне
плешивого косогора зелень эта выглядела неестественно яркой. Две свиньи
лежали там, как пара серых волдырей на теле земли.
Солнце склонялось к горизонту. Облокотясь на изгородь, я смотрел на
запад, откуда протягивался в небо косой свет, и вдыхал сухой чистый
аммиачный запах, какой всегда висит над стойлами на исходе летнего дня. Я
решил, что меня отыщут, когда понадоблюсь. Когда это случится, я понятия
не имел. Хозяин с семьей, подумал я, заночуют у папы. Репортеры, фотограф
и Сэди Берк вернутся в город. М-ра Дафи, наверное, отправят в гостиницу, в
Мейзон-Сити. А может быть, нас обоих оставят здесь. Но если они вздумают
положить нас в одну постель, я пешком уйду в Мейзон-Сити. Остается еще
Рафинад. Но мне надоело об этом думать. Плевать мне, как они устроятся.
Я облокотился на изгородь, отчего материя на задней части моих брюк
натянулась и прижала бутылку к бедру. С минуту я размышлял над этим,
любуясь одновременно красками заката и вдыхая чистый сухой аммиачный
воздух, потом вытащил бутылку. Я глотнул, сунул ее обратно, снова оперся
на изгородь и стал ждать, когда краски заката вспыхнут у меня в животе.
Что они и сделали.
Сзади кто-то отворил и захлопнул калитку, но я не оглянулся. А раз я не
оглянулся, значит, никто и не открывал скрипучей калитки, и это - чудесный
принцип, если вы им овладели. Лично я постиг этот принцип еще в колледже,
вычитал в одной книжке и держался за него изо всех сил. Своим успехом в
жизни я обязан этому принципу. Он сделал меня тем, что я есть. Чего вы не
знаете, то вам не вредит, ибо не существует. В моей книжке это называлось
Идеализмом, и, овладев этим принципом, я стал Идеалистом. Я был
твердокаменным Идеалистом в те дни. Если вы Идеалист, то неважно, что вы
делаете и что творится вокруг вас, ибо все это нереально.
Шаги, заглушенные пылью, все приближались и приближались. Потом
проволока на ограде скрипнула и подалась, потому что кто-то прислонился к
ней и тоже стал любоваться закатом. Минуты две м-р Х и я любовались
закатом в полной тишине. Если бы не его дыхание, я бы не знал, что он
рядом.
Потом послышалось какое-то движение, и проволока ослабла - м-р Х
перестал на нее опираться. Потом чья-то рука похлопала меня по левому
бедру и чей-то голос сказал:
- Дай мне глотнуть. - Это был голос Хозяина.
- Возьми, - ответил я, - ты знаешь, где она живет.
Он задрал полу моего пиджака и вытащил бутылку. До меня донеслось
опустошительное бульканье. Потом проволока снова натянулась под его
тяжестью.
- Я так и думал, что ты придешь сюда, - сказал он.
- А тебе захотелось выпить, - добавил я без горечи.
- Да, - согласился он, - а папа не одобряет спиртного. Никогда не
одобрял.
Я посмотрел на него. Он держал закупоренную бутылку в ладонях и,
положив руки на проволоку, наваливался на нее всей своей тяжестью; это не
сулило ограде ничего хорошего.
- А раньше не одобряла Люси, - сказал я.
- Все меняется, - ответил Хозяин. Он открыл бутылку, снова приложился к
ней и снова закупорил. - Кроме Люси. Не знаю, изменилась она или нет. Не
знаю, одобряет теперь спиртное или не одобряет. Сама она не
притрагивается. Может, она поняла, что мужчине это успокаивает нервы.
Я засмеялся:
- Откуда у тебя нервы?
- Я просто комок нервов, - сказал он и ухмыльнулся.
Мы стояли, облокотись на проволоку. Свет заката стелился по земле и
ударял в кроны дубов под бугром. Хозяин вытянул шею, собрал на губах
крупный шарик слюны и уронил его между рук в свиное корыто, стоявшее по ту
сторону изгороди. Корыто было сухое, в нем и рядом на земле валялось
несколько зернышек кукурузы, почему-то красных, и немного очистков.
- Да и тут мало что меняется, - сказал Хозяин.
Отвечать было нечего, и я не ответил.
- Будь я неладен, если не перетаскал в эту кормушку полсотни тонн
помоев, - сказал он и снова плюнул в корыто. - И не выкормил полтыщи
свиней. Будь я неладен, - сказал он, - если и теперь не занимаюсь тем же
самым. Помои таскаю.
- Что поделаешь, - сказал я, - ежели они едят одни помои. Верно?
На это он не ответил.
Позади опять скрипнула калитка, и я оглянулся. Теперь у меня не было
причин не оглядываться. К нам шла Сэди Берк. Вернее, бежала; ее белые
туфли взбивали пыль, льняная полосатая юбка грозила лопнуть при каждом
шаге, и вид у нее был самый озабоченный. Хозяин повернулся, в последний
раз посмотрел на бутылку и отдал мне.
- Что там? - спросил он ее шагов за пять.
Она подошла, но ответила не сразу. Она запыхалась после бега. Свет
заката падал на ее вспотевшее рябоватое лицо, бил в глубокие, черные
горящие глаза, путался в черной копне коротких наэлектризованных волос.
- Что там? - повторил Хозяин.
- Судья Ирвин... - выговорила она, тяжело переводя дух.
- Да? - сказал Хозяин. Он все еще подпирал спиной изгородь, но смотрел
на Сэди так, будто она вот-вот выхватит пистолет и придется ее
обезоруживать.
- Мэтлок звонил... по междугородному... сказал... в вечерней газете...
- Короче, - посоветовал Вилли. - Короче.
- К свиньям! - сказала Сэди. - Потерпишь. Подождешь, пока я отдышусь.
Вот когда я отдышусь, а ты...
- Так ты никогда не отдышишься, - сказал Хозяин, и голос его был мягче
кошачьей спины под рукою.
- А тебе какое дело до моего дыханья? Ты его не купил еще, -
огрызнулась Сэди. - Бежишь сломя голову, хочешь сказать ему, а он заладил
как попугай - короче, короче. Да я отдышаться еще не успела. И я тебе вот
что скажу: пока я не отдышусь и не приду в себя, ничего ты...
- По-моему, ты уже отдышалась, - заметил Хозяин, с улыбкой
облокотившись на изгородь.
- По-твоему, это очень смешно, - сказала Сэди, - безумно смешно.
Хозяин не ответил. Он опирался на изгородь так, словно впереди у него
был целый день, и продолжал ухмыляться. Я давно заметил, что эта ухмылка
никогда не действовала на Сэди успокаивающе. А по симптомам судя,
успокаивающее ей сейчас бы не помешало.
Поэтому я тактично отвел взгляд и вновь погрузился в созерцание
умирающего дня и элегического ландшафта, расстилавшегося за скотным
двором. Это не значит, что их смущало мое присутствие. Державы, троны,
империи могли рушиться вокруг, но, если на Сэди находило, она не знала
удержу, да и Вилли не отличался кротостью. Порой все начиналось с
пустяков, но Хозяин принимал ленивую позу, ухмылялся и подзуживал Сэди до
тех пор, пока ее черные горящие глаза чуть не выскакивали из орбит и клок
черных волос, выбившихся из копны, не падал на лицо так, что ей все время
приходилось откидывать его тыльной стороной руки. Распалившись, Сэди не
лезла за словом в карман; Хозяин же бывал немногословен. Он только
ухмылялся. Он располагался поудобнее и заводил, заводил ее, наблюдал, как
она злится, и получал от этого полное удовольствие. Даже схлопотав как-то
раз оплеуху, и притом увесистую, он продолжал смотреть на нее так, словно
она гавайская девушка и танцует для него хулу. Он получал полное
удовольствие, пока Сэди не наступала ему на любимую мозоль. Она одна
знала, как это сделать. Или имела смелость. Тут-то и начиналось настоящее
представление. Помешать им никто не мог. А я и подавно, поэтому не было
нужды проявлять деликатность и отводить взор. Я уже давно стал чем-то
вроде мебели, но остатки хороших манер, привитых бабкой, еще обременяли
меня и время от времени одерживали верх над любопытством. Конечно, я был
мебелью - о двух ножках и с оплатой в рассрочку, - и все же я отвернулся.
- Безумно смешно, - продолжала Сэди, - но посмотрим, как ты засмеешься,
когда дослушаешь до конца. - Она помолчала. - Судья Ирвин выступил за
Келахана.
Секунды на три установилась полная тишина, только голубь в роще под
бугром, где лежали свиньи, сделал неудачную попытку разбить сердце себе и
мне; три секунды тянулись как неделя. Затем я услышал голос Хозяина:
- Сволочь.
- Это напечатано в вечерней газете, - бесстрастно проговорила Сэди. -
Из города звонил Мэтлок. Чтобы поставить вас в известность.
- Бесстыжая сволочь, - сказал Хозяин.
Проволока подо мной ослабла, и я обернулся. Похоже было, что конклав
близится к концу. Так оно и оказалось.
- Пошли, - сказал Хозяин и направился к дому. Сэди заспешила рядом с
ним
...Закладка в соц.сетях
