Жанр: Драма
Древо человеческое
... что ему делать, он, иногда справляясь у
прохожих, постепенно приближался к цели и наконец очутился в районе, где жил
покойный. Какой-то сухощавый человек в холщовом фартуке даже знал Рэя Паркера и
с любопытством посмотрел на старика.
Когда Стэн Паркер вышел на ту улицу, что он искал, стояло синее утро, чья
прохлада была уже выпита великолепным морем, а глухие, глинистого цвета переулки
были сонно-пусты, здесь даже не летали насекомые. Его быстро довели до дома
ребятишки, знавшие все подробности убийства - ведь это было первое, с которым их
столкнула жизнь.
Они вместе с ним поднялись по лестнице, но на площадке бросили его одного.
Сбежали вихрем вниз так, что под ладонями нагрелись перила.
В дверях показалась женщина. Она остановилась на пороге, ожидая, что ей
предъявят какие-то обвинения. Старик подумал: что, кроме смерти Рэя, могло
привести меня к ней?
- Здесь жил Рэй Паркер? - спросил он.
- Да, - быстро ответила, верней, икнула женщина - так она исплакалась за эти
дни.
- Я его отец, - сказал старик.
Женщина не обрадовалась. Она уже отупела.
- Не знаю, найдется ли что-нибудь, чтоб отдать вам, - пробормотала она.
Ее волосы были просто страшны. Мертвые, как труха. Женщина провела его мимо
какого-то сундука под сборчатым покрывалом и по привычке охорашивать прическу
принялась приглаживать и подкручивать прядки и взбивать волосы, запустив в них
пальцы так, что виднелись только ногти.
- Не говорите со мной о смерти, - сказала она, когда они сели за стол, положив
перед собою руки. - Хватит с меня. Я б вас угостила стаканчиком, если бы в доме
хоть что-то осталось. Мы и не знаем, сколько у нас друзей, пока кто-то не умрет,
вот тогда они высосут все до дна. После того как убили Рэя, мы остались на мели.
Старику хотелось что-то сказать этой женщине, но в голову ничего не приходило, и
он чувствовал себя неловко.
- Я хотел бы вам помочь, - сказал он, думая, куда его заведет это обещание.
- Людям ничем нельзя помочь, - отмахнулась она. - Они сами должны себе помогать.
Тогда по крайней мере ни от кого не зависишь.
- Что это за растение? - спросил старик о какой-то зелени, чахнувшей в цветочном
горшке.
- Это? - спросила она. - А черт его знает. Кто-то принес. А я привязалась к
нему.
Она высморкалась.
- Вы останетесь тут? - спросил он.
От засиженного мухами стола шел гнетущий запах гнили. Зато сверкал полированный
радиоприемник.
- Понятия не имею, - сказала вдова и, достав пачку сигарет, сунула одну в рот
как нечто съедобное, затем выпустила через нос длинную струю дыма.
- А вы всегда знаете наперед, - спросила она, - что вы будете делать?
- Да, - ответил он с напускной уверенностью.
По правде говоря, он знал, что его намерения всегда вились, как дым. Их куда-то
уносило.
- В моей жизни все как-то само собой случалось, - сказала женщина и, сильно
затянувшись сигаретой, задумчиво выпустила изо рта большой клубок дыма. - Еще
дома, - она назвала станцию на железнодорожной ветке в северо-западной части
страны, - я, бывало, думала: вот сделаю это, сделаю то. Я хотела стать певицей.
У меня был хороший голос. В те времена. Я пела "В тот дивный день" и еще много
чего и все мотивы сразу запоминала. У меня способности были. И еще у меня было
розовое платье и розовая сеточка на волосы - тетя обшила ее по краям маленькими
розочками - и атласные туфельки. Но конечно, у нас там такая глушь. Только ветер
гонял по земле перекати-поле. Летом слышно, как дзинькают от жары чаны с водой.
Только одно там и было - ночной поезд. Я приходила к поезду на станцию, помогала
разливать чай и обносила пассажиров хрустящим печеньем, его все тогда брали,
хрустящее печенье. Ночью было хорошо - горят фонари и вокруг одни незнакомые
лица. Я разглядывала пассажиров. Никто из них не знал, что во мне спрятано, и
это было так интересно. Потом оказалось, что я этого и сама не знала. Но когда
ты молодая, и вокруг незнакомые люди, и светят фонари, то все становится как-то
по-другому. Днем, конечно, шли только товарные составы с овцами. Их всё гоняли
по путям. Проклятущих этих овец - битком набито. Папа, он был начальником
станции, бывало, выйдет и ругается, когда жара уж очень допечет. Летом там, не
успеешь умыться, а лицо уже грязное. Зато по ночам все небо в звездах. Все, что
хочешь, может случиться в такую ночь. И случилось. Я уехала на ночном поезде с
кондуктором, просто так, поставила ногу на ступеньку и все. Поглядела ему в
лицо. И всю ночь я думала, что поезд - это вечность. Знаете, я делала потом и
худшие ошибки, только первая всегда хуже всех. Тот человек, я даже имени его не
помню - Рон вроде бы, - у него были часы с нефритовыми брелоками на цепочке, так
он к утру вдруг испугался: у него ведь жена была. Мужчины все такие, сразу
хамеют, когда они нам нравятся, если только ты у них не самая первая, а кто ж
когда был самой первой? Вернуться, конечно, я не могла, да и не хотела. Ничего
хорошего меня там не ждало. Ну, я и застряла в городе. Начала выступать. Но
певицей так и не стала. Хоть и собиралась. И когда-то твердо верила, что стану.
И не потому, что уже желания не было, нет. Меня словно перевели на запасный
путь. Проснусь, бывало, ночью, слушаю, как гремят трамваи, и знаю: никуда я
отсюда не вырвусь. Иногда я плакала, но не очень переживала. Я сама себе
хозяйкой была, захочу - поеду на трамвае к заливу и утоплюсь, захочу - куплю
себе самый лучший бифштекс или хахаля заведу. Что все уже для меня кончилось, я
еще не знала. Молодая я была. Спала по целым дням, и тело было еще крепкое.
И тут старик, блуждавший вместе с ней по лабиринтам ее воспоминаний, понял, что
горе так и осталось только его горем. Он вспомнил ноги маленького Рэя, с которых
сыпалась светлая полова. Выходит, я приехал к ней за помощью, а не помочь,
сообразил он. И почти с ужасом взглянул на эту неряху.
- А на самом деле я была просто рабыней, - проговорила она, тяжело дыша. -
Только сперва я этого не сознавала. А когда поняла, стала искать, кто бы меня
освободил. Я все искала и искала.
Старику не терпелось поговорить о сыне, о мальчике, которого он все же немного
знал, и услышать что-то доброе о нем, вернее, о самом себе, и он спросил:
- Так сколько же времени вы знали Рэя?
Глаза женщины по имени Лола неподвижно глядели на старика.
- Всю жизнь, - убежденно сказала она. - Я узнавала его то в одном человеке, то в
другом. Иногда глядела ему в глаза и пыталась увидеть, что там у него внутри, но
ничего у меня не получалось. А когда он умер, я обхватила его, притянула к себе,
и тело было как всегда, только потяжелей, чем у мужчины, получившего то, что он
хотел, они ведь засыпают после этого.
- Вы богу молитесь?
- Хватит, не хочу больше никакого рабства, - взвизгнула Лола. - Да и что вы
знаете о боге?
- Не много, - ответил старик. - Но, надеюсь, в конце концов что-то узнаю. Что ж
еще стоит узнавать?
- Ох, нет у меня больше терпения, - сказала Лола, запустив пальцы в свои неживые
волосы. - Иногда думаю, вернусь-ка я домой. Хочу посидеть спокойно. Вроде я там
была свободнее. А может, я все забыла? Или мне это теперь только мерещится? Там,
на равнине, стояло несколько сухих деревьев. Хочется мне посидеть возле
курятника. И ничего там больше нет, - добавила она. -Только простор. Это лучше,
чем молитва.
- Это - свобода. Но молитва и есть свобода, так и должно быть. Если у человека
есть вера.
- Нет, - крикнула она. - Нет, нет, нет!
Кровь бросилась ей в лицо.
- Все пытаетесь подловить меня, - сказала она. - Но я не дамся.
- Как я могу вас подловить, - спросил он, - когда сам попался? Связан по рукам и
по ногам.
- Ох уж эти старики, - проворчала она, - хуже нет. Воображают, что разговорами
докажут, какие они сильные. А мне никакие не нужны, ни сильные, ни старые,
никто.
Глаза ее заблестели, она видела себя в этом бескрайнем просторе. Она дышала подетски
легко.
- Ма-ам, - позвал ее, войдя, маленький мальчик. - Ма-ам!
- Чего тебе? - сразу приостановив свободное дыханье, спросила она.
- Я хочу сыру.
- Сыру нет, - ответила она.
- Немножечко.
- Маленькие мальчики не едят сыр на ходу.
- А я ем, - сказал он.
- И очень плохо.
Выдержав паузу, женщина вышла в кухоньку, взяла там жестяную банку, расписанную
цветами, и, вынув из нее кусочек скользкого сыра, срезала корочку.
- На, - сказала она. - Больше нет.
Мальчик не сказал "спасибо" - он получил то, что ему полагалось. Надо же его
кормить.
Старик молча глядел на него. Точь-в-точь его сын. Он чуть не сказал матери:
"Могу предсказать, что вас ждет", но разве она поверит? Поэтому он обратился не
к ней, а к мальчику:
- Ты знаешь, кто я?
Это было глупо, он сразу почувствовал.
Мальчик посмотрел на него и ответил:
- Не знаю.
Он набил рот сыром, и видно было, что он и не хочет знать.
- Рэй никогда не говорил о вас, - сказала женщина вяло и беззлобно.
Она приглаживала живые волосы мальчугана и улыбалась, вдыхая их слабый запах.
- Это твой дедушка, - сказала она. - Он приехал к нам в гости.
Зря это она, подумал старик.
- Зачем? - спросил мальчик.
На это никто не смог ответить.
Мальчик дернул головой, высвобождаясь из рук матери.
- Не нужен мне никакой дедушка! - Он подозрительно относился ко всему, кроме еды
и развлечений, особенно к чему-то неизвестному, что могло поколебать его
уверенность.
- Ты дерзишь, - сказала мать без тени упрека.
Старик получил по заслугам.
- Иди сюда, я тебя причешу, - сказала мальчугану мать; она была просто влюблена
в его волосы.
- Не хочу, - сказал мальчик. - Потом.
- Ну, хоть чуть-чуть, - упрашивала мать, взяв маленькую щетку с ручкой. - Не
упрямься, Рэй.
Значит, и этот тоже Рэй.
- Не хочу, - повторил мальчик. - И щетка эта - девчонская.
- Ну, что с ним поделаешь? - с нескрываемой радостью сказала мать.
И старик тут же понял, что от этого рабства ее не нужно освобождать. Ее опьяняла
любовь и запах ребячьих волос. И потому он встал и ушел.
Когда он проходил по коридору, покрытому потертым коричневым линолеумом и
казавшемуся от этого еще темней, женщина по имени Лола бегом догнала его и
сказала:
- Не знаю, как вас благодарить.
- За что?
- Вы мне все прояснили.
Он глядел на нее глазами, затуманенными его собственным смятением.
- Это рабство - необходимое, - сказала она, - если я верно вас поняла.
Стэн Паркер вышел, удивляясь, как он смог просветить кого-то своей темнотой.
Но в жизни случается необъяснимое.
Когда Стэн Паркер вернулся домой и снял цепочку, на которую они стали закрывать
калитку, чтобы из долины не забредали коровы, он увидел, что Эми сидит, как
всегда, на веранде и что она совершенно раздавлена. Выдержу ли я, подумал он, а
ноги сами несли его дальше.
- Что с тобой? - спросил он.
Хотя он и так знал.
Подойдя поближе, он увидел, что в этой неторопливой старой женщине еще
сохранилась та тоненькая девушка, это полоснуло его как ножом, и он тоже
раскрылся.
Он шел, протягивая к ней руки. Но он никогда до нее не дотянется.
- Ничего, ничего, - сказала она, взглядом подзывая его поближе, потому что она
уже перестала рыдать. - Я это уже пережила, и не раз, только немножко подругому.
Но это приходит, когда совсем не ждешь.
Это пришло ясным днем, когда Эми Паркер сидела на веранде. Растение, которое она
несколько лет выращивала, зацвело в первый раз. И цветы были похожи на
драгоценности.
Потом звякнула цепочка. Кто-то чужой долго ее нашаривал, наконец вошел,
натыкаясь на ходу на олеандры и колючие ветки роз, которые цеплялись за одежду,
а иногда и царапали гостей к немалой их досаде.
Шаги приближались, но это оказался не кто-то чужой, а миссис О'Дауд, старинная
подруга миссис Паркер.
- Ну, - сказала миссис О'Дауд, - хорошая же вы подруга, если вас можно так
назвать, в чем я сомневаюсь.
- Да, знаете, - сказала миссис Паркер. - Сперва все откладываешь, а там,
глядишь, и время прошло.
Она не была уверена, рада она или нет.
- Как живете? - спросила миссис О'Дауд.
- Хорошо, - сказала миссис Паркер; она не встала, что, правда, можно было бы
объяснить болью в ноге, и даже ничего не предложила гостье.
Миссис О'Дауд - теперь это стало заметно - как-то осела и расплылась. Ее
коренастая фигура несколько отощала, кожа на лице обвисла складками. Но при всей
своей рыхлости и желтизне миссис О'Дауд сохранила подвижность. Она всегда была
деятельной. Жизнь беспорядочно кипела в ней. К счастью для миссис О'Дауд, жизнь
и сама довольно безалаберна. И непостоянна. Она то и дело рассыпается на мелкие
осколки, и шустрые черные глаза миссис О'Дауд рыскали среди этих осколков, но
едва ли многое умели обнаружить.
- Ну, а как мистер О'Дауд? - задала Эми Паркер неизбежный вопрос. - Все эти годы
я о нем ничего не слыхала.
- Плохо, - ответила миссис О'Дауд, без огорчения, поскольку то, что есть, не
изменишь. - Он теперь, как эта собака.
Речь шла о старой черной собаке, собаке Стэна, с рваным, ухом и покрытыми белой
пленкой глазами.
- Горемыка он, - сказала миссис О'Дауд. - Катаракта на обоих глазах. Он и ходит,
как этот пес, вы бы на него посмотрели, на все носом натыкается, ну просто хоть
плачь.
Но она не плакала, она привыкла.
Эми Паркер заерзала в кресле. Ей не хотелось слушать о несчастье под этим
безмятежным зимним небом.
- У одной моей знакомой, - сказала она, - была катаракта на глазу. Ей удалили.
- Он этого не выдержит, - сказала миссис О'Дауд. - Стар слишком. Говорит, что
уже всего в жизни насмотрелся и ничего нового не увидит - по эту сторону могилы,
так он говорит.
Сама она, конечно, думала иначе и так и шныряла глазами вокруг.
- А вы застеклили эту часть веранды, миссис Паркер, раньше так не было, -
заметила она.
- Да, раньше не было, - сказала миссис Паркер. - Тут у нас много нового. Для вас
то есть.
Эми держалась с миссис О'Дауд немного свысока и не намерена была показывать ей
все новшества. Зато ее старая, вновь обретенная подруга, вертясь на стуле туда и
сюда в своем черном пальто с воротником, густо усеянным выпавшими волосками, и в
коричневой шляпке, которая казалась не купленной, а выросшей прямо из ее головы,
охотно выставляла себя напоказ, будто ей нечего было скрывать, по крайней мере
снаружи.
Миссис О'Дауд улыбалась во весь рот, показывая голые десны - зубы она упрятала в
шкатулку уже много лет назад. Она сказала:
- Это даже неплохо, что мы так давно не встречались. Не видишь друга год-два, и
сразу бросается в глаза все новое. Старое тоже, между прочим. О, господи, -
засмеялась она.
И стерла с подбородка капельку слюны.
- У нас тоже полно перемен, вот увидите. Мы все фуксии срубили. Теперь хоть дом
стало видно. Эти дуры-фуксии, у них цветы вечно в землю смотрят, я, откровенно
говоря, их всегда терпеть не могла. И вот в один ненастный день взяла я топорик
и порубила их все до одной. "Ну, - сказал он мне тогда, - теперь я чувствую, что
свет до нас доходит, а без них проживем, это уж точно, только вот что скажет
миссис Паркер, - говорит он, - ведь она их просто обожала".
- Не помню, - сказала Эми Паркер, - чтобы я так уж любила фуксии, хотя они,
конечно, красивые.
И вздрагивают, когда на них садится птица и запускает клювик, длинный черный
клювик в кувшинчик цветка.
- Мой-то теперь совсем седой, - сказала миссис О'Дауд, - и на ногах нетвердо
держится. Одна тень от него осталась. Но кое-что делает еще по мелочам. Может
наколоть щепок на растопку, хоть и на ощупь, но отлично может наколоть.
Она вскинула голову и облизала губы.
Эми Паркер вновь увидела, как он и она сидят в летнем мареве под тенью фуксий.
Он весь черный, и черные волосы торчат из ноздрей. У нее вовсе не было намерения
оставаться с ним наедине, да и случилось это только раз, и пробыла она с ним
недолго, сразу ушла, зацепившись юбкой за фуксию. Он никогда к ней не
прикасался, только в тот единственный раз, да и тогда коснулся ее всего лишь
взглядом. Так чего же она испугалась? Пожалуй того, что потом пришлось скрывать.
Он шел к ней по дорожке, рыжий такой. Она ждала его и знала, что будет дальше.
Он весь пылал. Лео - его имя, так он сказал. Но он был и тем черным, от которого
она испуганно убежала, только свою вину она видела теперь в другом цвете.
Стало быть, права была миссис О'Дауд, которая сейчас спросила:
- А где мистер Паркер?
Нет, в этом доме не очень рады старому другу.
- Уехал в город. По делам, - сказала миссис Паркер.
- Ох, - вздохнула миссис О'Дауд, - мужчины-то всегда могут чем-то отвлечься, но,
я думаю, он тоже мучается по-своему, по-мужски, только вида не показывает.
Вот когда она подошла к главному, внезапно задохнувшись от волнения. Ее слова
плыли, как легкие перышки на слабом ветерке. Она даже испугалась.
- Я ему очень сочувствую, - сказала миссис О'Дауд. - И вам, конечно, тоже,
дорогая. Говорю и чувствую, как все нелепо. Но мы же друзья.
Она водила пальцем по шву своего черного пальто, которое надела уважения и
приличия ради. Нафталиновые шарики в кармане миссис О'Дауд пронзили Эми Паркер
ледяным холодом. Они перекатывались в кармане, гремели, взрывались.
- Что вы имеете в виду, миссис О'Дауд? - спросила Эми Паркер.
Ее подруга на миг пожалела о своей смелости.
- Я не понимаю, - сказала Эми Паркер.
- Ах! - судорожно выдохнула миссис О'Дауд.
Я насылаю на нее рассвирепевшую кошку, выпустившую все свои когти, ну что ж
теперь делать. Но у меня-то самой хватит ли сил? - подумала она.
- Вообще-то я не хотела говорить, но подумала, что вы уже сами слышали.
- Я не слышала, - услыхала Эми свой громкий и холодный голос.
- Тогда, дорогая моя, - сказала миссис О'Дауд, заглядывая в свою незакрывшуюся
сумку, которую брала с собой в важных случаях - когда шла платить налоги, на
похороны и так далее, - и наконец отыскала в ней газетную вырезку, сохраненную
неизвестно зачем; она много раз ее перечитывала и знала наизусть каждую фразу,
но вот сказать не решалась, у нее не хватало храбрости, и она протянула вырезку
Эми.
- Вот, - сказала она.
И Эми Паркер, мгновенно понявшая, что над ней раскололось небо, теперь узнала,
что умер ее сын.
Она была одна, как в пустыне.
Рэй, повторяла она про себя, ведь я тебе говорила, я же говорила. Но что
говорила - она и сама не знала.
А потом ее захлестнула любовь, она целовала его и плакала.
Соседка, глядевшая на то, что она натворила, не из злого умысла, скорей по
мелкой бабьей вредности, тоже опечалилась, и вся она, в своей коричневой шляпке,
старалась проникнуться печалью человеческой жизни.
Она хмурилась и даже вспотела, стараясь вызвать слезы. Лоснясь от испарины, она
сказала:
- Такая наша женская доля - за все расплачиваться. Когда вам худо, помните,
миссис Паркер, мы все в одной лодке сидим. Ах, боже, ужас какой!
И заплакала. Она могла запиваться слезами сколько угодно, раз уж начала.
Но Эми Паркер была одна.
Ее окружала холодная пустота, темный сад и холодные запахи - в эту пору цвели
фиалки, усыпанные капельками влаги. Расплывчатыми пятнами они лиловели повсюду.
Иногда она срывала цветы, связывала букетик ниткой и ставила в фарфоровый
башмачок. Когда башмачок был пуст, Рэй брал его с собой в постель и спал с ним.
Сон должен приносить покой, но это не так. Все спящие, которых она наблюдала,
едва проснувшись, окунались в действительность.
Бледное небо туго натянулось.
Надо что-то делать, думала Эми Паркер, но что? Делать, конечно, было нечего.
- Не найдется у вас в доме чего-нибудь выпить? - спросила миссис О'Дауд.
У миссис Паркер не нашлось ничего.
- Господи, бедняжки вы бедняжки!.. - плакала миссис О'Дауд.
Горюя вместе, они как бы оттаяли. Опять, как в молодости, между ними возникла
близость и сердечность. Они вытаскивали из карманов носовые платки и отдавали
друг другу вместе со своей добротой. Их мысли и волосы перепутались и струились
вместе. И, только совсем обессилев, две молодые женщины превратились в двух
дряблых старух и вспомнили, где они.
Тогда они высморкались. Гостья держалась пошумнее, потому что плакала о подруге.
Эми Паркер была тиха, потому что оплакивала свое горе.
- Можете на меня рассчитывать, миссис Паркер, - сказала миссис О'Дауд, - я
сделаю все, что нужно. Могу кур покормить, если хотите.
- Куры, - сказала миссис Паркер. - Бог с ними. Но мистер О'Дауд скоро, наверно,
беспокоиться начнет.
- Он-то? - сказала миссис О'Дауд. - Он теперь знает, что спешка ничему не
поможет. И откуда только у него, бедняги, ум взялся.
Потом, когда она привела себя в порядок и собралась уходить, в грустном отсвете
их дружбы, в густой тени олеандров ей показалось, что она сделала доброе дело.
Она тронула рукой подругу и сказала:
- Приезжайте к нам, миссис Паркер, когда вам станет полегче. Поболтаем, вспомним
старое, даже посмеемся, право слово. У нас вывелись утята, вам будет приятно
поглядеть.
И чуть не расплакалась снова, тронутая своей добротой и взглядом подруги, но
быстро и чинно удалилась.
А Эми Паркер сказала вслед:
- Да, приду. Как-нибудь. И чайку попьем.
Она придет, когда изживет всю свою боль от того, что случилось и не ушло в
прошлое. Но это - дело времени.
Так она и сидела, расставив ноги, эта старая грузная женщина, когда в калитке
показался Стэн, и она еще издали поняла, как он исстрадался, а она ничем не
сможет ему помочь.
- Для чего же мы живем, если даже тут ничего не смогли поделать? - сказал
старик, весь измятый после дороги.
Его осунувшееся лицо стало похоже на череп.
- А теперь уже поздно, - сказал он.
Она вздрогнула и шевельнулась, решив прикинуться дурочкой.
- К ночи подморозит. А у меня и печь не топлена, - сказала она, будто ничего не
поняв.
- Дожили до таких лет, - продолжал Стэн, - а похвастать нечем.
- Ты про что? - сказала Эми, потягивая вниз рукава своей грубой вязаной кофты. -
Слишком это мудрено для меня. Ничего я не понимаю.
- Но мы должны постараться понять, Эми.
- Старанья не помогут. Если даже мы и проживем, сколько нам отпущено.
- Но это будет нелегко, Эми. Даже теперь.
- Не понимаю тебя, Стэн, - сказала она, судорожно прижав руки ко рту.
- И меня не хватает на то, чтоб понять, - сказал старик.
- У меня есть ты, а у тебя - я, - сказала она и еще крепче прижала к губам руки,
не давая горю вырваться наружу. - Разгадывать тайны - это не для нас, Стэн.
Стэн! Стэн!
Он опять ускользнул от нее в серые сумерки раздумий, это было невыносимо, и ей
захотелось привлечь его к себе ласковым теплом, как в те годы, когда она была
молодой, и теперь, вглядевшись друг в друга, каждый увидел в глубине глаз
другого, что даже их горькие поражения были необходимы.
Со временем старики оправились, только кости их как-то одеревенели после
обрушившегося на них удара. И поля стали расплываться у них в глазах. Зимняя
капуста, посаженная Стэном Паркером, сливалась в лиловатый туман, и только у
самых его ног кочаны во всем своем великолепии распахивали отливавшие металлом
голубые блюда листьев, усыпанные бриллиантовыми каплями. Эми часто подходила к
нему, когда он стоял среди капусты. И они бывали счастливы, согреваясь теплом
обыденных слов и своей близости.
И когда наступила эта умиротворенность, Эми Паркер стала подумывать, не пора ли
ей сдержать слово и навестить свою подругу и соседку. Но почему-то она не могла
собраться. Ведь как будто все у меня в порядке, морщась, думала она. Ей даже
хотелось поехать. Но она не ехала. Дочь Тельма подарила ей маленькую рессорную
двуколку и пони, и она ездила по окрестностям. Для разнообразия. Старым зеленым
ковриком она покрывала колени. Тук-тук, стучали по дороге копыта и катыши
навоза. И наверно, было бы нетрудно, совсем нетрудно заехать к О'Даудам. Но она
не заезжала, хотя думала о них с теплотой. Она не могла выбросить их из памяти,
так много в ее жизни было связано с ними, что они все равно вернулись бы
обратно.
И миссис О'Дауд явилась сама, должно быть, уже в начале следующего года, когда
земля была скована морозом. Миссис О'Дауд шла вдоль изгороди, согнувшись, будто
она собирала хворост, и размахивала плетеной веревочной сумкой.
- Миссис Паркер, - тихо окликнула она Эми и, сделав усилие, продолжала уже
громче: - Мы, кажется, забыли друг друга. И очень жаль. Кончаем не так, как
начинали.
- Это я виновата, - смиренно ответила Эми Паркер.
В этот тихий, безветренный день она готова была повиниться в чем угодно. Она
глядела из-под руки по сторонам. Все вокруг дышало добротой.
- Право же, я все время собиралась, -сказала она. - Знаете, как это бывает?
Давно уже хотела поехать. И сейчас хочу.
- Да, - прочистив горло, сказала миссис О'Дауд.
Она покачивала своей небольшой сумкой, в которой лежал бумажный кулек с чем-то
купленным в лавке.
Похоже было, что разговор иссяк. Обе женщины опустили глаза и разглядывали
стебельки желтой травы.
Потом миссис О'Дауд, сама пожелтевшая, как зимняя трава, облизала губы и
сказала:
- А я ведь, знаете, болела.
Эми Паркер ей посочувствовала. Солнце светило так ласково, что невозможно было
отказать кому-то хотя бы в формальном сочувствии.
- Слегли в постель? - спросила она.
- Э, - сказала миссис О'Дауд, помахивая сумкой, - что мне там делать, в постели?
Никогда я в постель не ложилась, только ночью да изредка днем, коли моему
приходила охота. А теперь-то уж, дудки, благодарю. На тот свет я на своих ногах
уйду, захочет того бог или не захочет.
- Так вы тяжело больны? - спросила миссис Паркер.
Они переговаривались через серую изгородь, подойдя к ней вплотную.
- Тяжело, - сказала миссис О'Дауд.
Из сумки, которой она все время размахивала, вылетел кулек и шлепнулся на землю.
Женщины проводили его глазами.
- У меня рак, - сказала миссис О'Дауд.
Они смотрели на кулек, лежавший в траве.
- Нет, - сказала миссис Паркер.
И осеклась - у нее перехватило горло. Это в ней протестовала жизнь.
- Быть этого не может, - сказала она. - Миссис О'Дауд...
- Может, - сказала миссис О'Дауд, - как видно, да.
Она и сама с сомнением поглядывала на все вокруг. И на выпавший из сумки кулек,
который пора уже было подобрать.
- Есть ведь, наверное, какое-нибудь лекарство, - сказала миссис Паркер,
нагибаяс
...Закладка в соц.сетях
