Жанр: Драма
Мартовский иды
...На следующий день.
Пишу второпях, дорогой Луций. С кем же мне поделиться, как не с тобой?
Странные творятся дела. Даже он не смог удержаться и рассказал мне с
деланной небрежностью о множестве заговоров, которые то и дело открывают,
- о попытках произвести государственный переворот и убить его. Он
свертывал и развертывал какие-то бумаги. "В прошлом году это был Марк
Антоний, - сказал он. - А теперь, кажется, об этом подумывает и Юлий
Брут". Я с ужасом отшатнулась. Он наклонился ко мне и сказал со странной
улыбкой: "Никак не дождется, чтобы упокоились эти старые кости".
Как мне жаль, что тебя здесь нет, дорогой Луций!
LXVI. Клеопатра - госпоже Юлии Марции на ее имение в Альбанских холмах
(13 января)
Меня очень обрадовало, что вы совсем оправились от вашего недомогания.
Надеюсь, мои ежедневные посланцы не слишком обременяли тех, кто за вами
ухаживал.
Я ожидала вашего выздоровления для того, чтобы задать вам неотложный
вопрос. Я со всех сторон окружена врагами, однако мне все же повезло: вы
не только единственный человек, к кому я могу обратиться, но и лучше, чем
кто бы то ни был, можете дать мне совет.
Милостивая государыня, я приехала в Рим в интересах той великой страны,
которой я правлю. Я приехала как чужестранка, не знающая обычаев римлян и
рискующая совершить ошибки, пагубные для моих целей. Желая от этого
уберечься, я учредила сеть наблюдателей, которые осведомляют меня о том,
что происходит в столице. Я никогда не пользовалась полученными сведениями
во вред законнейшим интересам римских граждан; в ряде случаев я имела
возможность оказать услуги общественному порядку.
Благодаря упорству и счастливому случаю я имею возможность пристально
следить за кознями лиц, замышляющих совершить переворот и убить диктатора.
Это не первые заговорщики, на которых обращали мое внимание, но наиболее
решительные. Вряд ли стоит перечислять в этом письме их имена.
Милостивая государыня, самой мне трудно в настоящее время оповестить
диктатора. Во-первых, ему может быть неприятно, что женщина, и к тому же
иностранка, во второй раз сообщает ему о вещах, столь близко его
касающихся. Во-вторых, обидное недоразумение лишило меня его доверия.
Утешает меня лишь то, что он знает, как тверда и непоколебима я в своем
желании видеть его на том высоком посту, который он занимает в Римской
республике.
Группа заговорщиков, о которых я вам пишу, замышляла убить диктатора в
полночь, 6 января, когда он возвращался с выборов членов городской управы.
Они собирались устроить ему засаду у моста через речушку возле храма
Тебетты и под этим мостом. В тот раз я разослала анонимные письма четырем
из заговорщиков и сообщила им, что Цезарь знает об их намерениях. Теперь
они собираются напасть на него, когда он 28 января будет возвращаться с
игр. Вы понимаете, что было бы неосторожно снова писать заговорщикам, к
тому же я обещала моему осведомителю, который входит в их число, что я
этого не сделаю.
Я настоятельно прошу, высокочтимая госпожа, поскорее дать мне совет,
что делать. Проще всего, как я полагаю, было бы сообщить эти сведения
начальнику тайной полиции диктатора. Однако этого я сделать не могу. Я
слишком хорошо знаю, как беспомощна эта организация. Она представляет
диктатору доклады, где неверные данные прикрывают нерадивость, а личные
пристрастия выдаются за факты, где утаиваются важные сведения и
раздувается всякая ерунда.
Прошу вашего ответа.
LXVI-А. Госпожа Юлия Марция - Клеопатре
(С тем же посланным)
Благодарю вас, великая царица, за ваши письма, а также за
многочисленные знаки внимания во время моей болезни.
По поводу последнего письма: мой племянник осведомлен в общих чертах о
тех лицах, о которых вы пишете. Речь идет об одной и той же организации,
имена ее участников ему известны. Я сужу об этом по тому, что он говорил
со мной о засаде у моста. Я не сомневаюсь, однако, что вы располагаете
более подробными сведениями, а это чрезвычайно важно. Меня глубоко
тревожит, великая царица, что мой племянник не подавляет подобных
заговоров с тон энергией и бдительностью, какие он проявляет, когда
опасность грозит государству.
Я позабочусь о том, чтобы он узнал о покушении, назначенном на 28-е
число. И, выбрав подходящую минуту, сообщу ему, что этим предостережением
мы обязаны вам.
Время, в которое мы живем, повергает нас в такую растерянность и горе,
что счастливые часы, проведенные с вами, кажутся мне канувшими в далекое
прошлое. Да вернут поскорее бессмертные боги Риму хоть немного покоя и да
отвратят от нас свой праведный гнев.
LXVII. Дневник Цезаря - письмо Луцию Мамилию Туррину на остров Капри
(Записи, видимо, сделаны в январе и феврале)
1017. (Соображения за и против постройки канала через Коринфский
перешеек.)
1018. (О растущем спросе на римские предметы роскоши в Галлии.)
1019. (Просьба прислать книги для новых публичных библиотек.)
1020. Ты как-то раз со смехом спросил меня, спилось ли мне когда-нибудь
"ничто". Я ответил, что да. Но мне оно снилось и потом.
Быть может, это вызвано неловким положением тела спящего, несварением
желудка или другим внутренним расстройством, однако ужас, который ты
испытываешь при игом, невыразим. Когда-то я думал, что "ничто" видишь в
образе смерти с оскаленным черепом, но это не так. В этот миг ты словно
предвидишь конец всего сущего. "Ничто" представляется не в виде пустоты
или покоя - это открывшийся нам лик вселенского зла. В нем и смех и
угроза. Оно превращает в посмешище наши утехи и в прах наши стремления.
Этот сон прямо противоположен тому, другому видению, которое посещает меня
во время припадков моей болезни. Тогда, мне кажется, я постигаю прекрасную
гармонию мира. Меня наполняет невыразимое счастье и уверенность в своих
силах. Мне хочется крикнуть всем живым и всем мертвым, что нет такого
места в мире, где не царит блаженство.
(Запись продолжается по-гречески.)
Оба эти состояния порождены телесными парами, но рассудок говорит и в
том и в другом случае: отныне я знаю. От них нельзя отмахнуться, как от
миража. Обоим наша память подыскивает множество светлых и горестных
подтверждений. Мы не можем отрицать реальность одного, не отрицая
реальности другого, да я и не стану пытаться, как деревенский миротворец,
улаживающий ссору двух противников, приписывать каждому свою убогую долю
правоты.
В эти последние недели я, однако, не во снах, а наяву видел тщету и
крушение всего, во что верил. Или даже хуже: мои мертвецы с издевкой
взывают ко мне из-под погребальных одежд, а еще не рожденные поколения
молят, чтобы я избавил их от шутовского хоровода земной жизни. Но даже в
своей безмерной горечи я не могу отвергнуть воспоминаний о былом
блаженстве.
Жизнь, жизнь наша обладает тем таинственным свойством, что мы не смеем
сказать о ней своего последнего слова, не смеем сказать, хороша она или
дурна, бессмысленна или упорядочена свыше. Но мы все это о ней говорим,
тем самым доказывая, что все это живет в нас самих. Та "жизнь", по которой
мы идем, бесцветна и не шлет нам знамений. Как ты когда-то сказал,
вселенная и не подозревает, что мы существуем.
Поэтому дай-ка я откажусь от детской мысли, что одна из моих
обязанностей - разгадать наконец, в чем сущность жизни. Дай-ка я поборю
всякое поползновение говорить о ней, что она жестока или добра, ибо
одинаково низко, попав в беду, обвинять жизнь в мерзости и, будучи
счастливым, объявлять ее прекрасной. Пусть меня не дурачат благополучие и
неудачи; дай мне радоваться всему, что со мной было и что напоминает о тех
бессчетных проклятиях и криках восторга, которые исторгали люди во все
времена.
От кого же, как не от тебя, мог я этому научиться? Кто с таким
постоянством решается сопоставлять крайности, кто, кроме Софокла,
считавшегося на протяжении девяноста лет своей жизни счастливейшим
человеком в Греции, хотя ни одна темная сторона жизни не была от него
скрыта?
Жизнь не имеет другого смысла, кроме того, какой мы ей придаем. Она не
поддерживает человека и не унижает его. Мы не можем избежать ни душевных
мук, ни радости, но сами по себе эти состояния нам ничего не говорят; и
наш ад, и наш рай дожидаются того, чтобы мы вложили в них свой смысл, так
же как все живые твари смиренно ожидали, чтобы Девкалион и Пирра дали им
имена. Эта мысль позволяет мне наконец собрать вокруг себя благословенные
тени прошлого - тех, кого до сей поры я считал лишь жертвами жизненной
неразберихи. Я осмеливаюсь просить, чтобы от моей доброй Кальпурнии
родилось дитя, которое скажет: в бессмыслицу я вложу смысл и в пустыне
непознаваемого буду познан.
Рим, служению которому я отдал жизнь, - только понятие, лишь
нагромождение построек более или менее монументальных, скопище граждан
более или менее работящих, чем в других городах. Наводнение или
безрассудство, огонь или безумство могут в любую минуту его разрушить. Я
думал, что связан с ним кровно и воспитанием, но такая привязанность
значит не больше, чем борода, которую я сбриваю по утрам. Сенат и консулы
призывали меня защитить его, но Верцингеториг также защищал Галлию. Нет,
Рим стал для меня городом только тогда, когда я вознамерился, как и многие
до меня, придать ему свой смысл, и для меня Рим может существовать лишь
постольку, поскольку я вылепил его по своему замыслу. Теперь я понимаю,
что многие годы хранил детскую веру, будто люблю Рим, и что мой долг
любить Рим, ибо я - римлянин, словно человек может любить нагромождение
камней и толпу мужчин и женщин и еще быть достойным за это уважения. Мы не
испытываем привязанности к чему бы то ни было, пока не придали этому
смысл, и не уверены, что это за смысл, пока самоотверженно не потрудились
над тем, чтоб вложить его в объект нашей привязанности.
1021. (О восстановлении разрушенного Карфагена и постройке мола в
Тунисском заливе.)
1022. Сегодня мне сказали, что меня дожидается какая-то женщина. Она
вошла ко мне в приемную, закутанная вуалью, и только когда я отпустил
секретарей, она открыла свое лицо, и я увидел, что это Клодия Пульхра.
Она пришла предупредить меня о заговоре против меня и заверить, что ни
она, ни ее брат в нем не участвуют. Потом она стала называть мне имена
подстрекателей и дни, на которые назначены покушения.
Клянусь бессмертными богами, эти заговорщики забыли, что я любимец
женщин. Дня не проходит, чтобы эти прекрасные осведомительницы не
оказывали мне помощи.
Я чуть было не сказал своей гостье, что мне все это уже известно, но
прикусил язык. Я мысленно представил себе ее старухой у очага,
вспоминающей, как она спасла страну от гибели.
Она сообщила мне только одно новое обстоятельство: эти люди задумали
убить и Марка Антония. Если это правда, они еще бездарное, чем я
предполагал.
Надо бы напугать этих тираноубийц, но я медлю: никак не могу решить,
что с ними делать. До сих пор я всегда дожидался, чтобы смута дозрела:
парод учит само деяние, а не та кара, которую за него налагают. Не знаю,
что делать.
Друзья наши выбрали неудачное время для покушения на мою жизнь. Город
постепенно наполняется моими ветеранами. (Снова набирались войска для
войны с парфянами.) Они ходят за мной по улицам, выкрикивая приветствия.
Сложив возле рта руки трубкой, они радостно перечисляют названия
выигранных нами битв, словно это были веселые состязания в беге. А ведь я
подвергал их всяческим опасностям и нещадно муштровал.
Заговорщиков же я подавлял только добротой. Большинство из них я уже
раз простил. Они приползли ко мне из-под складок тоги Помпея и целовали
мне руки в благодарность за дарованную жизнь. Но благодарность скисает в
желудке мелкого человека, и ему не терпится ее выблевать. Клянусь адом, не
знаю, что с ними делать, да и в общем-то мне все равно. Они благоговейно
взирают на Гармодия и Аристогитона ("классические" тираноубийцы Древней
Греции), но я зря отнимаю у тебя время.
LXVIII. Надписи в общественных местах
(Таблички были прикреплены к статуе Юния Брута-старшего.)
О, будь ты с нами, Брут!
О, будь ты жив, Брут!
(А эти таблички нашли на курульном кресле Брута.)
Брут! Ты спишь?
Ты не Брут!
LXVIII-А. Заметки Корнелия Непота
(Начиная с декабря Непот зашифровывал свои заметки, даже относящиеся к
древней римской истории.)
Пятн. Пришел очень взволнованный. Говорит, будто его подговаривал
Голенастый (Требоний? Децим Брут?). Не мог указать ему на безумие этой
затеи. Ограничился тем, что дал ему хорошую взбучку и высмеял заговор.
Указал ему, что среди подстрекателей нет ни одного, кто бы был неизвестен
моей жене и ее друзьям; что всякий заговор, в котором ищут его участия,
неизбежно провалится, ибо все знают, что он не умеет держать язык за
зубами; что раз он пришел ко мне, значит, он нетвердо верит в задачи
восстания и поэтому не должен принимать в нем участие; что ему нечего дать
заговорщикам, кроме своего богатства, а заговор, требующий денег, заранее
обречен на провал, ибо соблюдение тайны, отвагу и верность не купишь за
деньги; что, если этот заговор удастся, он в пять дней потеряет все свое
состояние; что Цезарь почти несомненно знает все в мельчайших подробностях
и в любую минуту может вытащить бунтарей из их домов и запереть в пещеры
под Авентинским холмом; что великий человек, которого они хотят убрать,
даже не удостоит их казни, а сошлет на берега Черного моря, где они будут
бессонными ночами вспоминать полуденную толчею на Аппиевой дороге, запах
жареных каштанов на ступенях Капитолия и взгляд человека, которого они
собирались убить, когда он поднимался на трибуну и обращался с речью к
хранителям Рима.
Город затаил дыхание. 17-е число (февраля) прошло спокойно.
Каждое общественное событие сейчас толкуется только с одной точки
зрения. Народ снова пристально следит за ежедневными знамениями. Цицерон
вернулся в город. Видели, как он грубо разговаривал с Голенастым, а мимо
Кузнеца прошел не поздоровавшись.
С тех пор как Цезарь снова женился, царица Египта вдруг стала очень
популярной. В общественных местах ей вывешивают оды. Было сообщено о ее
отъезде, но к ее дому ходят депутации граждан и просят продлить свое
пребывание.
Волна слухов стала спадать. Новый вожак и более жесткая дисциплина?
Приток в город ветеранов?
LXIX. Дневник в письмах Цезаря - Луцию Мамилию Туррину на остров Капри
1023. Клянусь бессмертными богами, я злюсь, и эта злость меня даже
радует.
Пока я командовал римскими армиями, мне никогда не бросали обвинения в
том, что я враг свободы, хотя, клянусь Геркулесом, я так ограничивал
свободу солдат, что они не могли и на милю отойти от своих палаток. Они
поднимались по утрам, когда я им приказывал, ложились спать по моей
указке, и никто не роптал. Слово "свобода" на языке у всех, хотя в том
смысле, в каком я его употребляю, никто никогда не был свободен и никогда
не будет.
В глазах моих врагов сам я вкушаю свободы, украденные у других. Я
тиран, меня сравнивают с восточными самодержцами и сатрапами. Они не могут
сказать, что я кого-нибудь ограбил, отнял деньги, землю или работу. Я
отнял у них свободу. Я не отнимал у них право голоса или мнения. Я не
восточный деспот, поэтому я не скрывал от народа того, что он должен
знать, и я ему не лгал. Римские остряки уверяют, будто народ устал от
сведений, которыми я наводняю страну. Цицерон обзывает меня "школьным
учителем", но и он не обвиняет меня в том, что я неверно преподаю свой
предмет. Римляне не рабы невежества и не страдают от тирании обмана. Я
отнял у них их свободу.
Но свобода существует только как ответственность за то, что делаешь. И
я не мог ее у них отнять, потому что ею они не обладают. Я предлагаю им
все, чтобы ее обрести, но, как выяснили еще мои предшественники, они не
знают, что она такое. Меня радует, что галльские гарнизоны вынесли
нелегкое бремя свободы, которое я на них возложил. А вот в Риме царит
растление. Римляне научились мастерски отыскивать любые лазейки, чтобы
уклоняться от ответственности и ничего не платить за политические свободы.
Они стали паразитировать на свободе, которой я так охотно пользуюсь -
свобода принимать решения и придерживаться их - и которую я хотел бы
разделить со всяким, кто взвалит на себя ее бремя. Я приглядывался к моим
преторам (Кассию и Бруту). Они выполняют свои обязанности с чиновным
прилежанием; они бурчат "свобода, свобода", но ни разу не заглянули в
завтрашний день и не подняли голоса в пользу процветания Рима. Наоборот,
они выдвинули кучу предложений, которые могут только подкрепить их
мелочное самолюбие и ослабить величие страны. Кассий желает, чтобы я
заткнул рот энтузиастам, которые изо дня в день публично поносят меня и
наши эдикты. Брут желает сохранить чистоту нашей римской крови, ограничив
права на гражданство. Клянусь погружением созвездия Диоскуров в волны
морские, даже его африканский привратник лучше разбирается в этом вопросе.
Ведь это же отказ от свободы, потому что мы ощущаем, что свободны, только
совершая прыжок в неизведанное. А тех, кто отказывается от своей свободы,
неизменно пожирает зависть; у них желтушный глаз, который не успокоится,
пока не припишет низменных мотивов людям, привыкшим самим создавать свою
свободу, а не брать ее из чужих рук.
Но я напоминаю себе, что разум свободен, и гнев мой проходит. Разум
легко утомляется и легко поддается страху; но нет числа тем
представлениям, которые он порождает, а мы неумело стремимся их
осуществить. Я часто слышал, как люди говорят, будто есть предел, дальше
которого нельзя добежать или доплыть, выше которого нельзя возвести башню
или глубже вырыть яму, однако я никогда не слышал, что есть предел для
мудрости. Путь открыт для поэтов лучших, чем Гомер, и для правителей
лучших, чем Цезарь. Нет мыслимых границ для преступления и для безумства.
Это меня тоже радует и кажется мне необъяснимым чудом. Это же не дает мне
сделать окончательные выводы относительно нашего человеческого
существования. Там, где есть непознаваемое, есть надежда.
LXX. Цезарь - Бруту. Памятная записка
(7 марта)
(Рукой секретаря.)
Намечены следующие даты.
Я уеду 17-го (на Парфянскую войну). Вернусь в Рим, если понадобится, на
три дня, 22-го, чтобы выступить в сенате об избирательной реформе.
Размещение по квартирам: цифры (число рекрутов и ветеранов, вступающих
в армию) превысили мои ожидания. Восьми храмов (переданных
квартирмейстерам в дополнение к имеющимся казармам) будет недостаточно.
Завтра мы переезжаем из общественного здания на Палатин. В общественном
здании можно разместить не менее двухсот человек.
(Цезарь продолжает письмо своей рукой.)
Кальпурния и я надеемся, что вы с Порцией придете 15-го числа к нам на
обед по случаю моего отъезда. Мы приглашаем также Цицерона, обоих Марков
(Антония и Лепида), Кассия, Децима, Требония - с женами, у кого они есть.
Царица Египта присоединится к нам после обеда.
Твое общество и общество Порции так мне приятны, что я предпочел бы
провести это время только с вами двоими. Но поскольку там будут и другие,
я, памятуя о нашей долголетней дружбе и о том, что ты неизменно
предлагаешь мне свои услуги, разрешаю себе воспользоваться случаем и дать
тебе одно поручение.
Мне будет тяжело расстаться с моей дорогой женой, тяжело будет и ей. На
короткое время я встречусь с ней осенью в Далмации или - негласно - на
Капри. Пока же меня бы очень утешило, если бы вы с Порцией взяли ее под
свою опеку. С Порцией ее связывает близкая дружба с детства; к тебе она
питает заслуженное уважение, зная твой характер и верность мне. Нет
другого дома, где она могла бы часто бывать с большей для себя пользой и
куда я стал бы чаще обращать свои мысли.
LXX-А. Брут - Цезарю
(8 марта)
(Черновик неоконченного письма, которое так и не было отослано.)
Я учел пожелания, о которых вы мне сообщили.
К сожалению, вынужден сказать, что не смогу быть вашим гостем 15-го. Я
все больше и больше стараюсь посвящать занятиям немногие часы на исходе
дня, которые у меня остаются свободными.
Во время вашего отсутствия я, конечно, сделаю все возможное, чтобы быть
полезным Кальпурнии Пизон. Однако было бы хорошо, если бы вы поручили
заботу о ней не мне, а другим, более светским людям, меньше занятым
общественными делами.
В вашем письме, великий Цезарь, вы пишете о моей верности вам. Я этому
рад, потому что теперь мне ясно, что вы понимаете верность так же, как я.
Вы ведь не забыли, что я поднял против вас оружие, получил ваше прощение и
часто выражал мнения, противоположные вашим? Отсюда я могу заключить, что
вы признаете верными тех, кто прежде всего верен себе, и понимаете, что та
и другая верность порой могут столкнуться друг с другом.
В вашем письме, великий Цезарь, вы пишете о моей верности вам. Ваши
слова...
С огорчением должен сообщить вам, что болезнь моей жены помешает нам...
перед вашим отъездом как-то выразить благодарность, которую я к вам питаю.
Долг мой вам неоплатен. С раннего детства я получал...
Я учел ваши распоряжения.
_Неблагодарность - самое низкое из всех помыслов и дея_...
(Следующие фразы написаны на архаической латыни. По-видимому, текст
присяги, даваемой в суде.)
"О Юпитер, невидимый и всевидящий, ты, кто читаешь в людских сердцах,
будь свидетелем, что слова мои - правда, и если я погрешу против истины,
пусть..."
Три ярда шерсти средней плотности, отделанной по коринфскому обычаю;
одно стило, тонко отточенное; три широких фитиля для светильника.
Жена моя и я, конечно, с удовольствием... что такой могучий дуб... не
забывая, на ком в последний раз остановился взор этих могучих глаз... не
без удивления... и незабвенный вовеки.
LXX-Б. Брут - Цезарю
(Отправленное письмо)
Я учел пожелания, о которых вы мне сообщили.
Порция и я с удовольствием посетим вас 15-го.
Будьте уверены, великий Цезарь, мы сердечно любим Кальпурнию - как саму
по себе, так и потому, что любите ее вы, и будем счастливы, если она
сочтет наш дом родным.
LXXI. Дневник Цезаря - письмо Луцию Мамилию Туррину на остров Капри
1023. Я был нерадив в своей переписке с тобой. Дни были заняты
подготовкой к отъезду.
Мне не терпится скорее уехать. Мое отсутствие будет ценным подарком
Риму, который измучен, как и я, беспрерывными слухами о мятеже. Ну разве
не ирония судьбы, что в мое отсутствие эти люди не смогут свергнуть
правительство и что, когда я переплыву Каспийское море, им, хочешь или не
хочешь, придется вернуться к повседневным делам?
В их числе, оказывается, около пятидесяти сенаторов, причем многие из
них занимают самые высокие должности. Я отнесся к этому обстоятельству с
должным вниманием, но остался непоколебим.
Афиняне вынесли порицание Периклу, Аристида и Фемистокла они отправили
в изгнание.
Пока что я соблюдаю разумные предосторожности и продолжаю делать свое
дело.
Мой сын (то есть его племянник Октавиан, официально усыновленный в
завещании, написанном в сентябре, но еще не обнародованном) вскоре после
моего отъезда возвращается в Рим. Это превосходный молодой человек. Меня
особенно радует, что он написал мне о своем большом расположении к
Кальпурнии. Я ей сказал, что он будет заботиться о ней, как старший брат,
нет, скорее даже дядя.
Октавиан прожил молодость за один год и теперь уже больше похож на
человека пожилого. Письма его не менее нравоучительны, чем переписка
Телемаха ("Образцовый письмовник", изучавшийся в школах).
Великая царица Египта возвращается на родину, узнав о нас больше, чем
многие, прожившие здесь всю жизнь. На что она употребит эти знания, на что
она нацелит свою поразительную натуру, трудно предсказать. Между людьми и
животными лежит пропасть; но я всегда полагал, что она не так велика, как
принято думать. Клеопатра обладает наиболее редкостными достоинствами
животного и наиболее редкостными достоинствами человека, но свойство,
отличающее нас от самого быстрого коня, самого гордого льва и самой хитрой
змеи, ей не присуще: она не знает, что делать с тем, что у нее есть. Она
слишком умна, чтобы тешиться тщеславием; слишком сильна, чтобы насытиться
властью, слишком значительна, чтобы быть просто женой. В одном только ее
величие проявляет себя с полнейшей естественностью, и тут я совершил по
отношению к ней величайшую несправедливость. Я должен был позволить ей
привезти сюда детей. Она еще сама до конца не сознает в себе того, что во
всех странах благоговейно почитается превыше всего: она божественна как
мать. Отсюда те ее поразительные черты, которых я так долго но мог
объяснить: отсутствие всякой злобности и того суетливого беспокойства,
которое нас всегда утомляет в красивых женщинах.
Будущей осенью я привезу к тебе мою бесценную Кальпурнию.
LXXII. Кальпурния - своей сестре Луции
(15 марта)
С каждым днем я все больше дорожу временем, остающимся до его отъезда.
Мне стыдно, что я до сих пор недостаточно ясно понимала, сколько мужества
требуется жене воина.
Вчера мы обедали с Лепидом и Секстилией. Был там и Цицерон, все очень
веселились. Вечером муж сказал, что никогда н
Закладка в соц.сетях
