Жанр: Драма
Смерть и рождение Дэвида Маркэнда
...а, как забываете все,
чему вас учили и я, и Толе, и другие. Пляшете на задних лапках под их
дудочку. - Верт со стуком опустил на пол передние ножки своего стула,
встал и наклонил голову, руками упираясь в стол. - Я не могу спасти вас.
Уже десять лет я участвую в борьбе. Мы теперь целая армия, мы выросли; во
всяком случае, мы уже достаточно взрослые для того, чтоб нас не шлепали,
как сосунков. Посмотрите-ка на окружного прокурора, которого мы выбрали в
Бисмарке. Первую же приманку, что ему бросили, он проглотил вместе с
крючком. Чего стоит один тот билль, который наши идиоты пропустили в
Висконсине! Вся страна смеется над ним. Но нам будет не до смеха, когда
при следующих выборах он даст себя знать. Какой толк посылать наших людей
в законодательные учреждения, когда они не умеют отличить закон от
ловушки? За все время вы ничему не научились - не хватило смекалки
научиться чему-нибудь. А горсточка людей тут, в Сен-Поле, не может сделать
все. Не можем мы влезть в шкуру всех членов законодательных собраний от
Оклахомы до Миннесоты. И никто не давал нам права самим издавать законы:
мы живем в демократической стране, черт подери! Я говорю то, что думаю,
друзья. Это не речь для печати, это простые слова о настоящем деле. Время
митингов кончилось, пришла пора расчета. И каждый штат, где только есть у
нас организация, очень скоро почувствует это. Вы потонете в литературе,
направленной против Лиги; к вашим женам станут ходить агенты, агитирующие
против Лиги; каждая газета, которую вы вытащите утром из своего почтового
ящика, будет клеветой на нас. Каждого дурака выставят на посмешище, а кто
чуть поумнее, того ждет провокационная ловушка. Суд, церковь, полиция -
все будет против нас. А для всей головки, включая и меня, тоже ловушку
придумают, будьте спокойны. Неужели вы думаете, что торговцы пшеницей, и
банкиры, и страховые монополисты на Востоке сидят и ждут, пока мы отнимем
у них лакомый кусочек? Ничего подобного! Вопрос только в том, что мы можем
сделать. - Верт снова сел, на этот раз вплотную придвинув стул к столу. -
Теперь слушайте. У тех, на Востоке, хватит ума и денег, чтобы добром или
злом заставить наших фермеров голосовать против самих себя. Об этом не
забывайте. У нас же нет ни ума, ни денег. Но все-таки у нас кое-что
есть... Наше преимущество в том, что нас много и мы на месте. Прямая
борьба с нами им будет стоить миллионы. Правда, если понадобится, они
заплатят. Но если мы сумеем предложить им план, который приведет их к цели
и в то же время не потребует от них особых денежных затрат, они
прислушаются.
Он начал объяснять свою стратегию. Она сводилась, по существу, к
мировой сделке с республиканскими _верными_, с хранителями денег. Она
означала победу Лиги на бумаге, победу Лиги в воображении одураченных
фермеров... ценою самого существа фермерской программы. Действительным
автором плана был Кальвин Толе, маленький адвокат с головой Наполеона,
сидевший молча возле Верта. Эти двое, вместе с Кадмэном, мечтавшим о
владычестве над Айовой, и Барии, который хотел (наживаясь на этом)
издавать чтиво для пяти миллионов фермеров, разрабатывали и
совершенствовали план долгие месяцы перед съездом. Здесь на бумаге жили
"контролируемые государством" элеваторы Лиги, бойни, страховые компании и
банки, кооперативы Лиги и чиновники, регулирующие цены... все в тех же
надежных руках, в которых они и сейчас находились.
- Фермеры, - продолжал Верт, - никогда не поймут, в чем разница. Мне
грустно говорить это, потому что я десять лет отдал борьбе за них и, черт
их возьми, по-прежнему люблю их. Они слишком тупы, чтобы понять. Но они
будут гораздо счастливее, воображая, что сами выбирают себе хозяев. Они
должны иметь хозяев, и хозяева должны получать прибыль. Но хозяева не
могут быть тупыми - следовательно, фермеры ими быть не могут.
Заговорил Кадмэн, грузный хитрый человек, у которого глаза были
спрятаны за очками, а слова стекали, как вода, с тонких губ.
- По этому плану мы... все вы... остаетесь вместе, чтобы защищать
фермеров.
- Будем говорить прямо, - сказал Верт. - Либо мы все остаемся, потому
что готовы сотрудничать с людьми, правящими нашей страной, либо... если уж
уйдем, то все вместе.
- Видите, - сказал Кадмэн, - при таком положении каждый из нас в своем
районе получает контроль над прибылями, над нашей долей в них, -
правильный учет, распределение и все такое. То есть, я хочу сказать, мы
становимся вроде как бы... э... э...
- Контрагентами, - подсказал Толе.
- Да, - сказал Верт, - контрагентами фермеров. - Он выждал минуту. -
Без нас они ничего не добьются. Они не могут править нашей индустриальной
страной и никогда не будут ею править. Если они будут действовать заодно с
нами, с теми, кто сумеет использовать их численность и их строптивость в
их же интересах, они еще чего-то добьются. Если нет - да поможет им бог!
Маркэнд был бледен и с трудом глотал слюну. Он поглядел на Двеллинга;
тот уже пришел в себя и сиял.
Никто не пытался возражать.
- Предоставьте все дело нам, - сказал Верт.
И вожди фермерства четырнадцати штатов, представители миллионов
фермеров, не задавая вопросов, с радостью голосовали за то, что Маркэнд
считал программой предательства.
- Победа на предварительных выборах обеспечена, - злорадно усмехнулся
Толе.
- Еще бы! - откликнулся Барни. - Таких лозунгов, как у нас, не имела
еще ни одна партия во всех США с самой Гражданской войны.
Верт пошел к двери, и на пути взгляд его встретился с взглядом
Маркэнда. Он остановился. Верт вынес этим людям смертный приговор и потом
отложил его исполнение; ликуя, они толпились вокруг стола. Маркэнд и Верт
были одни, лицом к лицу.
- Вы откуда? - послышался решительный голос, и Маркэнд отметил в нем
скрытую горячность.
- Из Нью-Йорка.
- Из города?
- Да.
Верт кивнул, как бы самому себе.
- Как вы попали сюда?
- Я работал в Канзасской организации. Местное руководство пригласило
меня на съезд.
Верт уловил возмущение во взгляде Маркэнда, и Маркэнд понял это. Его
удивило, что Верт просветлел и улыбнулся.
- Вот и прекрасно, - сказал он, - очень рад, что вы с нами. Приходите
на все заседания, когда угодно, сколько угодно.
Его окружила большая группа людей.
- Даллас? - послышался его четкий возбужденный голос. (Сенатора Далласа
в комнате не было.) - Даллас - осел. Потому-то мы и посылаем его в
Вашингтон. Он там будет в своей тарелке. - Никто не обращал внимания на
Маркэнда. - Пусть Ян Януссен держится за свои цифры и за свою Нагорную
проповедь. - Верт смеялся. - Все остальное сделаем мы. Но нам нужно
пятьдесят таких, как Даллас... Вы должны найти их. Честных последователей
Эндрью Джэксона или Эйба Линкольна. Мы всех их пошлем в сенат. (Взрыв
смеха.) Разве вы не понимаете? Пока у нас там будут сидеть люди, которые
умеют произносить нужные речи и рекламировать Лигу, банкиры не посмеют
проглотить нас. Придется им поиграть с нами в мяч. А большего мы не вправе
ожидать.
- Именно так, - раздался хриплый голос редактора Барни. - Если у массы
нет ни ума, ни денег, мы должны защищать ее патриотическими речами.
Чей-то тихий недовольный голос попытался возразить. Борт оборвал его:
- Вам сказано, что делать... Не старайтесь понять!
И тридцать вождей воинствующего фермерства вереницей потянулись к
двери.
Маркэнд стоял у входа в зал, где Барни делал доклад об изданиях Лиги; к
нему присоединился Ян Януссен. Сельский банкир был крепкий пожилой человек
с сонным, неподвижным взглядом и суровым ртом. Он был привержен к букве
Библии.
- С Нагорной проповедью в качестве программы, - говорил он, - я надеюсь
стать губернатором. - Ему понравилось, как Маркэнд слушает его, и он
пригласил его позавтракать. Знакомым, городским духом пахнуло на Маркэнда
от восторженных слов этого человека; он узнал в них привычные интонации
приказчиков табачных лавок, официантов закусочных, коммивояжеров у стоек
баров. Маркэнд почувствовал себя одиноким. У дверей ресторана они
столкнулись с невысоким господином лет шестидесяти, запакованным в беличью
шубу; из-под его широкополой шляпы торчали густые, совершенно белые
волосы.
- Познакомьтесь: сенатор Даллас, - сказал банкир. - Позавтракаете с
нами, Чарли?
Когда тот вылез из своей шубы (тесемочный галстук, крахмальная манишка,
костюм из темной шерстяной ткани), Маркэнд почувствовал: вот этого
человека можно любить. Немудрено, что он не был "за кулисами" съезда. У
Далласа было детское лицо (и детский аппетит); голубые глаза с нежностью
устремлялись на ближнего или с гордостью - на конституцию и революционных
предков. Ко всему, что лежало посередине, к миру, где люди покупали друг
друга, продавали и уничтожали, он был слеп. Из главного города своего
округа, где он занимался юриспруденцией и произносил речи на всех
патриотических митингах (великий оратор был Чарльз Ф.Даллас), он был
призван послужить штату в качестве сенатора. Таким образом, добродетель
все еще вознаграждалась, и США, поскольку Даллас являлся их
представителем, все еще оставались страной Вебстера и Эйба Линкольна. Он
со вкусом съел две тарелки бобов со свининой и кусок пирога, запив все это
несколькими чашками кофе.
- Верт? - говорил он. - Послушайте, друзья, что я вам скажу. - Он всей
салфеткой провел по своим устам. - Я был очень популярен в своем штате
целых тридцать лет. Но кому я обязан тем, что теперь я выборный сенатор?
Скажу вам. Одному человеку - Артуру Верту. Мои друзья там, дома, никогда
не додумались бы послать меня в сенат. Сказать вам по правде, я и сам об
этом не думал. А вот Верт подумал. Вот мое мнение о Верте! Верт знает, за
что я стою, - и Верт стоит за меня.
Верт назвал его ослом перед целым собранием. Он и был ослом. Маркэнд
почувствовал к нему нежность.
Все пять дней, пока длился съезд, Маркэнд свободно входил и выходил,
слушал выступления отдельных ораторов и группировок, присматривался, не в
силах рассуждать, чувствуя еще острее одиночество и печаль...
напряженность разрыва с самим собою... какой давно не испытывал. Одно
слово все время приходило на ум: это _политиканы_; и один вопрос: где же
фермеры? Он съездил в Миннеаполис и был поражен, насколько тот отличается
от Сен-Поля. Чистый светлый город, по цвету напоминающий пшеницу; но была
в его аккуратности какая-то сухость, которая помогла Маркэнду понять
ненависть фермеров к посредникам. Посредником был этот город.
Ликвидировать посредников - значило бы ликвидировать Миннеаполис, его
надменные дома, его чванные бульвары. Сен-Поль был неряшливее и живее. Оба
города - грабители (это ясно из книг Двеллинга). Поля пшеницы и люди,
которые взращивают ее, создали города-посредники, и те обратились против
них. Тогда, ища защиты, они объединились в Лигу фермеров - и что же?! Лига
породила посредников, политиканов, которые полонили Лигу и продали
фермеров. Что все это значит? Здесь есть какой-то закон, не подмеченный
серьезными книгами Двеллинга. Маркэнд присматривался, взвешивал... Он
вернулся назад и наблюдал за Бернардом Кадмэном, политическим воротилой из
Айовы. Он наблюдал за Фрэнсисом Барни, все время пыхтевшим, словно насос.
Он видел Толе, безмолвно скользившего по коридорам от одной комиссии к
другой. Когда ему удавалось, он задерживал взгляд на Берте: худощавое
лицо, невзрачное, но выразительное, было печально; в складке губ крылось
страдание. И он видел рядовых членов Лиги, среди них фанатиков, подобных
Питеру Смиту (подобных Деборе?), которые втискивали старое Евангелие в
новые лозунги; но большинство были наивные труженики, которые хотели
покрепче владеть своей землей, ускользавшей, как им смутно казалось, от
них. И все они легко поддавались на призыв к "лояльности", к "выполнению
долга". Какой-то закон связывал тех политиканов с этими фермерами...
В последний день Януссен отыскал Маркэнда и снова повел его с собою
завтракать, на этот раз без посторонних, в фешенебельном городском кафе.
Этот большой, грузный человек все время ерзал всем телом, словно что-то в
нем искало выхода. Наконец:
- Слушайте, Маркэнд. Почему бы вам не заехать на денек-другой ко мне? Я
живу в Картьере, Южная Дакота. Всего ночь езды. Я хотел бы посоветоваться
с вами относительно... предвыборной кампании.
Маркэнд колебался: кроме обратного билета в Мельвилль, у него было
тридцать долларов, скопленных из жалованья в "Звезде".
- Это вам ничего не будет стоить, - сказал банкир. - Чисто деловая
поездка.
Своих трех канзасских спутников Маркэнд видел мало. Курт Свен упорно и
неутомимо высиживал на всех пленарных заседаниях; одному небу известно
было, что он выносил оттуда. Смейл неугомонно трудился, точно хорек, и его
пачка нефтяных акций стала значительно тоньше. На Двеллинга жалко было
смотреть. Он был ничто на съезде - и знал это. Если б только Эстер... но
Эстер, по счастью, не было там! Ни в большом зале, ни в комнате совещаний
не довелось ему прочесть свой доклад о Канзасе. Он был представлен Верту и
Толе, по, пройдя мимо него в коридоре, занятые разговором, они не узнали
его. Один Барии утешил его, похвалив "Звезду" и сказав: "Вот это главное,
дружище: не громкие слова _здесь_, а работа _дома_". Все же неприятное
значительно перевешивало приятное. Никто не останавливался поболтать с
Филом Двеллингом в коридоре (как с Маркэндом); он не завтракал в ресторане
ни с одним сенатором. Он был так напуган всем этим шумом, что с радостью
обедал один или в обществе Свена; тогда ему становилось немного легче, но
его зависть не унималась. Чувствуя его настроение, Маркэнд умолчал о
приглашении Януссена.
- Я хочу еще поболтаться тут несколько дней, - сказал он.
- Но вы ведь вернетесь, правда? - В голосе Двеллинга были тревога,
подозрение и вместе с тем облегчение.
- Ну конечно, вернусь. - Маркэнд сделал попытку улыбнуться. - И очень
рад буду вернуться! Тут нам не место, Фил.
- Что вы хотите сказать?
- Мы поговорим об этом... когда снова увидимся.
Селение Картьер - частокол каркасных домов, поставленных почему-то
среды обледенелых просторов дакотской долины. Банк Януссена, процветавший
в этой маленькой фермерской империи, был сложен из серого камня, с красной
железной крышей. Его личная резиденция являла собой затейливое строение с
башенками и эркерами. Когда они приехали, жена его готовила завтрак, а
дочь накрывала на стол. Хозяин и гость вдвоем посидели в столовой, комнате
с панелями красного дерева; огромная опрокинутая чаша венецианского стекла
бросала свет на серебро и полотняные салфетки. Потом они отправились в
кабинет, и банкир изложил свой план. Он был довольно прост. Южная Дакота -
штат, населенный христианами; почему бы не стать губернатором по
христианскому мандату? Януссен вытащил свои брошюры - целые страницы
усыпаны цитатами вроде: "Блаженны нищие духом", "Если правая твоя рука
соблазняет тебя, отсеки ее", "Любите врагов своих, благословляйте
проклинающих вас". Что до практических деталей, он в общем присоединялся к
программе Лиги. Но главный упор делал на духе.
- Я хочу улучшить программу Лиги. Она чересчур практична. Ни один
американец не голосует только ради своего кармана. Карман и душа должны
идти рука об руку.
- Разумеется.
- Обратите внимание на мой лозунг - он будет помещен в конце каждой
брошюры и каждой афиши.
Маркэнд прочел:
Обратитесь к св.Матфею, гл. 5.1.
Прочтите Нагорную проповедь Христа,
Верите ли вы в нее?
Это и есть моя платформа.
Если вы христианин,
Голосуйте за Яна Януссена.
- Ну, что вы скажете?
- Проповедь - вещь хорошая, - сказал Маркэнд и помедлил. - Думаете, вам
удастся применить ее на деле в Южной Дакоте?
- Не вижу причин сомневаться. Вопрос вот в чем: будут ли за нее
голосовать?
- Я бы сказал: да, если только вы сумеете их убедить, что действительно
примените ее на деле. Но если вы уже...
- Об этом вы не беспокойтесь. Я спрашиваю вас об одном: правильно ли я
изложил это? Как сказать еще лучше... еще убедительнее?
- Понимаю. - Маркэнд медленно кивнул. - Вы не спрашиваете моего совета
о том, как вам осуществить заветы проповеди, если вы будете избраны. Вы
только хотите, чтоб я помог вам использовать проповедь... для выборного
лозунга?
- Вот именно.
- У вас уже есть определенный план на случай, если вас выберут?
Крупное тело задвигалось, и взгляд стал жестче.
- Конечно. Самое важное - это предварительные выборы...
- Понятно.
Януссен представил Маркэнду свою жену и дочь совершенно таким же тоном,
каким говорил: "Вот ваша спальня, вот уборная". (Но он испытывал больше
гордости, показывая ванную, сверкающую кафелем и фарфором.) Женщины не
сели за стол вместе с мужчинами. Маркэнд стал замечать...
Дочь, подававшая завтрак, была высокая девушка лет семнадцати, с
глазами, которые глядели на него словно из-за железной решетки... на него,
друга ее тюремщика. Она была похожа на отца: походкой, пропорциями тела,
разрезом глаз, соотношением носа и рта. Но и глаза, и горькая складка губ
говорили о такой ненависти к отцу, что сходство становилось жутким.
Казалось, будто часть Януссена в ненависти отделилась от его тела и стала
противотелом, противодухом: плоть женщины против плоти мужчины, ее
ненависть против его себялюбия. В матери, запуганной и бесформенной,
видно, ничего не осталось от той, какой она была когда-то.
После обеда Януссен поднял вопрос о предвыборных речах. Он думает
совершить агитационную поездку по всему штату. Не хочет ли Маркэнд
сопровождать его, на выгодных условиях, в качестве секретаря и советника?
Маркэнд отказался. Тотчас же Януссен стал торопливо забрасывать его
вопросами. Он как будто напоминал Маркэнду о том, что им оплачен его
железнодорожный билет и что банкир, даже в том случае, когда он друг
фермеров, привык получать полностью то, за что он платит деньги. Поэтому
Маркэнд принялся за выполнение своей части обязательств, давая советы,
исправляя фразы - и в то же время томясь желанием поговорить с дочерью
банкира.
После ужина Януссен вышел. Маркэнд сидел один, покуда девушка убирала
со стола.
- Присядьте со мной, выпьем по чашке кофе.
Она бросила на него взгляд, полный презрения и горечи, и вышла в кухню.
Поздно ночью в Картьере останавливался поезд, идущий на Сен-Поль. Этим
поездом Маркэнд и решил ехать, несмотря на протесты Януссена. Он пошел в
кухню попрощаться: обе женщины уже исчезли оттуда.
Он сидел в душном вагоне, докуривал и снова набивал свою трубку,
подхлестывая свое негодование. - Вот вам банкир, который живет в доме с
панелями из красного дерева и замучил жену и дочь домашней работой. Без
сомнения, он выжимает последний цент из должников и тратит деньги, чтобы
пройти в губернаторы с Нагорной проповедью в качестве закона для всего
штата. - По возмущение вспыхнуло в Маркэнде и улеглось: глядя на Януссена,
он видит самого себя. - А что я сделал со своей женой ради своего
спасения?
Его трубка погасла; успокоившись, он пытается представить рядом с
Януссеном и его забитым семейством Маркэнда и его семью... - Януссен
должен идти своим путем. Его жена должна по-прежнему медленно умирать, не
слыша ни одного ласкового слова, которым могла бы питаться ее любовь.
(Женщины не могут жить без любви.) Девушка (горькая складка губ и черные
глаза) в один прекрасный день уйдет из родного дома, сохранив в сердце
холодную ненависть к отцу и еще более холодное презрение к матери. И если
какой-нибудь добрый человек станет искать ее любви, она будет оскорблять
его, хотя бы на гибель себе, чтобы отомстить своим родителям. Януссен?
Избранный или забаллотированный, он размотает все свои денежные излишки и
в какой-нибудь год финансовых затруднений обанкротится, а его вкладчики -
добрые люди, которых он собирается спасать Нагорной проповедью, - потеряют
последние свои гроши. Януссен, факир на час, должен продолжать свой путь.
Я должен продолжать свой.
В Сон-Ноле он занял номер в том же отеле; чувство дали и одиночества
стало его плотью. - Я буду жить в этой комнате, пока хватит денег. О, хоть
бы что-нибудь путное сделать в Мельвилле! Хоть бы одну истину вынести из
мучительных дней съезда, из всего прочитанного, из всех встреч с
фермерами. О, применить бы эту истину на деле... Заставить Двеллингов
понять ее и применить на деле! - Он потребовал перо и бумагу; он сидел
долгие часы в бессолнечной комнате, изо всех сил стараясь излагать свои
мысли как можно понятнее.
Усталый и словно постаревший, Маркэнд снова в Мельвилле. - Кто
изменился, я или они?
Кроме Тима Дювина, Кристины и Клары, все, казалось, стали иными. В
последний день, проведенный в темной комнате в Сен-Поле, Маркэнд взял
листки со штампом отеля, на которых против аккуратно выписанных вопросов
стояли неразборчивые, стертые, вновь написанные и вновь перечеркнутые
каракули ответов; взял и разорвал на мелкие клочки. Только одно было ясно:
- Я утрачиваю сознание, что в Мельвилле делал полезное дело, и эту утрату
не могу перенести. - Эта утрата и стала тем растущим чувством одиночества,
которое не покидало его с первых дней съезда. На все другие вопросы: в чем
правда Лиги? в чем ее ошибки? нужны ли фермерам политические деятели?
должны ли политические деятели быть бесчестными и неразборчивыми в
средствах?.. - у него был лишь один ответ: не уверен, недостаточно знаю,
чтобы быть уверенным. - Лучше вернуться к работе в "Звезде", как будто бы
ничего не случилось. - Он попытался заняться чем-то другим - и вот терпит
неудачу.
Его сомнения проникают в беседы с Двеллингом, который передает о них
Эстер, сочатся непонятной враждебностью... к чему? Однажды в разговоре с
Двеллингом и Смейлом он вышел из себя.
- Да что с вами такое наконец? Конечно, мы победим на выборах! Но ведь
вы же сидели в комнате совещании так же близко к Верту и Толе, как и я.
Что же вы, спали... или вам просто наплевать? Вы не знаете, что ценой
нашей победы на выборах будет потеря... _потеря всего_ раньше времени и по
доброй воле...
Смейл улыбнулся:
- Маркэнд, политика - не религия. Но даже и в религии мы соглашаемся на
компромиссы, соглашаемся довольствоваться половиной хлеба.
- Раскрашенный камень - это даже не половина хлеба! - закричал Маркэнд.
Фил тихонько сел на стул (они разговаривали в его маленькой библиотеке,
а Эстер была на кухне).
- Что вы хотите сказать, Дэв?
Кроткий, взволнованный тон его вопроса тронул Маркэнда. Он стал
объяснять им, что именно он хотел сказать; неожиданно для себя самого он
был очень красноречив, и по мере того, как лились неизвестно откуда
взявшиеся слова, прояснялись его мысли.
- ...Я не оспариваю необходимости компромиссов в политике. Но если
идешь на компромисс, нужно внимательно смотреть, что получаешь взамен
того, чем поступаешься. План Верта сводится, коротко говоря, вот к чему:
фермерам не справиться самим. Они слишком слабы, слишком разрозненны,
слишком бессловесны. (Я этого не думаю.) Хорошо, будем считать это
доказанным: фермерам нужен союзник. Где ищет союзников Верт? В том самом
лагере, который издания Лиги каждой строчкой обличают как вражеский стан.
Есть ли в этом смысл? Если вам нужен союзник, почему вы идете на
Уолл-стрит и в Чикаго? А вот я скажу вам почему. Вы всего только кучка
мелких собственников, озлобившихся на крупных собственников в стремлении
получить больше прибыли. Немудрено, что вы входите в соглашение с вашими
старшими братьями. К тому же они еще в умеют произносить патриотические
речи.
- Что же вы предлагаете? - спросил Фил, так как Смейл молчал, задумчиво
ковыряя во рту золотой зубочисткой.
- Фермеры - производители, - сказал Маркэнд. - Они должны блокироваться
не с эксплуататорами, а с производителями... с другими группами
эксплуатируемых производителей.
- Вы хотите сказать...
- Я хочу сказать и говорю: с рабочим движением.
Двеллинг и Смейл встали одновременно.
- Боюсь, Маркэнд, - Смейл снова сел, - что вы не знаете фермера.
- Может быть. Но я прекрасно знаю, что вы думаете о фермере. Что он в
тысячу раз выше всякого, кто работает на фабрике или заводе; что его земля
и орудия принадлежат ему. Я это знаю. И вот это именно и вредно для
фермера. Если он не сумеет понять, что его независимость существует только
на бумаге и что эта бумага заперта в подвалах банкиров и посредников, он и
сам в конце концов попадет туда же, в те же самые подвалы, крича при этом:
"Да здравствует свобода!" Фил, фермер должен узнать истину - вот в чем
могут помочь ему Лига и "Звезда". И все мы. Фермер должен превозмочь свои
ложные представления о том, что он независим, что у него есть что-то общее
с денежными мешками, которые правят страной. Конечно, ему нужны и
кооперативные элеваторы, и распределители, и низкопроцентные займы, и все
прочее, о чем говорится в программе Лиги. Но если смысл всех этих
организаций только в том, чтобы сделать его соперником Уолл-стрит, тогда
фермеры не более как мелкие капиталисты, обреченные на неудачу... Верт
сказал вам... в бою с крупными капиталистами. Единственный выход для
фермеров в социализации оборудования - от тракторов до скотобойни - и
обмене продуктов по само
...Закладка в соц.сетях
