Жанр: Драма
Смерть и рождение Дэвида Маркэнда
...аш кофе, я тоже
буду завтракать второй раз.
- Какой добрый!
- Какая добрая!
- Не говорите так, Дэвид! - Она принесла чашку и наливает кофе.
- Почему?
- Так не говорят с женщиной.
- Но ведь вы сказали: "какой добрый". Так тоже женщина не должна
говорить с мужчиной.
- Зачем я буду говорить с вами как женщина, если вы на меня не смотрите
как на женщину?
- А вам это неприятно?
- Оскорбляет мое самолюбие... ведь мы с вами наедине в романтической
южной обстановке. Бррр!..
- Я не нахожу вас красивой, Лида, это верно. И я с легкостью говорю вам
об этом, потому что уверен, что многим мужчинам вы кажетесь очень
красивой.
- Вы умница. Кроме того, вы лгун. Вы знаете, что для мужчин я
непривлекательна.
- Откуда же мне это знать? Я не верю...
- Одним словом, это действительно так, Дэвид.
- И вам это неприятно?
- Чертовски неприятно. Но что с того?
Они молча пьют кофе.
2
Певучая майская ночь. Древесные лягушки наполняли тьму своим звонким
кваканьем; оно поднималось к ослепительно сверкавшим звездам. Среди
непрестанного кваканья слышались иные мелодии: крики и смех детей, не
торопившихся укладываться в постель, более тихие возгласы Хораса Ганна или
других учителей, звон посуды в кухне, а из открытого окна в Замке звуки
голоса и старого органа:
Я живу в Ханаанской земле,
Солнцем божьей любви озаренный,
И когда обращусь к небесам, в вышине
Предо мной лик Христа просветленный.
Сайрес Ленни сидел в нише гостиной и пел, аккомпанируя себе с закрытыми
глазами. Рядом с ним Адель Сильвер прислушивалась сквозь неуклюжие стихи к
чистому сердцу Сайреса Ленни. А посредине гостиной вокруг стола, на
котором стояла лампа, сидели за чтением Эмили Болтон, Лида Шарон, Дэвид
Маркэнд.
Гимны и музыка ночи не трогали их. Стены гостиной подымались в ночной
сумрак, в них тускло отражался блеск инкрустаций на столах и стульях.
Перед Эмили Болтон лежала груда газет; Лида читала "Мэссес"; Маркэнд
держал на коленях толстую красную книгу - третий том "Капитала". Его
клонило ко сну; после целого дня работы этот час, который он отвел для
чтения, всегда давался ему нелегко. Строчки сходились и расходились перед
ним, точно шеренги солдат на маневрах. Первую он видел вполне четко;
вторую - ясно, но несколько в отдалении; третья и четвертая расплывались и
сливались друг с другом до тех пор, пока их смысл окончательно не
ускользал от него. Но так как читать Маркса после занятий с детьми стало
его повседневной привычкой, он изобрел способ преодолевать свою
сонливость. Доходя до третьей строки, он слегка менял положение в кресле и
читал дальше; теперь третья и четвертая становились совсем ясными. То же
самое он проделывал перед пятой и так, очень медленно, добирался до конца
страницы. Но его ежеминутные повороты нервировали Эмили Болтон (она только
что приехала и через неделю снова должна была покинуть школу). Лида читала
и радовалась: эти ребята из "Мэссес" действительно умеют весело говорить о
революции!
Шестнадцать фабрикантов на груди у мертвеца,
Ио-хо-хо! И всеобщая военная повинность!
Стреляй! А Уолл-стрит дотянет дело до конца,
Ио-хо-хо! И всеобщая военная повинность!
Она перешла к карикатуре Роберта Майонора. Эмили Болтон с шумом
отбросила "Нью-Йорк трибюн" и развернула "Нью-Орлеанс пикиюн таймс".
Нежный голос Христа призывает тебя,
Призывает к себе, призывает всегда.
Почему ты бежишь от сияния дня
Далеко, где не встретить любви никогда?..
- неслись из окна ниши воспоминания детства Сайреса Пенни в унисон с
девичьим трепетом Адель Сильвер, навстречу музыке лягушек и звезд.
ПРЕКРАЩЕНИЕ ГЕРМАНИЕЙ ПОДВОДНЫХ ОПЕРАЦИЙ ПРЕДВЕЩАЕТ КОНЕЦ ВОЙНЫ. - Слава
богу! - вздохнула Эмили Болтон, которая оставалась пацифисткой, добывая
средства (теперь делать это стало гораздо легче) для школы, воспитанники
которой будут слишком горды, чтобы воевать. - А если мы вступим в войну,
как же мой самый выигрышный тезис - о нравственном превосходстве Америки
над Европой?.. - Вдруг голова Эмили Болтон ниже склонилась над
страницей...
Иисус всех усталых зовет отдохнуть.
Призывает к себе, призывает всегда,
Принеси ему бремя и радостен будь,
Иисус не отринет тебя никогда.
Лида прямо наслаждалась. Какая карикатура Арта Юнга! И подпись к ней:
"Мы живем в Великой Стране: фабриканты вооружения вызвали ненависть к нам
во всей Европе, и теперь мы должны покупать у них вооружение, чтобы
защищаться против этой ненависти".
Призывает к себе,
Призывает всегда,
Нежный голос Христа призывает тебя,
Призывает к себе навсегда.
Эмили Болтон встала с кресла, держа в руке новоорлеанскую газету. Она
искоса взглядывает на Маркэнда и сует газету Лиде Шарон.
"Если производительность труда в промышленности увеличивается, то цена
отдельного товара падает. В нем содержится меньше труда, как оплаченного,
так и неоплаченного. Пусть тот же самый груд производит, например, втрое
большее количество продукта; в таком случае на каждый отдельный продукт
приходится труда на 2/3 меньше. А так как прибыль может составлять только
часть этой массы труда, заключающейся в каждом отдельном товаре, то масса
прибыли, приходящаяся на единицу товара, должна уменьшиться..." [К.Маркс и
Ф.Энгельс. Соч., изд.2, т.25, ч.I, с.251]
Маркэнд напряженно думал, в то время как обе женщины глядели на него. -
Как могу я знать, прав ли Маркс в своем экономическом учении? Но он
прав... о, как он прав в общем! А что, если его теория о тенденции к
понижению средней нормы прибыли ошибочна? Но ведь именно это нужно знать!
Мало знать, что Маркс прав в общем. Нужно знать совершенно точно, что он
прав и в частности. Для того чтобы знать, как действовать... Маркэнд
почувствовал на себе взгляд обеих женщин. Лида как-то странно держит в
руках газету...
Приидите к Христу! Он снисходит к грехам,
И он ждет вас сегодня - и ждет вас всегда.
Бремя греха к его вы сложите ногам,
Оставайтесь с Христом навсегда.
Маркэнд встал и подошел к женщинам. Он взял газету из непокорных рук
Лиды:
САМОУБИЙСТВО АКТРИСЫ ИЗ ОБЩЕСТВА В ГОЛЛИВУДЕ
Иисус к вам взывает! Внемлите ему.
И кто верит в него, благо будет тому.
О, внемлите сегодня, внемлите всегда
И воспряньте, покорны Христу навсегда.
Маркэнд стоял возле женщин, Лида поднялась тоже. Он прочел:
"Лос-Анджелес, 7 мая (от соб. корр.). - Теодора Лейн, недавно
завербованная кинематографическим миром, супруга Лейтона Ленка, молодого
миллионера-консервопромышленника из Чикаго, была найдена сегодня утром
мертвой в своем номере в отеле "Александра". Она приняла слишком большую
дозу хлорала. Полиция констатировала самоубийство. Ходили слухи о разводе
м-с Лейн с мужем. Ее имя связывалось с именем молодого военного
промышленника из Нью-Йорка. Она проработала в кино меньше полугода, но ей
была поручена главная роль в новом фильме, выпускаемом в скором времени
компанией "Сьюперб пикчерс". Ей предсказывали большое будущее.
Предполагают, что причиной послужил нервный срыв на почве переутомления.
Смерть м-с Лейн была обнаружена горничной, когда та вошла к ней в комнату
сегодня, в 11 ч. 30 м. утра. Покойная оставила записку своему отцу".
"Чикаго, 7 мая (Ассошиэйтед Пресс). - Теодора Ленк, хорошо известная
нашему обществу и занимавшая выдающееся положение в мире педагогики и
искусства, была женой Лейтона Ленка, магната беконной промышленности, и
дочерью Оскара Стайна, состоятельного импортера, также уроженца Чикаго.
Лейтон Ленк и Оскар Стайн отказались принять представителей печати. Но
контора фирмы "Ленк и Кo" опровергла предположение о том, что перед
отъездом м-с Ленк для работы в кино супруги пришли к решению начать
бракоразводный процесс".
Ленни у органа умолк; обе женщины рядом с Маркэндом стояли неподвижно.
Маркэнд слышал майскую ночь; он видел на зацветающей земле, под сенью
унизанных звездами кипарисов мертвое тело Теодоры, ее губы, полуоткрытые,
как будто только что он целовал их. Он заставил себя снова взглянуть на
газетные строки:
ПАДЕНИЕ ВЕРДЕНСКОГО ФОРТА
ГИБЕЛЬ 10 ТЫСЯЧ ФРАНЦУЗОВ
АВСТРИЙСКАЯ АРМИЯ РАЗГРОМЛЕНА БРУСИЛОВЫМ
...Бесполезно. Одна только смерть стояла перед ним, одна только смерть
была реальна - смерть Теодоры. Он почувствовал внезапную слабость и упал в
кресло Лиды. Он закрыл лицо руками. - Что это значит для меня? Что будет
теперь со мной? - Он заглядывал в свои мысли - и не находил в них ничего,
кроме себя самого. _А Тед?_ Он поднял глаза на двух женщин, стоявших
рядом.
- Вы ждете, чтобы я сказал что-нибудь? Вы добры. Вы говорите себе: ему
это больно, потому что он любил ее, ему больнее, чем нам. Хотите знать, о
чем я думал сейчас? Вам нужно знать это. О _себе_, не о ней. Я читал
другие заголовки, чтобы не чувствовать боли; в утешение себе я хотел
убедиться, что одна смерть не имеет значения; миллион смертей не имеют
значения. Только одно важно: _я сам_. Даже сейчас, когда для женщины, с
которой я жил, жизнь стала такой страшной, что она не могла продолжать ее,
одно только важно: _я сам_.
Лида положила обе руки на плечи Маркэнду. Он встал.
- Не нужно быть доброй, - сказал он. - Все мы в общем добры, и все же
самое важное для нас - _мы сами_. Тед убила себя, а я думаю о своей личной
боли. Все мы трудимся, чтобы помочь миру, и все же самое важное для нас -
_мы сами_...
Лиде стало страшно; от того, что Маркэнд столько говорил, ей стало
страшно.
- Самое худшее, - продолжал он, - что эта смерть ничего не изменит в
моей судьбе. Все, что я говорю вам сейчас, ничего не изменит. Я буду жить
и дальше, хотя мой эгоизм смраден, хотя я знаю об этом, буду жить так, как
будто я порядочный человек. Мы все - ублюдки человечества. Но мы должны
жить среди других - ради своей выгоды. Трогать и загрязнять руки детей -
ради своей выгоды.
- Дэвид, замолчите! - сказала Лида.
Маркэнд замолчал - и услышал свои слова; ему стало стыдно. Он
чувствовал стыд и смирение и какую-то непонятную силу.
Эмили говорила:
- ...она была моим другом... Я не сумела помочь ей... Вы пытались, я в
этом уверена, Дэвид. Как это все ни ужасно, вы не должны так говорить. Тед
шла своим путем, и никто не мог помочь ей. Вы не должны так к этому
относиться.
- Нет? - спросил Маркэнд со смиренным спокойствием. - Не должны _так_
относиться? А к войне? А ко всему миру? Мне кажется, мы должны относиться
именно _так_. Мне кажется, что мы ко всему должны _так_ относиться, кроме
своего личного горя. К тому, что только наше, мы не должны _так_
относиться. То, что мы отказываемся чувствовать так, как если б оно
касалось нашей плоти... - Снова увидел ее... мертвую, с полуоткрытыми
губами... - Мы должны чувствовать именно _так_.
- Дэвид! - Лиде было страшно. Обе женщины не понимали того, что говорил
Маркэнд. Маркэнд и сам не понимал. Он снова сел.
Вдруг он встал и вернулся к своему прежнему месту у стола и взял
красный том Маркса. Он швырнул книгу через всю комнату. Она ударилась в
дверь, и в ту же минуту дверь распахнулась. Эмили Болтон вскрикнула, Ленни
и мисс Сильвер выбежали из ниши, Лида истерически засмеялась... а дверь
распахнулась, и старый Реймонд, слуга-негр, спокойно вошел в комнату. Он
увидел книгу на полу и нагнулся за ней. Маркэнд пристально глядел на него;
старик подобрал красный том и положил его на стол, как раз на то место,
где он лежал раньше.
- Простите, - сказал он, недоуменно мигая среди непонятной тишины, -
там пришел человек, спрашивает мисс Лиду.
- Человек? - вскричала Эмили Болтон, как будто она была уверена, что
это привидение.
- Да, мисс Эмили. Не джентльмен, позвольте сказать. Просто обыкновенный
белый человек.
- Спрашивает меня? - Лида пришла в себя. - О! Это же... я знаю... это,
наверно, Джон Берн.
- А кто такой Джон Берн? - Эмили инстинктивно протестовала против того,
чтобы в комнате так скоро восстановилась нормальная атмосфера. Она
находила, что Дэвид имел право дольше предаваться скорби... и бедная
умершая Теодора - тоже.
- Один из моих друзей с Севера, - торопливо ответила Лида. - Я пойду...
- Пусть он войдет сюда, - сказал Маркэнд, все еще не сводя глаз со
старого негра.
Они молча стояли в ожидании. Джон Берн, одетый в габардиновую рубашку и
брюки, с дорожным мешком в одной руке и кепкой - в другой, вошел в
комнату.
Молчаливый, озабоченный и холодный, Джон Берн ходил по парку с
отсутствующим взглядом, словно поглощенный какими-то далекими событиями.
Он не прилагал усилий к тому, чтоб понравиться Эмили Болтон; за столом
молчал, наблюдая за детьми, и в его глазах стоял все тот же далекий и
страстный вопрос. Трудно было сказать, как он проводит свой день. Эмили
Болтон предложила пройти с ним по классам. Он отрицательно покачал
головой. Но Эмили Болтон не могла находиться с кем-нибудь в одной комнате
и не рекламировать свою школу; кроме того, отчужденность этого человека,
красноречиво говорившая о силе, ее заинтриговала.
- Вы не интересуетесь воспитанием юношества?
- Чрезвычайно интересуюсь. - Он встретил ее взгляд.
- Ага, я понимаю! Вы просто уверены, что наша школа вам ничего не может
дать?
- Я просто занят другим, вот и все.
- Зачем вы трудились приехать сюда? Только для того, чтобы повидать
Лиду? - Она отлично знала, что он равнодушен к Лиде.
- Я сел на пароход, - Берн, казалось, придумывал ответ, - в Галвестоне.
Мы везли груз хлопка для Англии, но нам пришлось зайти в Мобил за партией
бананов, прибывшей из Британского Гондураса. Я смотрел, как грузчики-негры
спускались в трюм парохода, выносили оттуда ящики бананов и переходили на
второй пароход. Они образовали непрерывную цепь между двумя трюмами - и
они пели. Поющая цепь. Тогда я вспомнил о письме Лиды Шарон, в котором она
писала, что живет близ Мобила, и звала заехать.
- И по-видимому, вы до сих пор слышите пение этих чернокожих?
- Должно быть, так. - Он улыбнулся.
- У вас негибкое воображение, мистер Берн.
- Что вы! Это же очень опасно. - Он добродушно посмотрел на нее. - Я
был бы рад посетить классы.
Маркэнд ничего не говорил Берну, он наблюдал за ним; он вдруг обнаружил
в себе страх, что Берн уедет... раньше... Раньше чего? Никто ни слова
больше не говорил Маркэнду о Теодоре, хотя, конечно, другие беседовали о
ней целыми часами. Маркэнд силился понять, какое значение имеет эта
смерть. Никакого! В нем она умерла уже давно, истинной смертью; ее смерть
была лишь отзвуком той настоящей смерти, в которой они жили вдвоем! "И тут
она не одна, - говорил он себе, - даже в смерти она не будет одна!" Он
чувствовал обреченность: пытаясь думать о Тед, он мог думать только о
себе. Но он обнаружил в себе чувство унижения, которое становилось все
сильнее с тех пор, как Тед уехала, и он решил остаться до конца учебного
года, как бы для того, чтобы искупить дезертирство Тед. Теперь вдруг это
унижение достигло своего апогея! Он думал о Стэне и Деборе, о своей
неудаче в Мельвилле, о позорном исчезновении из дома Фиерро, которые
выходили его. Теперь Теодора. Да, унижение было глубоким и полным, но в
нем ощущалась некая сила. Скоро учебный год придет к концу, и он волен
будет уйти. Куда? Он был печален, думая о Теодоре, о ее красоте,
разрушенной, словно она попала в машину, которая искалечила ее. Но печаль
его терялась в мире, в печали (он не один!); и в этом таилась животворная
сила, несущая в себе отрицание печали.
Маркэнд вел разнообразные занятия с детьми; не жалел времени, чтобы
закончить плотничьи работы, затеянные в различных местах (на него свалили
все заботы по ремонту). Он и словом не обмолвился с Берном, но наблюдал за
ним; с Лидой и с другими он разговаривал только о школьных делах. Но он
больше не читал Маркса. Лида в тот вечер унесла книгу с собой. Он не
понимал почему.
Как-то случайно Маркэнд вышел на дорогу, которая вела к болотам, вместе
с Берном, курившим вонючую трубку. Они шли некоторое время молча. Потом
Маркэнд услышал свой голос:
- Куда вы едете отсюда?
- На Север.
- Если вы подождете конца занятий в школе, я поеду с вами.
- А скоро конец?
- Через неделю.
- Я подожду.
- Вы хотите сказать - вы согласны, чтобы я ехал с вами?
- А почему же нет?
Их взаимное понимание не нуждалось в словах. Но два дня спустя Маркэнд
почувствовал внезапную потребность сообщить новость Лиде. Она уже лежала в
постели, с блокнотом и карандашом; электрическая лампочка без абажура
спускалась над ее головой.
- Когда кончится учебный год, - сказал он ей, - я уеду с Берном на
Север.
Глаза Лиды потеплели.
- Я очень рада и немножко завидую. Я много дала бы за то, чтоб уехать с
Берном.
- Так ведь я сам просил, это не его предложение. Почему бы и вам не
попросить? Я уверен, ему и в голову бы не пришло...
- Ошибаетесь! Вы бы не попросили, если б он не хотел этого.
- Вы думаете, что у него есть на меня виды? - Маркэнд улыбнулся.
- У него есть свои планы, вот и все. И может быть, вы нужны ему.
- Ну, мне об этом ничего не известно. Ничего не было сказано...
- Я очень рада, - сказала она опять. - Берн знает, что вы можете
принести пользу...
- Я знаю только то, что он мне нравится.
Он сел на ее постель; грубая рубашка прикрывала ее плечи и грудь до
горла.
- А мне _вы_ нравитесь, - сказала она. - Мне нравится то, что
происходит в вас. Мне нравится, что вы остались на своем месте, после того
как Теодора бежала. Что вы сами учились. Я помогла вам, правда, Дэвид?
- Вы мне скрасили эти месяцы.
Она бессознательным движением положила руку на грудь.
- Все идет как надо. Когда уехала Теодора, я беспокоилась. Но все идет
как надо! Вы остались и учились... Берн приехал... вы уезжаете вместе.
- Лида, - сказал Маркэнд, - иногда я чувствовал к вам жалость, потому
что не находил вас красивой физически. Я был большой дурак. Мне нечего
жалеть вас. Вы счастливы!
Ее глаза остановились на нем; в них была гордость; машинально ее другая
рука накрыла ту, что лежала на груди.
- Вы и Берн, - сказал он, - вы счастливы. Может быть, именно потому я и
смог остаться здесь, рядом с вами. Может быть, потому уезжаю теперь на
Север вместе с ним.
- Больше вы ничего не можете сказать о себе?
- Что же еще, Лида?
- Что? Хорошо, я скажу вам. Мне можно, потому что я помогла этому. Вы
едете с Берном, и он берет вас с собой, потому что вы - революционер.
- Ничего подобного, Лида. Это абсурд. Ничего подобного.
- Я не говорила, что вы социалист. Не настоящий. Пока еще нет. Но вы
революционер. Даже если вы сами этого не сознаете. И давно уже, глупый вы
мальчик! С тех самых пор, как ушли из дому.
- Вы сказали это Берну?
- Нет, в этом не было нужды. - Лида засмеялась и натянула одеяло так,
что виднелась только голова. - Берн сам сказал мне.
Он следил за выражением ее глаз, ласково-торжествующих и
ласково-насмешливых. Он покачал головой, отказываясь спорить.
- Погасить вам лампу?
- Пожалуйста.
Сразу в окно ворвалась песня ночи в благоухании листвы и темной земли,
наполнила маленькую комнату и приблизила их друг к другу. Он сел на
постель и коснулся волос Лиды, сиявших, как черное пламя в лучезарной
ночи. Ему было хорошо с ней, и ей - с ним; ей не нужно было ничего больше,
кроме легкого прикосновения его руки к ее волосам. Тогда Маркэнд понял,
что половое чувство в той форме, которую придали ему люди, может быть
ложью. Было ли то, что они испытывали сейчас оба, чем-либо иным, как не
продолжением безличной близости их обоих к песне темной земли? Он не мог
найти для этого иной, истинной формы. И Лида знала это. Если б сейчас он
приблизился к ней, как мужчина к женщине, он причинил бы ей зло. - Женщины
мудры, - подумал он. - Они знают, когда в любовном объятии истина...
единственная истина, и когда оно лживо. Тед знала... В этом безмолвном
миге покоя с Лидой есть все, и ей ничего не нужно. С Тед было неизмеримо
больше, но не все, и поэтому так ничтожно мало! Почему я не мог дать Тед
то, что ей было нужно? Потому что это было невозможно, она должна была
умереть. Оттого что ей суждено было умереть, я не мог соединиться с ней до
конца.
- Вы думаете о ней, - сказала Лида, не шевелясь под его рукой,
прикоснувшейся к ее волосам.
- Мне суждено жить, - вслух ответил он своим мыслям. Она поняла.
В то июньское утро, когда Джон Берн и Дэвид Маркэнд отправились в путь,
солнечный свет и роса казались золотым морем, а земля - кораблем,
качавшимся на волнах. Молодая зеленая поросль казалась пеной морской;
темная хвоя кипарисов и сосен - высокими волнами. Красная дорога впереди
то вздымалась, то падала, точно корабельная палуба в качку. Маркэнд с
трудом удерживался на ногах, но Берн плыл вперед по водам вселенной как
старый морской волк - уверенно и спокойно. Постепенно Маркэнд поддался его
настроению; он стал приглядываться к алабамскому краю, расстилавшемуся
перед ними. Красная глинистая дорога шла оврагами, то глубокими, то
мелкими; маисовые и тростниковые поля, бегущие под ветром, созревший уже
хлопок - и снова неизменная красная дорога. Негритянские хижины на сваях
(для того, чтобы внезапные ливни, размыв все внизу, не могли их
разрушить); хижины, в форме которых чувствовался своеобразный ритм, были
пятнистыми от непогоды, точно отражения пестрых цветов в воде. Изредка
фермы белых, обширные, мрачные, с захламленными дворами, и снова красная
дорога. Прохожие-негры, едва отличимые от красной земли и сине-золотого
неба; редкие белые пешеходы, осколки чуждого, угловатого и прохладного
мира, и красная дорога... все ближе по мере того, как поднималось
солнце... неистовый колеблющийся зной.
Путники сбросили свои мешки на пол в одной из хижин и попросили
негритянку накормить их обедом.
- Тут ферма белых недалеко, меньше мили. - Она нахмурилась.
- Мы хотели бы поесть у вас, - сказал Берн с улыбкой, которой Маркэнд
никогда у него не видел. - Черные стряпают лучше. А мы с Севера, нам до
зарезу хочется чего-нибудь вкусного.
- Вы с Се-е-вера? - пропела она. - Что же вы делаете в наших краях?
- Скитаемся... Местность обозреваем...
Она подала им сочной поджаренной ветчины, и прошлогодних бататов, и
маисовых лепешек, и молодых овощей с огорода ее мужа. Берн понравился ей,
а Маркэнда она едва замечала.
Берн не спрашивал ее ни о чем; но еще не окончилось пиршество, как она
уже сидела за столом (смелый поступок для негритянки, даже когда она у
себя дома) и рассказывала им о своем муже, который исполу работал у
Дарлинга и никак не мог выбраться из долгов, даже сейчас, когда хлопок в
цене. Берн так и не заставил ее взять у него полдоллара.
- Мы торопиться не будем, - сказал он, когда солнце скатилось ниже, к
краю неба, и красная почва стала отбрасывать жар на молодые зеленые
ростки. - Нам некуда спешить. Хотите переночевать где-нибудь в сарае или
подадимся в город?
- Конечно, в сарае.
- Успели проголодаться?
- Боюсь, что да.
Берн засмеялся.
- Вы мало ели за обедом. В пути не приходится рассчитывать на завтрак,
обед и ужин. Где нашлась еда, там и набивай желудок.
- Теперь буду знать, - сказал Маркэнд.
- Есть три раза в день - привычка. Так же можно привыкнуть есть два
раза или один.
Они подошли к дому белого фермера; серая краска лупилась со стен, крыша
осела. Среди старых колес, изломанных плугов, всякого хлама, в зарослях
сорных трав бродили цыплята и свиньи. Собака зарычала на путников, но
попятилась в ответ на движение Берна. Они постучались в дверь. Женщина с
нахмуренным лицом показалась на пороге. За ее спиной они увидели кухню и в
ней девушку, которая сидела у дальней стены. Берн спросил, нет ли работы.
- Вон там лежат старые доски, видите? Можете наколоть из них дров для
плиты, а там посмотрим. - Она захлопнула дверь у них перед носом.
Это были доски от рухнувшего сарая; они лежали и гнили тут по меньшей
мере год, ожидая, чтобы их сожгли. Дерево было трухлявое, как губка. Но
оба путника работали на совесть; они аккуратно сложили дрова и подмели
мусор. Потом они снова постучались: снова женщина встала на пороге,
загораживая им путь, и в ее изможденном лице Маркэнд подметил трепетный
призрак былой красоты. Девушка все еще сидела у дальней стены; у нее было
крепкое тело, обтянутое дешевым ситцевым платьем, белая чистая кожа. Мать
протянула им по чашке кофе, по тарелке с бобами и пирогом, снова вошла в
кухню, оставив их за дверьми, и все время, что они ели, из дома не
доносилось ни звука.
- Вы видели?
- Видел, - сказал Берн.
- Недурна, хоть они похожи друг на друга.
Во дворе показался человек с двумя ведрами. Он был шести с лишним футов
ростом, сутулый, и даже в походке его была угрюмость. Его лицо казалось
вспышкой злобной, но придушенной силы: горящие маленькие глаза, черные
волосы, безобразно искривленный рот.
Он поднялся по ступеням крыльца.
- Заплатили за это? - Огромный сапог ткнулся в пол перед тарелкой
Берна.
- Посмотрите на дрова, - резко ответил Маркэнд.
- И уберите ногу, - сказал Берн.
- За словом в карман не полезете, я вижу. - Он подошел к двери и
отворил ее. Женщины не было в кухне, девушка сидела все на том же месте.
Теперь, под взглядом мужчины, она встала со своей скамьи. Маркэнду и Берну
были видны плита и навес над ней сбоку, небеленая стена позади. Рука
мужчины на дверной задвижке задрожала. Девушка стояла неподвижн
...Закладка в соц.сетях
