Жанр: Драма
Мир как супермаркет
...кварталов, построенных в шестидесятые годы на окраинах: это искренняя, бурная радость,
что-то похожее на опьянение нежданной свободой. В таких местах обитает злой дух,
враждебный человеку, дух жестокой, изматывающей машины, с каждым днем ускоряющей
ход. Люди это чуют и хотят, чтобы его изгнали.
Литература уживается со всем, приспосабливается ко всему, она роется в отбросах,
зализывает раны, причиненные несчастьем. Среди гипермаркетов и сверхсовременных
офисных зданий родилась парадоксальная поэзия - поэзия тоски и угнетенности. Это
невеселая поэзия, да ей и не с чего быть веселой. Современная поэзия призвана созидать
гипотетический "дом Бытия" не более, чем современная архитектура - созидать обитаемые
пространства, ибо это была бы задача, существенно отличающаяся от задачи по созданию
инфраструктур для обработки информации. Информация, этот остаточный продукт
быстротечного времени, несовместима со значимостью, как плазма несовместима с
кристаллом. Общество, достигшее перегрева, необязательно взрывается, но оно теряет
способность создавать нечто значимое, поскольку вся его энергия уходит на информативное
описание его случайных проявлений. И все же каждому отдельному человеку по силам
совершить в себе самом тихую революцию, на миг выключившись из
информационно-рекламного потока. Это очень просто. Сегодня даже легче, чем когда-либо в
прошлом, занять эстетическую позицию по отношению к механическому ритму нашего мира
- достаточно сделать шаг в сторону. Хотя в конечном счете не надо даже шага. Достаточно
выдержать паузу, выключить радио, выключить телевизор, ничего больше не покупать, не
хотеть больше ничего покупать. Больше не участвовать, больше не знать, временно
приостановить всякий прием информации. Достаточно буквально того, чтобы на несколько
секунд замереть в неподвижности.
Искусство как снятие кожуры
Понедельник, школа искусств в городе Канн. Меня попросили объяснить, почему я
ставлю доброту выше, чем ум или талант. Я объяснил, как смог, хоть и не без труда, но я
знаю, что сумел все объяснить правильно. Затем я посетил мастерскую художницы Рашель
Пуаньян, которая использует в качестве элементов композиции муляжи различных частей
своего тела. Я ошарашенно остановился перед узкими полосками ткани, на которых сплошь,
во всю длину, были наклеены муляжи одного из ее сосков (уж не знаю, правого или левого).
По консистенции, похожей на резину, и по форме это удивительно напоминало щупальца
спрута. Тем не менее спал я ночью довольно крепко.
Вторник, школа искусств Авиньона, "день неудач", организованный Арно
Лабель-Рожу. Мне надо было говорить о сексуальных неудачах. Начиналось все почти
весело, с показа короткометражных фильмов, объединенных в цикл под названием "Фильмы
без свойств". Одни фильмы были забавные, другие - странноватые, а в некоторых
сочеталось и то и другое (я предполагаю, что эту кассету все еще показывают в различных
центрах искусств, - не пропустите). Затем я посмотрел видеофильм Жака Лизена. Он
одержим своими сексуальными страданиями. Его член выглядывал из дырочки, проделанной
в листе фанеры, на него была надета скользящая веревочная петля. Художник долго дергал
за веревочку, рывками, как тормошат вялую марионетку. Мне было очень не по себе. В этой
атмосфере распада, характерной для современного искусства, среди этих жалких потуг на
самовыражение начинаешь задыхаться, начинаешь жалеть о Йозефе Бойсе с его щедро
расточаемым творческим богатством. И тем не менее такое искусство отражает нашу эпоху с
пугающей точностью. Я размышлял об этом весь вечер, постоянно приходя к одному и тому
же выводу: мне претит современное искусство, но я сознаю, что оно является самым полным
и верным отчетом о положении вещей, какой только возможен. Я представлял себе набитые
мусором мешки, откуда выпадают
фильтры с кофейной гущей, яблочная кожура, вчерашнее жаркое в застывшем соусе. Я
думал об искусстве как снятии кожуры, о клочьях живого мяса, приставших к очисткам.
Суббота, литературный симпозиум на севере Вандеи. Несколько "региональных
писателей правого направления". (Откуда видно, что они правого направления? А вот
откуда: говоря о своих корнях, они не упускают случая упомянуть прадедушку-еврея; таким
образом, каждый может судить о широте их взглядов.) В остальном публика весьма
разнообразна, как и повсюду. Их объединяет только то, что они читают одни и те же книги.
В местности, где живут эти люди, существует бесконечное количество оттенков зеленого
цвета, однако под серым, пасмурным небом вся зелень меркнет. Так что приходится иметь
дело с померкшей бесконечностью. Я подумал о круговращении планет после исчезновения
всякой жизни в остывающей Вселенной, где звезды гаснут одна за другой, и чуть не заплакал
от сказанных кем-то слов о человеческом тепле.
В воскресенье я сел на скоростной поезд в Париж; мой отпуск закончился.
Opera Bianca
"Opera Bianca" - подвижная озвученная инсталляция, созданная по замыслу скульптора
Жиля Тюйара, музыку написал Брис Позе. Инсталляция состоит из семи подвижных
объектов, по форме напоминающих обстановку человеческого жилья. Во время фаз
освещенности эти объекты, неподвижные и белые на белом фоне, накапливают световую
энергию. А расходуют они эту энергию во время фаз темноты: когда они встречаются, но не
соприкасаются друг с другом в пространстве, от них исходит слабое меркнущее свечение. В
такие моменты они похожи на те светлые пятна, которые видит наш глаз после яркой
вспышки.
Текст звучит во время фаз темноты. Он состоит из двенадцати эпизодов, которые
разыгрывают два невидимых исполнителя (один мужской голос и один женский голос).
Порядок эпизодов не фиксированный, он меняется от представления к представлению.
Таким образом, эти тексты следует рассматривать как двенадцать возможных истолкований
одной и той же пластической ситуации.
Первое представление состоялось 10 сентября 1997 года в Центре современного
искусства Жоржа Помпиду (Париж).
4"
Он:
Какова самая малая составляющая человеческого общества?
36"
Она:
Мы уподобляем волны женственности,
А частицу - мужскому началу.
Мы сочиняем маленькие драмы
Сообразно с желанием хитрого Бога.
Он:
Без всякого конфликта мир появляется, развивается. Сеть взаимодействий обнимает
пространство, создает пространство своим мгновенным развитием. Наблюдая за
взаимодействиями, мы познаем мир. Давая определение пространству через объекты
наблюдения, без всякого противоречия мы предлагаем вам мир, о котором можем говорить.
Мы называем этот мир реальностью.
43"
Он:
Они плавали в ночи возле безгрешного
светила,
Наблюдая рождение мира,
Развитие растений
И мерзостное кишение бактерий.
Они явились из далекого далека,
они не спешили.
У них не было
Представления о будущем,
Они видели муку,
Потребность в необходимом и желание
Устроиться на Земле среди живых.
Они познали войну,
Они оседлали ветер.
Она:
Они собрались на берегу пруда,
Поднялся туман и оживил небо.
Вспомните, друзья, основные образы
этого мира,
Вспомните людей, вспоминайте долго.
50"
Он:
Как хотелось бы мне сообщить добрые вести, расточать слова утешения, но, нет, не
могу. Могу лишь смотреть, как разверзается пропасть между нашими поступками и нашими
взглядами.
Мы бороздим пространство, ритм наших шагов разрезает пространство с
безупречностью бритвы.
Мы бороздим пространство, и пространство становится все чернее. И в какое-то
мгновение мы сорвались. Точно не припомню, но, похоже, это случилось на большой
высоте.
Она:
Наверно, был момент приобщения, когда мы не имели ничего против этого мира.
Почему же так велико теперь наше одиночество?
Наверно, что-то должно было случиться, но причины взрыва остаются непостижимыми
для нас.
Мы озираемся вокруг, но ничто больше не кажется нам вещественным, ничто больше
не кажется нам долговечным.
56"
Она:
Мы идем по городу, наши взгляды
встречаются с взглядами прохожих,
И это подтверждает, что мы - люди.
В безмятежном спокойствии уикенда
Мы медленно идем по улицам,
ведущим к вокзалу.
Под нашими чересчур просторными
одеждами скрываются серые тела,
Почти неподвижные предвечерней порой.
Наша крошечная, наполовину проклятая
душа
Шевелится в складках, а потом замирает.
Он:
Мы существовали когда-то,
такова наша легенда.
Некоторые из наших желаний создали
этот город.
Мы вели борьбу с враждебными силами,
А затем бразды правления выпали из наших
исхудавших рук,
И мы долго дрейфовали вдали от всех
возможных берегов.
Жизнь остыла, жизнь покинула нас.
Мы созерцаем наши почти бесплотные тела,
В тишине высвечиваются доступные
зрению детали.
59"
Он:
Бездонно прозрачное небо
Проникало в наши зрачки.
Мы больше не думали о завтрашнем дне,
Ночь была почти пуста.
Мы были пленниками измерительных
приборов,
Но измерения казались пустым делом.
Когда-то мы попытались совершить
нечто полезное,
И муравьи плясали под волнующим солнцем.
В воздухе было что-то безумное,
Какая-то наэлектризованность, словно
спадают оковы.
Прохожие обменивались ненавидящими
взглядами
И как будто растравляли свои
восхитительные душевные раны.
Она:
Ты узнаешь три направления в пространстве
И осознаешь природу времени,
Увидишь, как солнце садится над прудом,
И подумаешь, что в ночи твое место.
Он:
Рассвет возвращается, между телами
вихрится песок.
Дух ясновидения, будь справедлив
и направь свой путь на Север,
Дух непреклонности, поддержи нас
в наших борениях и усилиях.
Этот мир ждет, чтобы мы подтолкнули
его к смерти.
1'00"
Она:
Наступает миг, когда сказанные друг другу
слова,
Вместо того чтобы превратиться в осколки
света,
Обвиваются вокруг вас, душат ваши мысли,
Слова становятся веществом
(Вязким веществом
И давят своей тяжестью -
Таковы слова любви,
Любовное вещество).
Он:
Жизнь продолжается в непрерывных
вспышках
перекрещивающихся молний,
Циркулирует информация.
В глубокой тьме обозначаются судьбы,
Выкладываются крапленые карты.
Она:
Мы проходим сквозь дни с бесстрастным
лицом,
В наших бесплодных взглядах больше
нет любви.
Детство окончено, каждому отведена
роль в игре,
И мы потихоньку движемся к завершению
партии.
Он:
Последние частицы
Уплывают в тишине,
И среди тьмы
Пустота заявляет о своем присутствии.
Она:
Над серой почвой зыбится, вихрится пыль;
Внезапный порыв ветра очищает
пространство.
У нас было желание жить - от этого
остались следы;
Наши тела застыли в столбняке ожидания.
1'04"
Он:
В одиночестве, в тишине, в лучах света человек заряжается умственной энергией,
которую затем растрачивает в своих сношениях с другими людьми. Равнодушный,
совершенный и округлый мир сохранил память о своем заурядном происхождении.
Отдельные кусочки этого мира появляются, затем исчезают и опять появляются.
Она:
Там, где кончается белизна, - там смерть
И распад тел.
Среди оголенных частиц
Заканчивается жизнь моих чувств.
Он:
Жизнь совершенна, жизнь округла -
Это новая история мира.
Она:
Нет больше топологии
В субатомной Вселенной.
И дух находит себе жилье
В глубине квантовой расселины,
Дух скручивается спиралью,
свертывается клубком
Во взволнованной Вселенной
В трещине симметрии,
В блеске идентичности.
Он:
Все предстает, все сияет в невыносимо
ярком свете;
мы стали подобны богам.
1'06"
Она:
В ничем не примечательный момент
Произошла некая встреча,
Глаза наполнены тьмой
И конечно, ошибаешься.
Он:
Мир раздроблен, он состоит из личностей. Личности состоят из органов, органы - из
молекул. Время течет, распадаясь на секунды. Мир раздроблен.
Она:
Процесс обольщения
Есть процесс измерения
В одиночку во тьме, где взаимодействуют Свет и грязь.
Он:
Нейроны похожи на ночь. В звездчатой сети нейронов образуются представления;
жизнь их коротка и зависит от случая.
Она: Надо бы пронизать насквозь лирическое
пространство,
Как проникают в любимое тело.
Надо бы пробудить угнетенные силы,
Жажду вечности, смутную и взволнованную.
Он:
Тьма, царящая в мозгу, глубока,
Она создала мир
И всю совокупность измерительных
приборов.
Мы неуклонно опускаемся к белизне.
1'10"
Она:
При всей противоречивости, что наполняет
наши утра,
Мы можем дышать, это правда, и небо ясно.
Но мы уже не верим, что жизнь возможна,
Нам больше не кажется, что мы - люди.
Он:
Безразличное движение
По холодному, болезненному маршруту.
Есть метафора отсутствия,
Наполовину свершившегося перехода
к пустоте.
Затуманенные сигналы реальности
В своем слабом свечении
Ужасны, как звездное небо.
Они - наполовину свершившийся переход
к пустоте.
Столкновения нейронов
На поле мнимых желаний
Создают некий мир свободный,
И в котором уже ничто не сможет обрести
законченность.
Она:
Надо, чтобы природа приспособилась
к человеку
И чтобы человек приобрел завершенность
и жесткость.
Меня всегда терзал страх упасть в пустоту,
Я была одна в пустоте, и у меня болели руки.
Он:
После смерти сгнившие до костей тела
Тех, кого, как нам казалось, мы знали,
Выглядят высокомерными, словно они
Вовсе не желают возрождаться.
Вот они, такие простые, без ран,
Все их желания утолены.
Теперь они лишь скелеты,
С которыми в итоге расправится время.
1'17"
Он:
Мы чувствуем присутствие наблюдателя.
Она:
Ты здесь
Или где-либо еще,
Ты уселась по-турецки
На кафельный пол в кухне,
И твоя жизнь разбита,
Воззови к Господу.
Смотри! Есть такие молекулы,
Что живут связанными наполовину.
Бывают полуизмены,
Бывают смешные ситуации.
Он:
Мы не живем, мы производим движения, которые лишь кажутся результатом наших
импульсов. Смерть не сразит нас, мы уже мертвы.
Она:
Ты подумал о коте Шрёдингера,
Который наполовину мертв или наполовину жив,
О природе света
И о двойственности белизны.
Он:
С нашей речью, как с посудой в альпийской хижине, говорил Нильс Бор. Вода у нас
грязная, тряпки сомнительной чистоты, и все же в итоге нам как-то удается отмыть тарелки.
Она:
Ты стоишь на мостике над бездной
И думаешь о мытье посуды.
Он:
Два существа, каждое в своей умственной ночи. Однако в определенный момент,
зафиксированный в протоколе измерения, не случайный момент, но точно обусловленный, в
их сознании синхронно возникло некое представление.
2'15"
Он:
Заряженные энергией, частицы движутся
в замкнутом пространстве в ограниченный
промежуток времени. Назовем
это пространство городом, уподобим
энергию желанию,
и мы получим метафору жизни.
Она:
Ты думаешь, что устанавливаешь границы
личности.
Каждый миг твой взгляд осуществляет
измерение,
Бывают исключения, остаточные явления,
Но ты уверен в себе, ты знаешь природу.
Он:
Повинуясь теории атомных столкновений, частицы реагируют, выставляют панцири,
шипы, оборонительное или наступательное оружие - вот вам и метафора эволюци и
животного мира.
Она:
Среди ночи ты видишь траектории
Движущихся объектов, четкие, как в полдень.
Для тебя свобода - это смысл истории,
А действие издалека - это зыбкий сон.
Он:
Как скала нуждается в воде, которая ее
Подтачивает,
Так мы нуждаемся в новых метафорах.
Она:
У тебя есть блокнот и система координат,
Люди подвижны и часто ранимы.
Несколько лет подряд они сталкиваются
с другими людьми,
А потом распадаются, превращаясь
в неустойчивые системы.
Две частицы соединились,
И их волновые функции стали идентичны,
Затем они расстаются во тьме,
Отдаляются друг от друга.
Подвергнем частицу Б воздействию
электрического поля,
И у частицы А произойдет та же реакция.
Каково бы ни было расстояние между ними,
Будет ощущаться некое воздействие, влияние.
Он:
Разделение мира на отдельные объекты есть продукт нашего ума. Отмечены некие
явления, установлено оборудование для эксперимента. Сообщество наблюдателей может
прийти к соглашению насчет результата измерений. С большей или меньшей точностью
можно определить некоторые данные. Эти данные - результат взаимодействия между миром,
сознанием и измерительными приборами. Итак, с помощью умеренной интерсубъектности
мы можем свидетельствовать о том, что мы наблюдали, что мы увидели, что мы узнали.
Беседа с Сабиной Одрери
Написав "Боевой дух", вы взялись за переработку вашего первого сборника стихов "В
погоне за счастьем". Значит ли это, что теперь вы все чаще стали отдавать
предпочтение поэзии?
Нет, не совсем, сейчас я пытаюсь написать роман. У меня такое впечатление, что я
развиваюсь в двух противоположных направлениях: моя проза становится все более
жестокой и гадкой, а мои стихи - все более светлыми и причудливыми. Когда я чувствую,
что слишком далеко зашел, двигаясь по одному пути, то сразу хочется перейти на другой.
Это такое динамическое равновесие, вероятно, не достигающее уровня синтеза, но на
сегодняшний день это лучшее, на что я способен.
Поэзия в отличие от прозы непосредственно направлена на то, чтобы вызвать
эмоции, выразить некую внутреннюю жизнь, так ведь?
Поэзия - это прежде всего некое таинственное видение мира. Она пробуждает то, что
глубоко запрятано, то, что нельзя выразить иными средствами... и результат всегда удивляет
меня. Порой это бывает связано с музыкальностью стиха, порой - нет, а порой это просто
некое странное, ни с чем не связанное ощущение. Занятно бывает обнаружить в себе
какие-то необъяснимые вещи; я все более и более убеждаюсь, что в красоте, не связанной с
желанием, всегда есть нечто странное. Это встречается и в романе, но гораздо реже; там
увлекает за собой механика событий и персонажей. Не впадая в словесную игру, можно
сказать, что активное начало в романе - явление поэтического порядка.
Можно ли сказать, что поэты нашего времени - это "проклятые поэты" ?
Проклятые - это еще слабо сказано. Поэзия стала совершенно безнадежным делом.
Многие в какой-то момент жизни ощущают потребность писать стихи, но у поэзии
перевелись читатели. Сейчас принято думать, будто поэзия - скучная вещь, и потребность в
поэзии удовлетворяется песней, но удовлетворяется лишь отчасти.
Вы не чувствуете себя близким современным поэтам?
Я читал многих поэтов прошлого столетия, а моих современников знаю гораздо
меньше. Моей любимой эпохой - как в музыке, так и в поэзии - остается первый период
немецкого романтизма. Сегодня ничего похожего не найдешь, ведь наша эпоха чуждается
патетики и лиризма. Я не поддерживаю и не отвергаю ни одного из авангардистских
течений, но я знаю, что выделяюсь среди других попросту благодаря тому, что окружающий
мир интересует меня больше, чем язык литературы. Невиданные, необычайные события,
которые происходят в мире вокруг нас, завораживают меня, и мне непонятно, как другим
поэтам удается отвлечься от всего этого, - может быть, они живут в деревне? Ведь все люди
ходят в супермаркеты, читают иллюстрированные журналы, у всех есть телевизор,
автоответчик... Я не могу уйти от этой реальности, я до ужаса остро реагирую на
окружающий мир.
Вы внесли лишь незначительные изменения в текст "Остаться в живых", этого
вашего "методического руководства".
Этот текст - как бы моментальный набросок, его трудно переделать. И в нем
действительно излагается мой метод, которого я придерживаюсь и по сей день. Я знаю, что
"Расширение пространства борьбы", мой первый роман, произвел эффект неожиданности.
Но те (немногие), кто до этого прочел "Остаться в живых", вероятно, были удивлены
меньше остальных.
Какой может быть роль литературы в мире, который вы описываете, - мире,
полностью лишенном морали?
Во всяком случае, это очень трудная роль. Тот, кто указывает на язвы общества,
обрекает себя на всеобщую антипатию. На фоне красивых сказок, которыми пичкают нас
средства массовой информации, очень легко проявить литературный талант, демонстрируя
иронию, мрачный взгляд на вещи, цинизм. Самое трудное начинается потом, когда хочешь
преодолеть этот цинизм. Если сегодня найдется писатель, который сможет в своих
произведениях быть одновременно честным и оптимистичным, он изменит судьбы мира.
Беседа с Валерием Старасельски
Мишель Уэльбек, названия ваших произведений звучат как призыв оказать
сопротивление этому миру - миру, который вы показываете в обличье неказистой
повседневности, и вдобавок - нечастый случай в литературе - обвиняете в том, что он
основан на некоей все более и более очевидной мистификации. Можно ли сказать, что речь
идет о прямом проявлении социально-политического протеста, которым и объясняется
успех ваших книг?
Мои герои - люди небогатые и незнаменитые; с другой стороны, это не маргиналы, не
преступники, не изгои. Среди них есть секретари, технические сотрудники, клерки,
инженеры. Люди, которые иногда теряют работу, которые иногда впадают в депрессию. То
есть самые обычные люди, в которых на первый взгляд нет ничего притягательного, ничего
романтического. Наверное, именно этот банальный мир, редко описываемый в книгах
(поскольку писатели с ним мало знакомы), и стал неожиданностью для тех, кто прочел мои
произведения, в особенности мой роман. А может быть, мне и в самом деле удалось описать
кое-какие распространенные формы того трогательного самообмана, который помогает
людям выносить ужас их существования.
Вы описываете мир, который из-за снятия запретов постепенно теряет
человечность, и считаете, что "это постепенное ослабление связей между людьми
представляет известные проблемы для романиста... Мы далеко ушли от "Грозового
перевала", и это еще мягко сказано. Жанр романа не приспособлен для того, чтобы
описывать безразличие или пустоту; надо бы изобрести какую-то другую модель, более
ровную, более лаконичную, более унылую". А в поэзии не возникает таких проблем?
У всех нас в жизни неизбежно бывают особые, исключительно напряженные моменты,
которые находят себе естественное и прямое выражение в поэзии. Но для современной эпохи
характерно то, что эти моменты чрезвычайно трудно выстроить в некую связную
последовательность. Многие люди чувствуют это: в какие-то мгновения они действительно
живут, однако в целом их жизнь не имеет ни цели, ни смысла. Вот почему сегодня так
трудно написать честный, свободный от штампов роман, который смог бы обогатить этот
жанр чем-то новым. Не уверен, что мне как романисту это удалось, но кажется, что полезно
было бы взбодрить роман изрядной дозой теории и истории.
В ваших книгах находят свое отражение перемены, которые произошли в отношениях
между людьми, в статусе мужчин и женщин. Часто на этой почве возникают
драматические ситуации. Что вы думаете о словах Арагона: "Будущее мужчины - это
женщина"?
Так называемое раскрепощение женщины было скорее выгодно для мужчин, поскольку
делало возможным расширение сексуальных связей. В дальнейшем это привело к распаду
супружеской пары, к распаду семьи - последних общностей, которые стояли между
индивидуумом и рынком. Думаю, это стало катастрофой для всего человечества, но и на сей
раз наиболее пострадавшими оказались женщины. В традиционном обществе мужчина жил и
действовал в более свободном и открытом мире, нежели женщина, однако этот мир вместе с
тем был и более суровым, в нем было больше соперничества, больше эгоизма, больше
жестокости. А с женщиной было принято связывать такие ценности, как самоотверженность,
любовь, сострадание, верность и нежность. Пусть эти ценности впоследствии и стали
предметом насмешки, надо сказать прямо: они являются высшими ценностями, какими
только может гордиться цивилизация, и их окончательное исчезновение обернется
трагедией. В таких обстоятельствах слова Арагона кажутся мне проникнутыми каким-то
неправдоподобным оптимизмом, но старые поэты имеют право пророчествовать, мысленно
переноситься в будущее, очертания которого нам еще не видны. Возможно, в истории
человечества период господства мужчины останется лишь как временная и прискорбная
аномалия.
По адресу политических партий, в частности ФКП, часто раздавались упреки в том,
что они распространяют гибельный конформизм, что их деятельность больше не
отвечает насущным потребностям общества, что они движутся по замкнутому кругу.
Что вы думаете по этому поводу? Сейчас, когда художники, и в особенности мастера
кино, обращаются к важнейшим проблемам цивилизации и в своем творчестве готовы
взять на себя ответственность за происходящее в мире, какой видится вам связь между
искусством и политикой?
После сентября 1992 года, когда мы совершили ошибку, проголосовав за
Маастрихтские соглашения, у французов возникло ощущение, что политики уже ничего не
могут сделать, что они утратили реальную власть над событиями и в будущем им вряд ли
удастся вернуть себе эту власть. Неумолимая экономическая закономерность постепенно
выталкивает Францию в число относительно бедных стран. Разумеется, при таких
обстоятельствах люди не могут испытывать к политикам ничего, кроме презрения. Политики
чувствуют это и начинают сами себя презирать. На наших глазах происходит грязная,
опасная и пагубная игра. Все это с трудом поддается четкому определению. Отвечаю на
вторую часть вопроса: если бы искусство могло дать более или менее правдивую картину
царящего хаоса, это уже было бы грандиозно и вряд ли стоило бы требовать от него
большего. Если художник чувствует в себе способность выразить некую связную мысль -
это хорошо, если у него есть сомнения на этот счет - ими тоже следует поделиться. А у меня,
как мне кажется, есть только один путь: как и прежде, бескомпромиссно, выражать
раздирающие меня противоречия, зная, что эти противоречия, по всей видимости, окажутся
типичными для моей эпохи.
В ваших произведениях несколько раз появляется фигура Робеспьера. В одном из
интервью вы сказали, что являетесь сторонником коммунистического общества, признавая
при этом, что людям вроде
вас в таком обществе придется нелегко. С другой стороны, в стихотворении
"Последний заслон от либерализма" вы упоминаете энциклику папы Льва XIII,
посвященную социальной роли Евангелия. Какие политические решения, по-вашему, могут
способствовать тому, чтобы в человеке осталось человеческое?
Есть один
...Закладка в соц.сетях
