Жанр: Драма
Мир как супермаркет
...х открытий
квантовой теории, иногда высказывалось мнение, что теперь следовало бы создать некий
новый язык, некую новую логику, а может быть, и то и другое. Понятно, что прежний язык и
прежняя логика не годились для отображения квантовой Вселенной. Однако Бор не
соглашался с этим. Поэзия, подчеркивал он, - вот доказательство того, что искусное, а порой
и допускающее противоречия использование обычного языка позволяет преодолеть его
границы. Введенный Бором принцип дополнительности - это своего рода способ искусно
управлять противоречием: нам предлагаются два взаимодополняющих и синхронных взгляда
на мир. Каждый из них, взятый в отдельности, может быть выражен вполне однозначно
ясным и четким языком, но, взятый в отдельности, каждый из них будет неверным. Их
совместное присутствие создает новую ситуацию, которую разум приемлет с трудом, но,
только смирившись с этим концептуальным неудобством, мы сможем получить верное
представление о мире. А Жан Коэн со своей стороны утверждает, что абсурдность языка не
является для поэзии самоцелью. Поэзия разрывает причинно-следственные связи, она
постоянно играет с взрывоопасной абсурдностью, но поэзия не сводится к абсурду. Она -
абсурд, наделенный творческой силой, она творит новый смысл, странный, но стихийный,
бездонный, волнующий душу.
Беседа с Жан-Ивом Жуаннэ
Что превращает твои произведения - от эссе о Лавкрафте до романа "Расширение
пространства борьбы", включая и два поэтических сборника: "Остаться в живых" и
"Погоня за счастьем", - в единое творческое целое?В чем состоит объединяющий принцип
или направляющая сквозная линия этого целого?
Думаю, прежде всего ощущение, что в основу мира легли разобщенность, страдание и
зло, а также решимость описать такое положение вещей и, возможно, преодолеть его.
Первое, что следует сделать, - это решительно отвергнуть мир, как он есть, а также признать
существование понятий "добро" и "зло". Захотеть вникнуть в эти понятия, определить
границы их действия, в том числе и внутри собственного "я". А затем должна появиться
литература. Стиль может быть разнообразным, - это вопрос внутреннего ритма,
самоощущения. Я не слишком забочусь о композиционной стройности; мне кажется, это
придет само собой.
"Расширение пространства борьбы" - твой первый роман. Что побудило тебя,
автора поэтического сборника, обратиться к прозе?
Мне бы хотелось, чтобы читатель не чувствовал разницы между одним и другим.
Сборник стихов должен быть таким, чтобы его можно было прочесть залпом от начала до
конца. А роман - таким, чтобы его можно было открыть на любой странице и читать вне
всякой зависимости от контекста. Контекста не существует. К роману желательно относиться
с осторожностью, не попадаться в ловушку сюжета, или интонации, или стиля. Так же точно
в жизни не следует попадаться в ловушку собственной биографии или в еще более коварную
ловушку личности, которую ты ошибочно считаешь своей. Надо бы расширить возможности
для обращения к лирике, в идеальном романе должно найтись место для рифмованных, а то
и положенных на музыку фрагментов.
А может быть, и для научных диаграмм?
Да, это было бы замечательно. Роману бы следовало включать в себя всё. Новалис и все
вообще немецкие романтики хотели достичь абсолютного знания. Отказ от этого стремления
был ошибкой. Мы вертимся, как раздавленные мухи, и, тем не менее, у нас существует
потребность в абсолютном знании.
Всё, что ты написал, проникнуто ужасающим пессимизмом - это очевидно для
любого читателя. Каковы, на твой взгляд, доводы, которые можно привести против
самоубийства?
В 1783 году Кант безоговорочно осудил самоубийство в своей книге "Основы учения о
добродетели". Цитирую: "Уничтожить в лице самого себя субъект морали - значит изгнать,
насколько это зависит от тебя, мораль из этого мира". Такой довод кажется наивным и почти
трогательным в своей невинности, как это часто бывает у Канта. И всё же я думаю, что
никакого другого не существует. Ничто не смогло бы удержать нас в этой жизни, если бы не
чувство долга. Конкретно говоря, если хочешь обзавестись этим чувством, сделай так, чтобы
чье-то счастье зависело от твоего существования: можешь взять на воспитание ребенка или,
на худой конец, купить пуделя.
Не мог бы ты разъяснить нам эту социологическую теорию: что, помимо борьбы за
социальное преуспеяние, присущей капитализму, в мире происходит и другая, подспудная и
жестокая борьба - сексуальная ?
Это очень просто. В звериных стаях и человеческих сообществах существуют
различные типы иерархий, основой для которых могут стать происхождение
(аристократическая иерархия) или же богатство, красота, физическая сила, ум, талант... Но
все эти критерии кажутся мне несостоятельными, и я отвергаю их. Единственное
преимущество, какое я согласен признать, - это доброта. В наши дни мы живем и действуем
внутри системы, имеющей два измерения: эротическую привлекательность и деньги. Из
этого проистекает всё остальное, счастье и несчастье. По-моему, это даже не теория; мы
живем в очень простом обществе, и несколько приведенных мной фраз дают о нем полное
представление.
Одна из самых жестоких сцен твоего романа разворачивается в ночном клубе на
побережье Вандеи. Тут и неудачные попытки обольщения, и сердца, полные обиды и горечи,
и просто сексуальные игры. Но в твоих книгах ночной клуб приравнивается к супермаркету.
По какому принципу? Потому что и тут и там происходит процесс потребления?
Нет. Можно бы провести параллель между дешевой распродажей цыплят и
мини-юбками: и тут и там - рекламный трюк, но на этом аналогия кончается. Супермаркет -
настоящий современный рай; житейская борьба прекращается у его дверей. Бедняки,
например, сюда вообще не заходят. Люди где-то заработали денег, а теперь хотят их
потратить; здесь их ждет огромный, постоянно обновляемый ассортимент товаров; продукты
нередко оказываются и в самом деле вкусными, а подробные сведения о содержании
полезных веществ всегда указаны на упаковке. В ночных клубах мы видим совершенно иную
картину. Много закомплексованных людей без всякой надежды продолжают посещать эти
заведения. То есть возникает ситуация, при которой они постоянно, каждую минуту
ощущают свое унижение, - это уже далеко не рай, а скорее ад. Есть, правда, и супермаркеты,
торгующие сексом, они предлагают достаточно обширный каталог порнопродукции, но им
недостает главного. Ведь основная цель сексуальной охоты - не плотские утехи, а радости
нарциссизма, когда привлекательные партнеры признают за тобой особые эротические
достоинства. Вот почему от появления СПИДа мало что изменилось. Презерватив
притупляет удовольствие, но тут в отличие от покупки продуктов желанная цель - не
удовольствие, а нарциссистское опьянение победой. А потребитель порнографической
продуции не только не достигает этого опьянения, но зачастую испытывает прямо
противоположное чувство. Для полноты картины можно еще добавить, что и для некоторых
носителей альтернативных ценностей сексуальность тоже ассоциируется с любовью.
Не мог бы ты рассказать об этом "специалисте по информатике", кого ты
называешь "человек-сеть"? Какому типу человека в современной действительности он
соответствует?
Надо отдавать себе отчет в том, что все рукотворные вещи вокруг нас - железобетон,
электрические лампочки, поезда метро, носовые платки - сейчас разрабатываются и
изготавливаются немногочисленным классом инженеров и техников, способных
спроектировать, а затем ввести в действие необходимые для этого механизмы; от них, и
только от них реально зависит судьба производства. Они, по всей вероятности, составляют
процентов пять общей численности населения, и процент этот неуклонно снижается. Другие
служащие завода или фабрики - сотрудники отдела сбыта, отдела рекламы, клерки,
административный состав, дизайнеры - приносят куда менее существенную пользу; если бы
все они вдруг исчезли, это ' практически не повлияло бы на производственный процесс. Их
роль, по видимости, состоит в том, чтобы создавать и обрабатывать различные типы
информации, то есть различные копии реальности, которая им недоступна. Именно в этом
контексте можно рассматривать сегодня стремительное распространение сетей по передаче
информации. Горстка специалистов - максимум пять тысяч человек на всю Францию -
должна разработать протоколы и создать аппаратуру, с помощью которых в ближайшие
десятилетия можно будет мгновенно распространять по всему миру информацию любого
типа: и текстовую, и звуковую, и визуальную, а возможно, также тактильные и
электрохимические раздражители. Кое-кто из этих людей видит в своей деятельности
высокий смысл; по их мнению, человек, будучи центром производства и переработки
информации, сможет до конца реализоваться лишь через взаимосвязь с возможно большим
количеством таких же центров. Но большинство из них не ищет смыслов, а просто работает.
Таким образом, они в полной мере осуществляют технический идеал, который направлял
историческое развитие западных обществ со времени завершения Средних веков и который
можно выразить одной фразой: "Если это технически реализуемо, значит, это будет
технически реализовано".
Твой роман читается как психологическая проза, и только потом понимаешь, что
главное в нем - социология. Быть может, ты задумал эту книгу не столько как
литературное произведение, сколько как научное исследование?
Нет, это было бы преувеличением. Когда я был подростком, наука буквально
завораживала меня, в особенности новые открытия в квантовой механике, но в моих книгах я
еще по-настоящему к этому не обращался; наверно, меня слишком занимали реальные
условия выживания в этом мире. Однако я удивляюсь, когда мне говорят, что у меня
получаются выразительные психологические портреты, убедительные характеры. Возможно,
так и есть, но вместе с тем мне часто кажется, что все люди, в общем-то, одинаковы, а того,
что они называют своим "я", на самом деле не существует, и потому было бы в известном
смысле легче дать определение какому-либо повороту истории, чем отдельной личности.
Возможно, в будущем из этого возникнет новая теория вроде принципа дополнительности
Нильса Бора: волны и частицы, положение в пространстве и скорость, личность и история.
Пока что в рамках литературы, как таковой, мне представляются необходимыми два
взаимодополняющих подхода: эмоциональный и клинический. С одной стороны, трезвый,
холодный анализ, препарирование, выявление смешного, с другой - душевная
сопричастность, непосредственное лирическое сопереживание.
Ты - романист, а в твоих рассуждениях чувствуются отсылки к поэзии.
Поэзия для человека - самая доступная возможность выразить чисто интуитивное
ощущение, длящееся лишь миг. Ведь в нас присутствует чисто интуитивное начало, которое
может быть напрямую выражено в образах или словах. Пока мы остаемся в сфере поэзии, мы
остаемся в сфере правды. Проблемы начинаются позже, когда приходится собирать эти
фрагменты воедино, выстраивать их в некоей последовательности, осмысленной и
музыкальной одновременно. Тут мне, вероятно, пригодился опыт работы за монтажным
столом.
В самом деле, до того как стать писателем, ты снял несколько короткометражных
фильмов. Кто из мастеров кино оказал на тебя наибольшее влияние ?Какова связь между
твоими кинообразами и твоим литературным творчеством ?
Я очень любил Мурнау и Дрейера, а еще любил все то, что назвали немецким
экспрессионизмом, хотя эти фильмы в гораздо большей степени перекликаются с живописью
романтизма, нежели экспрессионизма. Я исследовал гипнотическую неподвижность, пытался
передать ее образами, а затем словами. Кроме того, у меня есть одно очень глубокое
ощущение, которое я назвал бы чувством океана. Мне не удалось передать его в моих
фильмах, да у меня, по сути, и не было случая это сделать. Возможно, иной раз в некоторых
стихотворениях мне удавалось выразить словами то, что я хотел. Но рано или поздно мне
надо будет вернуться к образам.
А не возникала ли у тебя идея экранизировать свой роман?
Да, конечно. Ведь это по сути - сценарий, во многом напоминающий "Таксиста", но
изобразительный ряд должен быть совсем другим. Ничего похожего на Нью-Йорк. Действие
фильма будет разворачиваться среди стекла и стали, среди отражающих поверхностей.
Огромные современные офисы, видеоэкраны, пространство нового города с налаженным и
интенсивным уличным движением. С другой стороны, в моей книге сексуальная жизнь
предстает как череда поражений. Главное - избегать возвеличивания эротики, показать
истощение сил, мастурбацию, рвоту. Но всё это происходит в светлом, красочном и веселом
мире. Можно даже дать диаграммы и таблицы: процентное содержание половых гормонов в
крови, заработная плата в килофранках... Не надо бояться теоретизирования, надо атаковать
на всех фронтах. Передозировка теории придает неожиданный динамизм.
Ты часто даешь понять, что пессимизм у тебя - это некая полоса, которая должна
закончиться. А что потом?
Мне бы очень хотелось укрыться от навязчивого присутствия современного мира,
попасть в мирок в духе Мэри Поппинс, где всё будет хорошо. Удастся ли мне это сделать -
не знаю. С другой стороны, затруднительно ответить на вопрос, что ждет всех нас в
будущем. Если учесть существующую ныне социоэкономическую систему, а главное, если
учесть наши философские предпосылки, то станет ясно, что человечество движется к скорой
и ужасающей катастрофе. Собственно, она уже началась. Логическое следствие
индивидуализма - смертоубийство и горе. Вдобавок, что особенно интересно, мы
погружаемся в эту бездну с необычайным воодушевлением. В самом деле, не может не
удивлять, с какой веселой беспечностью мы недавно отбросили психоанализ - правда,
вполне заслуженно, - чтобы заменить его упрощенной трактовкой человека, объясняющей
все его проявления воздействием гормонов и нейромодуляторов. Веками длящийся распад
общественных и семейных структур и связей, все усиливающаяся склонность индивидуумов
представлять себя изолированными частицами, подверженными закону атомных
столкновений, недолговечными скоплениями более мелких частиц... Всё это, разумеется,
исключает возможность какого бы то ни было политического решения, поэтому
целесообразно будет вначале ликвидировать источники пустопорожнего оптимизма.
Обратившись к традиционному, философскому взгляду на вещи, отдаешь себе отчет в том,
что ситуация еще удивительнее, чем тебе казалось. Мы движемся к катастрофе, ведомые
искаженным образом нашего мира, и никто не знает об этом. Сами нейрохимики, кажется, не
отдают себе отчета в том, что их наука идет по минному полю. Рано или поздно они
доберутся до молекулярных основ сознания, и тут они лоб в лоб столкнутся с новым
мышлением, порожденным квантовой физикой. Нам неизбежно придется пересмотреть
постулаты познания, да и само понятие реальности, и следовало бы уже сегодня
подготовиться к этому в эмоциональном плане. Так или иначе, если мы будем и впредь
придерживаться механистичного и индивидуалистского видения мира, то мы обречены. Мне
не кажется разумным продлевать страдания и беды. Идея индивидуализма господствует над
нами пять столетий, пора свернуть с этого пути.
Письмо Лакису Прогуидису
Дорогой Лакис!
С самого начала нашего знакомства я замечаю, что тебя живо интересует периодически
проявляющееся у меня странное (непреодолимое? мазохистское?) влечение к поэзии. Ты,
конечно, понимаешь, что это чревато осложнениями: издатели встревожены, критики не
знают, что сказать. Для полноты картины следует еще добавить, что, получив известность
как романист, я стал вызывать раздражение у поэтов. Неудивительно, что такое упорное,
маниакальное пристрастие вызывает у тебя вопросы; эти вопросы ты и задал в своей статье в
девятом номере "Мастерской романа". Скажу честно: эта статья поразила меня своей
серьезностью и глубиной. Прочитав ее, я понял, что теперь мне трудно будет уклониться от
объяснений, что пора мне попытаться ответить на поставленные тобой вопросы.
Есть мнение, что история литературы складывается обособленно, отдельно от всей
истории человечества в целом. Эта концепция всегда казалась мне малопродуктивной (а все
увеличивающаяся демократизация знания делает ее и все менее оправданной). Поэтому не
считай вызовом или капризом, если я здесь буду обращаться к внелитературным областям
знания. Без всякого сомнения, для широкой публики XX век останется веком, когда
окончательно восторжествовало научное представление о мире (якобы неотделимое от
материалистической онтологии и от принципа детерминизма). Мы видим, в частности, как с
каждым днем усиливается влияние теории, объясняющей поступки людей с помощью
небольшого набора числовых показателей (в основном процентным содержанием в крови
гормонов и нейромодуляторов). Само собой разумеется, что романист в данном случае
является частью широкой публики. Отныне уважающему себя романисту создание
персонажа должно казаться бесполезным, чисто формальным делом; тут хватило бы и
простого перечня свойств. Стыдно сказать, но мне лично кажется, что само понятие
"персонаж романа" предполагает наличие если не души, то, по крайней мере, некоей
психологической глубины. Нельзя не признать, что исследование психологии героя долгое
время считалось одной из важных сторон профессии романиста, и такое существенное
сокращение его полномочий как бы даже ставит под вопрос самый смысл его творческой
деятельности.
Еще одно, быть может, даже более прискорбное следствие: как убедительно
доказывают примеры Достоевского и Томаса Манна, роман легко становится ареной
философских споров или философских размежеваний. Новейшее, чисто научное объяснение
человеческих поступков опасным образом сужает тематику таких споров, простор для таких
размежеваний - и это еще мягко сказано. Желая побольше узнать об окружающем мире,
наши современники уже не обращаются к философам или другим
мыслителям-гуманитариям, которых чаще всего считают безобидными дурачками; они
углубляются в сочинения Стивена Хокинга, Жан-Дидье Венсана или Чинь Суан Тхуана.
Бредовые сплетни, распространяемые в бистро, или значительно возросший интерес к
астрологии и ясновидению - все это, по-моему, не что иное, как слегка шизофренические
формы защитной реакции. Людей пугает неудержимое, как им кажется, наступление новой
тенденции - объяснять мир с помощью одних лишь научных данных.
При таких обстоятельствах роман, обреченный оставаться в тисках гибельного
психологизма, находит спасение лишь в одном - в письме (слово "стиль" теперь
употребляется все реже, оно не впечатляет, не содержит в себе тайны). В общем, так: с одной
стороны, наука, серьезные дела, познание, реальность. С другой - литература с ее
бесцельностью, с ее изяществом, игрой форм; создание различных текстов, небольших
игровых опусов, комментируемых с помощью приставок "пара-", "мета-" и "интер-".На пороге растерянности
Я сражаюсь против идей, в самом существовании которых я не
уверен.
Антуан Вештер.
Современная архитектура как вектор ускорения перемещений
Известно, что широкая публика не любит современное искусство. Однако этот
очевидный факт на самом деле отражает две противоположные позиции. Случайно
оказавшись там, где выставлены произведения современного художника или скульптора,
среднестатистический прохожий непременно остановится перед ними - хотя бы для того,
чтобы поиздеваться. Его позиция по отношению к увиденному будет колебаться между
иронической улыбкой и откровенным глумлением, но в любом случае он испытает импульс
осмеять увиденное. Самая ничтожность этих произведений искусства станет для него
успокоительной гарантией их безвредности. Конечно, это отнимет у него время, но, в
сущности, не доставит особого неудовольствия.
А вот в окружении современной архитектуры прохожему будет не до смеха. При
соответствующих условиях (поздно вечером или под завывание полицейских сирен) можно
наблюдать четко выраженное состояние тревоги с усилением секреторной деятельности
организма. Но в любом случае функциональный комплекс, отвечающий за ориентировку на
местности - органы зрения, опорно-двигательный аппарат, - перейдет в режим повышенной
активности.
Так бывает, когда туристический автобус, заблудившись в лабиринте непонятных
дорожных указателей, выгружает пассажиров в банковском квартале Сеговии или в деловом
центре Барселоны. Оказавшись в привычном мире стали, стекла и светофоров, туристы сразу
обретают быстрый шаг, твердый и наблюдательный взгляд, которые соответствуют данной
окружающей среде. Ориентируясь по картинкам и надписям, они вскоре добираются до
исторического центра города, до соборной площади. Их походка тут же замедляется, взгляд
делается неуверенным, почти блуждающим. На лице появляется выражение изумления и
растерянности (симптом разинутого рта, характерный для американцев). Эти люди явно
оказались перед необычными, сложными для их понимания визуальными объектами. Вскоре,
однако, они обнаруживают на стенах пояснительные надписи - благодаря усилиям местного
комитета по туризму историко-культурные ориентиры восстановлены - теперь наши
путешественники могут доставать видеокамеры, чтобы запечатлеть на память свои
перемещения в размеченном культурном пространстве.
Современная архитектура ненавязчива. О своем присутствии, о присутствии самой себя
как архитектуры она сообщает деликатными намеками - обычно это рекламные
демонстрации технических средств, с помощью которых она создается (так, нам всегда очень
хорошо видны механизм, управляющий лифтом, и название фирмы-поставщика).
Современная архитектура функциональна; впрочем, все проблемы эстетики в данной
области давно были вытеснены формулой: "То, что функционально, красиво по
определению". Это утверждение, во-первых, поражает своей тенденциозностью, а
во-вторых, сплошь и рядом опровергается наблюдениями над природой; ведь природа учит
нас, что красота - своего рода реванш, взятый у разума. Если мы любуемся созданиями
природы, то нередко именно потому, что они не имеют никакого разумного назначения, не
отвечают никаким мыслимым критериям полезности. Они множатся вокруг нас в
необычайном изобилии и разнообразии, очевидно, побуждаемые к этому внутренней силой,
которую можно определить как
простое желание жить, простое стремление к воспроизводству. Сила эта, в сущности,
непостижима для нас (вспомним хотя бы о неистощимой изобретательности животного
мира, вызывающей смех и легкое отвращение), но заявляет о себе с подавляющей
очевидностью. Правда, некоторые неодушевленные создания природы (кристаллы, облака,
гидрографические сети) как будто подчинены некоему принципу термодинамической
оптимальности, однако эти явления самые многосложные, самые разветвленные из всех.
Ничто в их структуре, движении и росте не напоминает о работе рационально устроенной
машины, скорее это процесс с характерным для него стихийным клокотанием.
Достигнув совершенства в создании конструкций, функциональных до такой степени,
что они становятся невидимыми, современная архитектура достигла прозрачности.
Поскольку она призвана обеспечить быстроту передвижения людей и оборота товаров, она
стремится свести пространство к его геометрическим параметрам. Поскольку ее должны
непрерывно пронизывать различные текстовые, визуальные и воплощенные в образах
сообщения, ее задача - сделать их максимально удобными для чтения (а полную доступность
информации можно обеспечить только в абсолютно прозрачном помещении). Что же
касается немногочисленных постоянных сообщений, которые она решится вместить в себя,
то по неумолимому закону консенсуса им будет отведена роль объективной информации.
Так, содержание огромных панно, установленных по обочинам автострад, стало итогом
долгой и кропотливой работы. Проводились широкие социологические обследования -
нельзя было допустить, чтобы какая-то надпись задела чувства той или иной категории
пользователей; привлекались для консультации психологи и специалисты по безопасности
движения - и все это для того, чтобы создать тексты типа "Осер" или "Пруды".
Вокзал Монпарнас являет нам образец прозрачной, ничего нескрывающей
архитектуры. В нем соблюдено необходимое и достаточное расстояние между светящимися
табло с расписанием поездов и электронными автоматами, принимающими заказы на
билеты, в нем с вполне оправданной расточительностью все кругом облеплено стрелками,
указывающими путь к поездам. Таким образом, вокзал позволяет западному человеку со
средним или выдающимся интеллектом добиться желаемого перемещения в пространстве,
сводя к минимуму толкучку, дорожную суету, потерю времени. Если сказать шире, то вся
современная архитектура - не что иное, как громадное приспособление, позволяющее людям
ускорить и упорядочить их перемещения. В этом смысле ее идеальным воплощением
следует считать дорожную развязку на автостраде между Фонтенбло и Меленом.
А если попытаться вникнуть в назначение архитектурного ансамбля, известного под
именем "Дефанс", то его можно определить как приспособление для повышения
продуктивности и у общества в целом, и у отдельного человека. Этому параноидальному
видению нельзя отказать в известной точности, но все же оно не дает представления о том, с
каким однообразием архитектура отвечает разнообразным запросам общества
(гипермаркеты, ночные клубы, офисные здания, культурные и оздоровительные центры).
Зато здесь мы сумеем понять, что у нас не просто рыночная экономика, а рыночное
общество, то есть такая цивилизация, при которой вся совокупность человеческих
взаимоотношений, а равным образом и вся совокупность отношений человека с миром
подчинены подсчету, учитывающему такие категории, как внешняя привлекательность,
новизна, соотношение цены и качества. Согласно этой логике, подчиняющей себе как
собственно отношения купли-продажи, так и эротические, любовные, профессиональные
связи, необходимо стремиться к установлению быстро обновляющихся взаимосвязей (между
потребителями и товарами, между служащим
...Закладка в соц.сетях
