Жанр: Драма
Лансароте
...й на ощупь. За три
столетия эрозия сделала свое дело. Я улегся, размышляя о единоборстве стихийных
сил, которое столь наглядно проявляется на Лансароте: вулкан создает, океан
разрушает. Это были приятные размышления, без очевидной цели, не стремившиеся ни
к какому выводу; я предавался им минут двадцать.
Раньше я пребывал в убеждении, что отпуск за границей поможет мне выучить язык
страны; в сорок с лишним лет я еще не вполне утратил эту иллюзию, а потому
незадолго до отъезда обзавелся руководством по ускоренному изучению испанского
языка. Принцип ассоциативного метода Линквуда состоял в том, что обучающийся
должен наглядно представить себе некоторые ситуации; эти ситуации описывались
фразами, содержащими в себе французское слово и фонетический эквивалент
соответствующего испанского слова. Например, чтобы выучить, что по-испански
этажерка будет "эстанте", надо было выполнить следующее указание: "Представьте
себе, что эстампы стоят на этажерке". Хотите запомнить, что ящик по-испански" -
"кахон"? "Представьте себе ящик, где лежит картон". Опасность обозначается
словом "пелигро"; усваивать это надо так: "Представьте себе, что люди пели, - и
раздался гром: опасность!" Когда испанское слово было чересчур похоже на
французское, во фразе присутствовал тореро, "типично испанский персонаж". Для
запоминания слова "кретино" (кретин) предлагалась следующая сентенция:
"Представьте себе, что все тореро - кретины".
Некоторые странности учебника были связаны с его общей концепцией, и все же
отдельные фразы, предлагаемые для перевода, мягко говоря, озадачивали: "Мои
собаки в банке", или: "Ваш доктор хочет больше денег, а мой дантист хочет больше
сыра". Когда ты молод, глупость кажется забавной, но в определенном возрасте она
уже начинает утомлять, и я заснул. А проснувшись, увидел, что солнце стоит
высоко, небо прояснилось; стало почти жарко. Рядом со мной были разложены два
полотенца в стиле "техно". Я заметил у берега Пэм и Барбару, они стояли по пояс
в воде. Резвились, вскакивали верхом друг на друга, выбрасывали друг друга на
берег, потом нежно обнимались, грудь к груди, это было восхитительно. "Но где же
Руди?", - подумал я.
Пэм и Барбара пришли обсушиться. Вблизи Пэм не казалась такой крупной, она была
как девочка со своими короткими черными волосами; но животная невозмутимость
Барбары поражала в самое сердце. У нее были очень красивые груди, я даже
подумал, не оперировалась ли она. По всей видимости, да: когда она лежала на
спине, они слишком уж торчали кверху; но в целом все выглядело очень
естественно, наверно, над ней поработал первоклассный хирург.
Мы перебросились несколькими словами о защитных кремах от солнца, о разнице
между данными, указанными в листовке, и реальными свойствами крема: можно ли
доверять австралийской норме? Пэм читала роман Мари Деплешен в немецком
переводе, что позволяло мне завязать с ней разговор о литературе; но я не знал,
что говорить о Мари Деплешен, а главное, меня начинало беспокоить отсутствие
Руди. Барбара приподнялась на локтях, чтобы принять участие в разговоре. Я не
мог удержаться и взглянул на ее груди; и почувствовал, что у меня встает. К
несчастью, она не понимала ни слова по-французски. "You have very nice breast"[6
- У вас очень красивая грудь (англ.)], - сказал я наобум. Она широко улыбнулась
и ответила: "Thank you". У нее были длинные белокурые волосы, голубые глаза, и,
похоже, она была славная девчонка. Я поднялся на ноги, объясняя: "I most look at
Rudi. See you later..."[7 - Я должен присмотреть за Руди. Увидимся позже...
(англ.)]; затем мы расстались, помахав друг другу на прощанье рукой.
Было уже начало четвертого, люди заканчивали обедать. Проходя мимо доски
объявлений, я обнаружил там кое-какие добавления к обычной программе. Помимо
традиционных поездок в "Сад кактусов" и Национальный парк Тиманфайя, сегодня
проводилась экскурсия на глиссере на остров Фуэртевентура. Он - самый ближний к
Лансароте, низменный, с песчаной почвой, пейзажи интереса не представляют; зато
там есть огромные пляжи, на которых можно купаться без всякого риска; эти
сведения я почерпнул из буклета, лежавшего на столе у меня в номере. Возможно,
этим и объясняется отсутствие Руди: он просто поехал на экскурсию; я перестал
волноваться и пошел к себе смотреть CNN. Мне страшно нравится смотреть телевизор
при выключенном звуке, это напоминает аквариум и располагает к послеобеденной
дремоте; вдобавок это небезынтересное зрелище. Однако на сей раз я никак не мог
сообразить, что за войну мне показывают. На экране скакали молодчики с
автоматами, которые показались мне чересчур смуглыми для чеченцев. Я
подкорректировал цвет: нет, все равно они слишком смуглые. Может быть, это
тамилы; у тамилов тоже была какая-то заварушка. Надпись в нижней части экрана
напомнила мне, что мы живем в 2000 году; удивительно все-таки. Переход от эпохи
военных к эпохе промышленников, о котором основатель позитивизма возвестил еще в
1830 году, совершался крайне медленно. И однако, если верить картине мира,
которую дают нам вездесущие средства массовой информации, способность
человечества жить одной судьбой и по одному календарю кажется все более и более
поразительной. Смена тысячелетий, даже если она ничего не означает сама по себе,
возможно, сыграет роль self-fulfilling prophecy.[8 - Пророчество, которое
неминуемо сбудется (англ.)]
По экрану прошел слон: веский довод в пользу тамильской версии; хотя, с другой
стороны, война шла еще и в Бирме. Как бы там ни было, мы стремительно
приближаемся к созданию всемирной федерации под управлением Соединенных Штатов
Америки, и с английским языком в качестве государственного. Разумеется,
перспектива жить под властью идиотов несколько смущает; но ведь это не в первый
раз. Судя по тем свидетельствам, которые оставили о себе древние римляне, они
явно были нацией придурков; что не помешало им покорить Иудею и Грецию. А потом
явились варвары, и так далее, и так далее. Получался некий круговорот, мысль о
котором действовала угнетающе; и я переключил телевизор на канал MTV. MTV без
звука - это вполне сносно; приятно поглядеть, как резвятся хорошенькие киски в
коротких топиках. В конце концов я достал член и стал мастурбировать, пока на
экране показывали рэп, а потом заснул и проспал часа два.
глава 5
В половине седьмого вечера я спустился в бар, чтобы воспользоваться скидкой,
которую там давали клиентам в определенное время. Когда я остановил свой выбор
на коктейле "матадор-сюрприз", в бар вошел Руди. Как можно было не пригласить
его присоединиться ко мне? И я его позвал.
- Хорошо провели день? - спросил я непринужденным тоном. - Я решил, что вы
поехали на Фуэртевентуру.
- Вы угадали. - Он в нерешительности покачал головой, прежде чем продолжить: -
Зря потерял время. Там нет ничего интересного, право же, ничего. Я перепробовал
все варианты экскурсий, какие предлагают у нас в отеле: эта была последняя.
- Вы приехали на неделю?
- На две, - уныло сказал он. Он и правда здорово влип. Я предложил ему заказать
коктейль. Пока он изучал карту, я мог как следует рассмотреть его лицо. Несмотря
на несколько дней, проведенных на солнце, кожа у него была бледная, на лбу
залегли озабоченные складки. Черные, слегка тронутые сединой, коротко
подстриженные волосы, густые усы. Взгляд печальный, даже немного дикий. Я
подумал, что ему, должно быть, под пятьдесят.
Мы поговорили о Лансароте, о красоте его пейзажей. После трех "матадорсюрпризов"
я решил перейти на личные темы.
- У вас необычный выговор... Я подумал, что вы бельгиец.
- Не совсем. - И неожиданно улыбнулся какой-то удивительной, почти детской
улыбкой. - Я родился в Люксембурге. Я тоже, можно сказать, иммигрант. - Он
говорил о Люксембурге, словно о потерянном рае, тогда как для большинства людей
это крошечная, заурядная, ничем не примечательная страна, - по сути, даже и не
страна, а просто набор чисто символических учреждений, разбросанных среди садов
и парков, - почтовых ящиков для фирм, стремящихся уйти от налогов.
Оказалось, Руди был инспектором полиции и жил теперь в Брюсселе. За ужином он с
горечью рассказывал мне об этом городе. Уровень преступности там был ужасающий;
все чаще и чаще группы хулиганствующей молодежи нападали на прохожих среди бела
дня, в оживленных торговых центрах. А про ночное время и говорить нечего;
женщины давно уже перестали одни выходить на улицу после захода солнца.
Мусульманский экстремизм принял угрожающие масштабы; Брюссель наряду с Лондоном
превратился в гнездо террористов. На улицах и площадях попадается все больше
женщин с закрытыми лицами. В довершение всего обострился конфликт между
фламандцами и валлонами; партия "Фламандский блок" могла вот-вот прийти к
власти. Он говорил о столице Европейского союза как о городе, где назревает
гражданская война.
С личной жизнью дело обстояло не лучше. Когда-то у него была жена, марокканка,
но пять лет назад они расстались. Она вернулась в Марокко, забрав детей; больше
он их не видел. В общем, как мне показалось, в своей жизни Руди приближался к
полной человеческой катастрофе.
Что привело его на Лансароте? Чувство неуверенности, потребность в отдыхе,
напористая девица из турагентства: короче говоря, классический сценарий.
- Так или иначе, но французы презирают бельгийцев, - сказал он в заключение, -
и, что хуже всего, они правы. Бельгия - загнивающая, нелепая страна, страна,
которой вообще не должно быть на свете.
- Мы можем взять напрокат машину... - предложил я, чтобы разрядить обстановку.
Похоже, мое предложение его удивило; я заговорил с воодушевлением. На острове
были по-настоящему красивые виды; мы могли заметить это во время экскурсии в
Тиманфайю. Конечно, сами жители Лансароте не обращали внимания на красоты
родного края; но в этом отношении они походили на большинство туземцев. В
остальном же это были странные существа. Малорослые, робкие, печальные, они вели
себя со сдержанным достоинством; они не имели ничего общего с типом
жизнерадостного обитателя Средиземноморья, который так привлекает норвежских или
голландских туристок. Казалось, эта печаль у них - с незапамятных времен; из
книги Фернандо Аррабаля о Лансароте я узнал, что у доисторических жителей
острова никогда не возникала мысль выйти в море; все, что находилось вне родных
берегов, представлялось им пагубной ловушкой. Разумеется, они не могли не видеть
огней, светившихся на ближних островах; но им ни разу не захотелось узнать,
зажжены ли эти огни человеческими существами и если да, то похожи ли эти люди на
них. Они полагали, что вершина мудрости - воздерживаться от любых контактов.
Таким образом, история Лансароте от глубокой древности до недавних времен была
историей абсолютной изоляции; впрочем, от этой истории не сохранилось ничего,
кроме отрывочных сведений, записанных испанскими священниками, которые
расспрашивали местных жителей перед тем, как благословить их полное истребление.
Впоследствии этот недостаток информации послужил импульсом к возникновению
различных мифов о происхождении Атлантиды.
Я заметил, что Руди меня не слушает: он допивал вино из своего бокала, то ли
опьянев, то ли погрузившись в раздумья. Правда, я отклонился от темы. Жители
Лансароте, продолжал я с воодушевлением, в своем отношении к красоте не
отличаются от всех прочих туземцев. Совершенно нечувствительный к окружающему
великолепию, туземец обычно озабочен тем, как бы все это изгадить, - к огорчению
туриста, существа чувствительного, стремящегося к счастью. Узнав от туриста о
красоте родной природы, туземец обретает способность замечать и охранять эту
красоту, а также налаживать ее коммерческую эксплуатацию в форме экскурсий.
Однако на Лансароте этот процесс еще только начинается; поэтому не стоит
удивляться, что отель предлагает только три экскурсии. Так отчего бы не взять
машину напрокат? И не осмотреть самостоятельно все эти лунные (или, как
утверждают в турагентстве, марсианские) пейзажи? Нет, наш отдых не кончился, на
самом деле, он только начинается.
Руди откликнулся на это предложение немедленно, с готовностью, какой я от него
не ожидал. На следующее утро мы зашли в агентство по аренде автомобилей и взяли
на три дня "субару". Теперь надо было выбрать маршрут. Я запасся картой.
- В Тегуисе есть рынок... - нерешительно предложил Руди. - Мне надо что-нибудь
привезти племянницам.
Я с упреком взглянул на него. Я хорошо представлял себе этот рынок, все эти
лавчонки с кучами аляповатых ремесленных поделок. Впрочем, ладно: рынок был по
дороге в Плайя-де-Фамара, где находился, бесспорно, лучший из всех пляжей
Лансароте: так, по крайней мере, говорилось в буклетах, которые давали нам в
отеле.
Прямая как стрела дорога в Тегуисе пролегала через пустыню, усеянную попеременно
то черными, то красными, то охряно-желтыми камнями. На совершенно плоской
местности возвышались одни лишь вулканы; в этих громадах, видневшихся вдали,
было что-то необъяснимо успокаивающее. Дорога была безлюдна, мы ехали, не
произнося ни слова. Будто в каком-то фантастическом вестерне.
В Тегуисе мне удалось припарковаться возле главной площади, и я уселся за столик
на террасе кафе, предоставив Руди одному прогуливаться среди лавчонок. Продавали
там главным образом плетеные корзинки, керамику и тимплес - маленькие
четырехструнные гитары, которыми, опять-таки по утверждению рекламного буклета
из отеля, славится Лансароте. Я был почти уверен, что Руди купит своим
племянницам тимплес; я бы на его месте сделал именно это. Но интереснее всего на
этом рынке были не товары, а покупатели. Там не попадалось ни наглых типов в
бейсболках ФРАМ, ни туристов из Оверни. Толпа, теснившаяся у прилавков, состояла
в основном из шлюх в стиле "техно" и шикарных хиппи; казалось, что находишься на
Гоа или на Бали, а не на испанском острове, затерянном посреди Атлантики. К тому
же большинство кафе на рыночной площади предлагали недорого e-mail и доступ к
Интернету. За соседним столиком сидел бородатый верзила в белом льняном костюме
и изучал "Бхагават-Гиту". Рюкзаку него тоже был белый, с надписью: "IMMEDIATE
ENLIGHTMENT - INFINITE LIBERATION - ETERNAL LIGHT".[9 - "Мгновенное озарение -
бесконечное освобождение - вечный свет" (англ.)] Я заказал салат с осьминогами и
пиво. Какой-то молодой парень с длинными волосами, в белой майке с многоцветной
звездой подошел ко мне с пачкой брошюр. "No, thanks", - торопливо сказал я. К
моему удивлению, он ответил по-французски: "Это бесплатно, месье. Занимательный
тест, который поможет вам раскрыть свойства вашей личности". Я взял у него
брошюрку. Вечный Свет, поглощенный чтением, высокомерно отверг ее. Человек
десять ходили по площади, раздавая эти брошюрки.
Вам сразу объясняли, что к чему, - на первой странице крупными буквами было
напечатано: "АЗРАИЛИТСКАЯ РЕЛИГИЯ". Я уже слышал об этой секте: во главе ее
стоял некий Филипп Лебёф, бывший репортер, писавший о скачках в провинциальной
газете, - если не ошибаюсь, в клермон-ферранской "Горе". В 1973 году во время
экскурсии в кратер потухшего вулкана Пюи-де-Дом он встретился с инопланетянами.
Они сказали, что их следует называть "анаким"; когда-то, миллионы лет тому
назад, они создали в лаборатории род человеческий и с тех пор издали наблюдали
за эволюцией своих созданий. Разумеется, они передали Филиппу Лебёфу свое
послание. Он бросил писать заметки о конном спорте, принял имя Азраил и основал
движение азраилитов. Одной из возложенных на него миссий было строительство
резиденции, в которой смогли бы остановиться анаким, когда они в следующий раз
посетят Землю. Этим мои познания исчерпывались; кроме того, я знал, что эта
секта считается опасной и за ее деятельностью пристально наблюдают.
Впрочем, брошюрка, которую дал мне длинноволосый парень, была совершенно
безобидной. Вначале шел заголовок: "Определите ваш коэффициент чувственности".
Затем следовали вопросы типа: "Часто ли вы занимаетесь онанизмом?" или
"Приходилось ли вам заниматься групповым сексом?"; подобные тесты можно найти в
любом номере журнала "Elle".
К Вечному Свету подсела за столик его подружка, успевшая купить себе какую-то
плетеную дребедень. Увидев, что я курю, она в ужасе отшатнулась; я тут же
потушил сигарету. Она была чрезвычайно похожа на учительницу из Австралии.
Вечный Свет раскрыл рот от изумления: погрузившись в изучение священной книги,
он даже не заметил, что рядом кто-то курит. Надо было уходить оттуда, с такими
типами дело могло принять опасный оборот. Куда запропастился Руди? Я не спеша
обошел вокруг площади и наконец заметил его: он вел серьезный разговор с одним
из азраилитов.
По пути в Фамару он сообщил мне некоторые дополнительные данные. Согласно учению
Азраила, анаким создали не только человека, но и всю жизнь на Земле. "С чем я их
и поздравляю..." - ухмыльнулся я. Впрочем, это было не такой уж нелепостью: я уже
слышал различные теории о внеземном происхождении жизни, о спорах марсианских
бактерий или чего-то в этом роде. Я не знал, подтвердились ли эти теории или же
были опровергнуты, и, честно говоря, мне на это было наплевать. До Эрмита-делас-Ньевес
дорога петляла по горам, а потом стала спускаться к морю. Оказавшись
на вершине, я заметил, что на западном побережье острова погода совсем другая.
По небу ползли тяжелые тучи, между скалами свистел ветер.
Тех, кто приезжает в Фамару, ждет безрадостная картина: идея создать здесь
морской курорт оказалась крайне неудачной. Вот где сильнее всего ощущается
норвежское влияние. Некоторые домовладельцы с льняными волосами самоотверженно
возделывают чахлые садики (хотя небо над Фамарой всегда пасмурное, здесь, как и
на всем острове, не выпадает ни капли дождя); они стоят с граблями в руке и
смотрят, как мы проезжаем мимо. Повсюду объявления: "Rooms to rent".[10 -
"Сдаются комнаты" (англ.)] Кроме нашей машины, на приморском шоссе почти никого
не было; услышав шум мотора, владельцы кафе с надеждой выглядывали из дверей.
Правда, пляж был великолепен, - белая песчаная дуга длиной в несколько
километров, но море было такое серое, такое неспокойное, что пропадало всякое
желание купаться, а одним виндсерфингом месячный отпуск не заполнишь. Кругом не
было слышно ни единого звука, который выдавал бы присутствие человека: ни
телевизора, ни транзистора, ничего... Наполовину занесенные песком катера и яхты
потихоньку ржавели.
Все это нисколько не испортило мне настроение; напротив, именно тогда я
почувствовал, что начинаю любить этот остров. А вот Руди, похоже, был страшно
разочарован, он чуть не плакал. "Послушай, - счел я своим долгом вмешаться, -
послушай, неудивительно ведь, что тут мало народу. Погода все время пасмурная,
море угрюмое... и скучища невыносимая". По единодушному решению мы повернули
назад, к вулканам.
По мере того как мы спускались с гор к югу, пейзажи становились все более и
более впечатляющими. Когда мы проехали развилку Тинахо, Руди захотел
остановиться. Он вышел и направился на небольшую площадку на самом краю обрыва.
Я подошел к нему. Он смотрел вдаль неподвижным взглядом, словно его
загипнотизировали. Под нами простиралась безжизненная каменная пустыня. У
подножия скалы открывалась громадная, шириной в несколько десятков метров,
расселина, которая извивалась до самого горизонта, взрезая серую поверхность
земной коры. Царила полная тишина. Вот таким может быть мир после своей гибели,
подумал я.
А впоследствии, возможно, могло бы случиться Воскресение. Ветер и море,
разъедающие горы, постепенно превратили бы их в пыль и песок; мало-памалу
сформировался бы плодородный слой почвы. Появились бы растения, а затем, много
позже, и животные. Но сейчас здесь были только скалы - и дорога, проложенная
человеком.
Мы поехали дальше, и Руди мне объяснил, с какой целью азраилиты явились на этот
остров. Сначала Филипп Лебёф собирался построить временную резиденцию для
инопланетян в Швейцарии или же на Багамах - то есть в каком-нибудь налоговом
раю. Но потом он случайно отправился отдыхать на Лансароте, и это открыло ему
глаза. Первая встреча человека с его создателями состоялась на голой вершине
Синая; вторая - в кратере потухшего вулкана Пюи-де-Дом. Третья должна состояться
здесь, среди вулканов, на земле древних Атлантов.
Я принялся размышлять над услышанным. В самом деле, если в один прекрасный день
инопланетяне действительно прилетят, то лучшего места для репортажа по CNN
просто не найти; и все же мне трудно было в это поверить.
Солнце уже садилось, когда мы добрались до Жерии. Это узкая долина, которая
вьется среди темно-лиловых, почти черных горных склонов, усеянных камнями и
гравием. За несколько веков жители острова выкопали в гравии ямки, насобирали
камней и построили из них полукруглые стены для защиты от ветра. В каждой такой
ямке они посадили виноградную лозу. Вулканический гравий очень плодороден,
солнце светит вовсю; из этого винограда получается ароматное мускатное вино.
Упорство, которое потребовалось для такой гигантской работы, поистине
поразительно. Рождение Лансароте было чудовищной геологической катастрофой; но
здесь, в этой долине, на площади в несколько квадратных километров, перед нами
предстала искусственная природа, воссозданная на пользу человеку. Я предложил
Руди сфотографировать виноградник, но его это не заинтересовало. Впрочем, его
как будто вообще ничто не интересовало; я подумал, что с ним неладно. Однако он
все же согласился зайти со мной в дегустационный погребок.
- Завтра мы могли бы предложить немкам составить нам компанию... - как бы между
прочим сказал я, держа в руке бокал муската.
- Каким немкам?
- Пэм и Барбаре.
Он озадаченно наморщил лоб, очевидно, с трудом припоминая, кто это такие.
- Что ж, почему бы и нет, - ответил он наконец, но потом спросил: - А разве они
не лесбиянки?
- Ну и что? - горячо возразил я. - Бывают очень милые лесбиянки... Иногда бывают.
Он пожал плечами: ему было глубоко наплевать. Когда мы вернулись в отель, уже
стемнело. Руди сразу отправился спать; сказал, что не голоден и не пойдет на
ужин. Просил его извинить, ему было неловко, наверно, он просто устал, и все
такое. И я один пошел в ресторан, на поиски Пэм и Барбары.
Как я и предполагал, они с восторгом согласились составить нам компанию. Но у
них был свой собственный четкий план на завтрашний день. Больше всего им
хотелось попасть на пляж нудистов в Папагайо. Девушек из Германии, объяснял я
Руди на следующее утро, надо принимать такими, какие они есть; если ты
выполняешь их маленькие капризы, чаще всего тебя ждет награда: в целом, они
очень славные девушки. Но все же я настоял на том, чтобы сделать крюк и заехать
в бухту Эль-Гольфо. Там есть крутой утес, выступающий из моря, там целая радуга
необычных красок, короче, там чудесно. Это признали все, а повеселевший Руди
нащелкал штук тридцать фотографий. В Плайя-Бланка мы зашли в бар и заказали на
обед набор закусок и белое вино. Разгоряченная вином Пэм стала откровенничать.
Да, они - лесбиянки; но не безоговорочно. Ага, сказал я себе. Тогда она пожелала
узнать, не педики ли мы. "Ммм... нет", - сказал я. Руди с трудом доедал свою
порцию осьминогов. Он подцепил последний кусочек зубочисткой, поднял глаза и
рассеянно ответил: "Нет, и я тоже нет... Насколько мне известно".
Выехав из Плайя-Бланка, мы минут десять катили по приморскому шоссе, а потом
надо было свернуть влево, по направлению к Пунта-де-Папагайо. Несколько
километров все было нормально, потом шоссе резко пошло под уклон и вдруг
превратилось в проселочную дорогу. Я затормозил и предложил Руди сесть за руль.
У нас был внедорожник, но я всю жизнь панически боялся внедорожников, езды по
неасфальтированным дорогам и всего, что с этим связано. Разные там
противобуксовочные системы, блокировки и длинноходные подвески не вызывают у
меня ни малейшего восторга. Дайте мне автостраду и нормальный "мерседес" - и я
буду счастливым человеком. Когда я по злой прихоти судьбы оказываюсь за рулем
внедорожника, то первая моя мысль - свалить эту мерзость к чертям в кювет и
топать дальше пешком.
Дорога вилась серпантином по крутому холму. Подъем был трудный, мы ползли со
скоростью пять километров в час, а вокруг нас клубились тучи ржаво-красной пыли.
Я оглянулся. Пэм и Барбара, по-видимому, нисколько не страдали от дорожных
неудобств, они сидели, как паиньки, на пластиковых креслах и не ворчали, когда
их подбрасывало.
На вершине холма нас ждал сюрприз. Дорогу преграждала будка со шлагбаумом, вроде
таможенного поста, с надписью: "Природный заказник". Интересные дела, подумал я.
Чтобы ехать дальше, надо было уплатить тысячу песет: за это вам давали брошюрку,
в которой сообщалось, что вы въехали на территорию мирового биосферного
заповедника, и перечислялось, чего нельзя было делать на этой территории. Я
прочел и глазам своим не поверил: если бы вы захотели подобрать камень, это
грозило вам штрафом в 20.000 песет и шестью месяцами тюрьмы. О растениях и
говорить нечего; впрочем, растений там не было и в помине. При всем при том
пейзаж не отличался какими-то яркими особенностями; он даже значительно уступал
по красоте тем местностям, где мы побывали вчера. За въезд мы заплатили в
складчину. "Неплохо придумано, - шепнул я Руди. - Берешь какую-нибудь никому не
нужную дыру, оставляешь подъездную дорогу в первозданном виде и вешаешь надпись:
"Природный заказник". Людям некуда деваться, и они въезжают, а тебе остается
только брать деньги".
Через несколько сотен метров дорога разветвлялась по пяти или шести
направлениям. Плайя-Колорада, Плайя-дель-Гато, Плайя-Грасьоса, Плайя-Мухерес...
Выбирать не имело смысла. "Поезжай по средней дороге", - сказал я Руди. Чуть
подальше была еще развилка, потом еще одна. И вдруг мы увидели море. Здесь, в
самой южной точке острова, море было сказочной синевы. Вдали в знойном мареве
виднелись песчаные берега Фуэртевентуры. После двух крутых поворотов дорога
вывела нас к
...Закладка в соц.сетях
