Жанр: Драма
Мартовский иды
...о ложное
впечатление, какое у вас сложилось. Страдая, могу лишь надеяться, что
время и дальнейшие события убедят вас в моей преданности.
Я должна еще раз повторить, что положение, в какое я попала - оно
удивляет меня не меньше, чем вас, - было подстроено злокозненными особами.
Марк Антоний уговорил меня сопровождать его в сад - поглядеть, как он
выразился, "на еще невиданный в Риме подвиг". Он уверял меня, что совершит
этот подвиг сам с помощью пяти или шести своих приятелей. А так как я все
равно должна была снова обойти мои владения, то, взяв с собой Хармиану, я
согласилась на его просьбу. Остальное вы знаете.
Я не успокоюсь, пока не получу доказательств соучастия других лиц в
том, что произошло. Я знаю, что никакие доводы не убедят вас в моей
невиновности, если я не проявлю неусыпных забот обо всем, что касается
вас, ваших интересов и вашего благополучия. Только это и заставляет меня
принять ваше предложение продлить мое пребывание в Риме. Я с
благодарностью принимаю и ваше приглашение посещать уроки Кифериды в вашем
доме.
Я, однако, не хотела бы посылать сейчас за моими милыми детьми, но
благодарю вас за то, что вы даете мне такую возможность.
Великий друг, великий Цезарь, возлюбленный мой, больше всего удручает
меня мысль, что вас заставили страдать напрасно. Я горько проклинаю
судьбу, которая с адским коварством, недоступным простым смертным, сделала
меня причиной ваших огорчений. Не верьте ничему, молю вас. Не становитесь
жертвой столь очевидного недоразумения. Помните о моей любви. Не
допускайте сомнений в искренности моего взгляда, в радости, с какой я вам
отдаюсь. Я еще молода; не знаю, как бы стала защищать свою невиновность
женщина более опытная. Негодовать, что вы мне не доверяете? Сохранять
гордость и сердиться? Не знаю; я могу лишь говорить от души, даже в ущерб
моей скромности. Я никогда никого не любила и не буду любить так, как
любила вас. Кому дано было знать то, что знала я: восторг, неотделимый от
признательности, страсть, пронизанную почтением, но ничуть оттого не
меньшую? Такой и должна быть любовь при разнице наших лет, ей нечего было
страшиться сравнений. Ах, вспомните же, вспомните! И верьте! Не
отгораживайте от меня завесой божество, живущее в вас. Самой черной из
завес - подозрением в предательстве. Это я-то предательница? Это я не
люблю?
Слова мои лишены царственного достоинства. Но они искренни. Я говорю с
вами об этом в последний раз, пока вы не разрешите мне беседовать с вами
по-прежнему. А пока я буду вести себя как правительственная гостья, ведь
покорность вашим желаниям для моей любви - закон.
XLIX. Алина, жена Корнелия Непота, -
сестре своей Постумии, жене Публия Цекциния из Вероны
(30 октября)
Ты уже, наверно, читала письма о том, что произошло; мы их отправили с
посланным диктатора тебе и семье поэта. Теперь я хочу сообщить по секрету
кое-какие подробности. Муж горюет, словно потерял родного сына (Да минует
нас такое несчастье! Наши мальчики, слава богам, здоровы). Я тоже любила
Гая (Катулла), любила его с тех пор, когда мы вместе играли детьми. Но
привязанность не должна ослеплять - с тобой я могу говорить откровенно, -
и пусть эта горестная, полная заблуждений жизнь послужит нам уроком. Мне
не нравились его друзья; мне, конечно, не нравилась эта подлая женщина;
мне не нравились стихи, которые он писал последние годы, и у меня никогда
не найдется ни симпатии, ни добрых слов для диктатора, который то и дело
появлялся у нас в эти дни, словно старый друг дома.
Мы часто приглашали Гая к себе погостить, но ты знаешь, какой он был
резкий и независимый. Поэтому когда он однажды утром появился у наших
дверей в сопровождении старого Фуско, который нес его постель, и попросил
разрешения пожить у нас в беседке, я поняла, что он тяжко болен. Муж тут
же сообщил об этом диктатору. Диктатор прислал своего врача, грека по
имени Сосфен, - более самонадеянного молодого упрямца я не видела! Я не
стесняюсь утверждать, что сама я прекрасный врач. Думаю, что таким даром
боги наделяют всех матерей, но этот Сосфен отвергал все издавна
проверенные средства. Впрочем, об этом долго рассказывать.
Понимаешь, Постумия, я нисколько не сомневаюсь, что его убила эта
женщина. Три года он благодаря ей испытывал все муки ада, и вдруг она
стала сама доброта. Это его убило. Она у нас ни разу не появилась, но
каждый день присылала письма, еду - и какую еду! - греческие рукописи и
дважды в день справлялась о здоровье. Гай был, конечно, счастлив, но
счастье бывает разное; тут было то зыбкое, призрачное счастье, которое,
наверное, испытывают обманутые мужья, когда их жены неожиданно становятся
очень ласковыми. Но дни шли, она так и не появлялась, а он на наших глазах
терял надежду на выздоровление и отдавался во власть смерти. 27-го часа в
три пополудни слуга его Фуско - ты его помнишь, он раньше был лодочником
на озере Гарда - вбежал в дом и сказал что хозяин его в бреду стал
одеваться, чтобы идти на прием к египетской царице. Я кинулась в беседку -
Гай лежал без сознания в луже желчи: его вырвало. Муж сразу же послал за
Сосфеном, и врач просидел возле Гая до рассвета, пока тот не умер. Меня к
больному не пустили, но как ты думаешь, кто к нам явился часов около
десяти? Сам диктатор. Он был в роскошном одеянии, должно быть, сбежал с
приема царицы - до ее дворца, кстати, от нас не больше мили. Всю ночь до
нас доносилась музыка и было видно зарево костров. Я случайно подслушала,
как Фуско рассказывал мужу, что, когда диктатор вошел, Гай приподнялся на
локте и дико заорал, чтобы тот убирался. Он обзывал его "похитителем
свободы", "ненавистным чудовищем", "убийцей республики" и всякими другими
ругательными словами, и, конечно, совершенно заслуженно! В это время
появился муж - он ходил за нашим стариком - курителем бальзама. Муж мне
потом рассказывал, что диктатор слушал всю эту брань молча, но был бледен
как полотно. Цезаря, видно, давно не выгоняли вон, но тут он безропотно
ушел.
Часа в два ночи он вернулся, сняв парадные одежды. Гай спал, а когда
проснулся, то как будто примирился со своим посетителем. Муж говорит, что
он даже улыбнулся и спросил: "Где ж ваш царственный пурпур, великий
Цезарь?" Как ты знаешь, муж преклоняется перед этим человеком. (Мы с ним
условились не говорить о нем друг с другом.) Корнелий уверяет, что Цезарь
вел себя замечательно - и молчал и отвечал очень достойно. Цезарю,
конечно, чаще других приходилось присутствовать у смертного одра. Ты ведь
слышала эти рассказы, как в Галлии раненые отказывались умирать, пока
полководец не кончит ночной обход. Я вынуждена признать, Постумия: хоть он
и дурной правитель, в личности его есть что-то значительное и в то же
время он ведет себя естественно. Муж сказал, что они с Сосфеном сидели в
дальнем углу и поэтому он плохо слышал, о чем говорили те двое. Раз Гай,
обливаясь слезами, рванулся с кровати и закричал, что он загубил свою
жизнь и свой певческий дар ради благосклонности потаскухи. Я бы не знала,
что тут сказать, а диктатор, как видно, нашелся. По словам мужа, он
заговорил еще тише, однако можно было разобрать, что Цезарь превозносит
Клодию Пульхру словно богиню. Гай лежал, уставившись в потолок, и слушал
Цезаря. Время от времени Цезарь замолкал, но, когда тишина казалась Гаю
чересчур долгой, он дотрагивался пальцем до руки Цезаря, словно требуя:
говори, говори. А Цезарь просто рассказывал ему о Софокле! Гай умер под
хор из "Эдипа в Колоне". Цезарь прикрыл ему веки монетами, поцеловал
Корнелия и негодного врача и при первых лучах зари отправился домой один,
без стражи.
Если хочешь, перескажи кое-что его отцу и матери, хотя, по-моему, их
это только еще больше огорчит. Я бы лично считала себя виноватой, если бы
один из моих сыновей стал жертвой такого увлечения. Думаю, однако, что мое
воспитание уберегло бы их от подобной беды!
(Далее в письме обсуждается продажа земельных участков.)
XLIX-А. Дневник в письмах Цезаря -
Луцию Мамилию Туррину на остров Капри
(В ночь с 27 на 28 октября)
1013. (О смерти Катулла.) Я сижу у постели умирающего друга, поэта
Катулла. Время от времени он засыпает, тогда я берусь, как всегда, за
перо, быть может для того, чтобы не думать (хотя мне пора уже понять, что
писать тебе - это вызывать из глубины сознания те вопросы, которых я всю
жизнь избегал).
Он приоткрыл глаза, назвал шесть звезд из созвездия Плеяд и спросил
название седьмой.
Еще совсем молодым человеком ты, Луций, умел безошибочно определить
неминуемость причины и неизбежность следствия. Ты не терял времени на
сожаления, что мир устроен так, а не иначе. От тебя и я усвоил, хотя и не
сразу, что в жизни существуют целые области, где все наши стремления не в
силах ничего изменить, а наши страхи - предотвратить. Я многие годы
цеплялся за самые разные иллюзии: верил, что силой воли можно внушить
ответное чувство равнодушной возлюбленной, а одним негодованием помешать
победе врага. Вселенная движется своим неодолимым ходом, и мы едва ли
можем добиться перемен. Помнишь, как я был возмущен, когда ты небрежно
кинул мне: "Надежды не могут повлиять на завтрашнюю погоду"? Поклонники
без конца заверяют меня, будто я "добился невозможного" и "изменил порядок
вещей"; я отвечаю на эти похвалы важным кивком головы, жалея в душе, что
со мной нет друзей, с которыми я мог бы над ними поиздеваться.
Я не только склоняюсь перед неизбежностью; она придает мне силы.
Достижения человека куда более примечательны, когда думаешь о том, как он
ограничен в своих действиях.
Самое яркое представление о неизбежности дает смерть. Я хорошо помню,
как в юности считал себя ей неподвластным. Но когда умерла моя дочь и
потом, когда ранили тебя, я понял, что смертей, а теперь я считаю
растраченными зря, пропащими те годы, когда не подозревал, что смерть
неотвратима, да что там - возможна в любую минуту. Теперь я сразу
распознаю тех, кто еще не предвидит своей смерти. И понимаю, что это -
дети. Они думают, что, избегая мыслей о смерти, обостряют вкус к жизни. Но
верно обратное: только те, кто заглянул в небытие, способны наслаждаться
солнечным светом. Я не поклонник учения стоиков и не верю, что созерцание
смерти учит нас, что человеческие усилия тщетны, а радости жизни
призрачны. С каждым годом я все более исступленно прощаюсь с весной и с
каждым днем все больше хочу обуздать течение Тибра, хотя те, кто придет
мне на смену, возможно, позволят ему бессмысленно стекать в море.
Он снова открыл глаза. Очередной приступ горя, Клодия! Наблюдая за ним,
я с каждым мигом все яснее постигаю ее загубленное величие.
Ах, в мире царствуют законы, чье воздействие мы едва ли можем
разгадать. Как часто мы видим, что нечто возвышенное и великое рождено
цепью злодеяний, а добродетель произросла из низости! Клодия - необычная
женщина и, столкнувшись с Катуллом, высекла огонь необычной поэзии.
Приглядываясь к жизни, мы любим мерять ее понятиями "добро" и "зло", но
мир выигрывает только от энергии. В этом скрыт его закон, но мы живем
недостаточно долго, чтобы ухватить больше, чем два звена в цени. Вот
почему я горюю о краткости бытия.
Он спит.
Прошел еще час. Мы разговаривали. Мне не впервые сидеть у смертного
одра. Тем, кого мучит боль, говоришь о них самих; тем, у кого сознание
ясное, хвалишь жизнь, которую они покидают. Разве не унизительно оставлять
мир, который ты презираешь, а умирающий часто боится, что жизнь была
недостойна затраченных на нее сил. У меня всегда хватает доводов для ее
восхваления.
В этот час я заплатил старый долг. Много раз за десять лет военных
походов мне виделся один и тот же сон наяву. Ночь, я шагаю перед своим
шатром и сочиняю речь. Я представляю себе, будто вокруг меня избранное
общество - мужчины, женщины и особенно молодежь - и я хочу передать им
все, чем я обязан как юноша и муж, как солдат и правитель, как любовник,
отец и сын, как страдалец и весельчак великому Софоклу. Хоть раз перед
смертью вылить все, что у меня накопилось на сердце, зная, что оно тут же
переполнится снова восторгом и благодарностью.
Да, вот это был человек, и труд его был трудом человеческим. Он дал нам
ответ на извечный вопрос. Дело не в том, что боги отказали ему в помощи,
хотя они ему и не помогали. Это не в их обычае. Если бы они не были от
него скрыты, он так не напрягал бы свой взор, чтобы их отыскать. Я тоже
шел через высочайшие Альпы, не видя перед собой ни зги, но у меня не было
его самообладания. Он умел жить так, словно Альпы были всегда тут, перед
ним.
А теперь и Катулл мертв.
L. Цезарь - Кифериде
(1 ноября)
Можете себе представить, любезная госпожа, как неловко человеку в моем
положении обращаться с просьбой к тем, кого он глубоко почитает, ибо в его
просьбе могут прочесть нежелательное для него понуждение. Предположите,
что я занимаю то же место, что и тогда, когда я имел честь с вами
познакомиться, и вы впервые вызвали во мне восхищение, которое со временем
лишь возросло.
Жена моя учится отвечать на вопросы, которые будут ей заданы во время
декабрьских церемоний. Мне разрешено ее обучать, но лишь в тех пределах,
какие допускает тайна этих обрядов. Могу ли я просить вас уделить нам
несколько часов и научить ее, как произносить ответы и как себя держать в
соответствии с их торжественным характером?
Так как египетская царица тоже будет присутствовать на этой церемонии,
хоть и не до конца, я был бы крайне признателен, если бы вы позволили ей
разделить с моей женой те часы, которые вы сможете им подарить.
Меня чрезвычайно обрадовало, когда я случайно узнал, что вы близкий
друг Луция Мамилия Туррина и иногда посещаете его на острове Капри. Он
желает, чтобы о нем как можно реже упоминали, и даже простая ссылка на
него придает моему письму некую секретность. Счастлив же я не только
потому, что вы наслаждаетесь его дружбой, а он вашей, но еще и потому, что
через вас (и надеюсь, госпожа, что и через меня) этот гений, если можно
так выразиться, проявит себя в мире, хотя нам и не дозволено называть его
имя. Разве не удивительно, что человек, попавший в такое безнадежное
положение и вынужденный сносить его последствия, сохранил твердость духа;
но что такая беда произошла с человеком, который превосходил всех
мудростью, равно как и тем, что мы зовем красотой души, кажется мне
поистине непостижимым. Остров Капри вызывает у меня чувство, которое я
могу назвать только благоговением. А то, что не я один отражаю свет этого
гения, меня не только радует, но и приносит облегчение. Между мной и моим
другом многое остается невысказанным. В том числе существует немой уговор:
я не получаю писем от него и могу посещать его только раз в год. Иногда
меня печалят эти ограничения, но с годами я все больше начинаю понимать,
что в них, как и во всем, сказалась его почти сверхчеловеческая мудрость.
Так как речь у нас зашла о великих людях, я прилагаю список последних
стихов Гая Валерия Катулла, умершего ночью пять дней назад.
LI. Царица Египта: памятка министру иностранных дел
(6 ноября)
Царица Египта довольна полученными от вас донесениями. Особенно вашими
отчетами от 29 октября и 3 ноября с прилагаемыми к ним документами.
Царица приняла к сведению список очагов недовольства.
(Далее следуют замечания Клеопатры относительно двенадцати лиц или
групп, от которых следует ждать попыток устроить государственный переворот
или убить диктатора. Среди возможных заговорщиков нет имени ни Каски, ни
Кассия, ни Брута. Эти материалы найдут отражение в книге четвертой.)
В дополнение царица обращает ваше внимание на следующие обстоятельства.
1. Донесения источника 14 (Абра) ничего не стоят. Ее простодушие
показное. Нетрудно добиться от нее более ценных сведений, пригрозив, что
ее разоблачат, а также применяя другие методы воздействия.
2. Уверены ли вы, что доподлинно знаете причины исчезновения диктатора
с моего приема 27-го числа? Его дежурство у одра охальника-стихоплета не
кажется мне достаточным объяснением.
3. Надо приложить все силы к тому, чтобы внедрить своего агента в дом
Марка Антония. Возвращаю собранные вами доказательства его измены
диктатору (в 46). Их следует хранить вместе с документами, которые вы
особенно тщательно оберегаете от кражи или изъятия. Прочие материалы,
найденные у него дома, оставляю у себя.
4. Портниха Мопса. Добудьте поскорее полные сведения о ее жизни,
происхождении, знакомствах и пр. А также расписание деловых визитов на
этот месяц. Она придет ко мне 17-го - шить одеяния для Таинства Доброй
Богини.
5. Задание на эту неделю: пристально следить за госпожой Клодией
Пульхрой и ее братом. Какие толки идут по поводу ее отъезда в деревню?
Когда она возвращается в Рим? Донесение Сосигена (египетского астронома)
неудовлетворительно. Разъясните ему, за чем вести слежку.
Я тоже думаю, что Клодий Пульхр пытается соблазнить жену диктатора.
Следите за этим очень внимательно. Не сомневаюсь, что они поддерживают
связь через источник 14. Сообщите ваши соображения, как можно это
использовать.
В награду за усердие и ловкость, которые вы проявили в столь трудном
деле, я охотно предоставляю в вечное пользование вам и вашим потомкам
Соссебенский Оазис вместе со всеми его доходами и податями, кроме
указанных в эдиктах 44 и 47 (ограничения на сборы, взимаемые областными
чиновниками и землевладельцами с крестьян, а также на плату за водопой
верблюдов в источниках и реках).
LII. Помпея - Клодий
(12 ноября)
Дорогой Мышоночек, я так по тебе соскучилась. Никто не понимает, зачем
тебе вздумалось забираться в глушь, когда в городе столько всяких событий.
Я спрашивала мужа, что за интерес для тебя в этой математике, а он
говорит, что ты сильна в таких делах и знаешь все на свете про звезды и
чем они занимаются.
Ручаюсь, гадай хоть десять раз, все равно не угадаешь, кто к нам теперь
ходит чуть не каждый день и как мы проводим время. Клеопатра! И не только
Клеопатра, но и актриса Киферида. И все это - затея моего мужа. Ну разве
не странно?
Сперва Киферида пришла учить меня - сама знаешь чему. Потом стала
приходить и Клеопатра тоже поучиться тому же. В конце урока царица
попросила Кифериду подекламировать, и как ты думаешь, что? - прямо кровь в
жилах стынет. Как Кассандра сходит с ума, а Медея вздумала убить своих
деток и как все там умиряют. Муж теперь стал рано приходить домой и все
та-та-та да та-та-та насчет греческих пьес. Потом встает, он - Агамемнон,
Киферида - Клитемнестра, Клеопатра - Кассандра, мы с Октавианом изображаем
хор, ну а потом все идем ужинать. Ах, дорогая, вот жалость, что тебя нет,
мне ведь не с кем посмеяться, они все такие серьезные. А мне ужасно
смешно, когда муж вдруг начинает рычать, а Клеопатра становится как
бешеная.
Честное слово, царица мне даже нравится. Конечно, она не такая, как мы
с тобой. Раньше мне казалось, что она просто уродина, но иногда она
делается чуть ли не красавицей. И я ни капельки не ревную. Муж обращается
с ней совсем как с тетей Юлией.
Вчера царица спросила его, когда ты возвращаешься. Она надеется, что
скоро, потому что ты должна наставить ее в обрядах. Муж говорит, что не
знает твоих планов, но думает, что ты вернешься к 1 декабря.
Душенька, я видела твоего брата, то есть твоего младшею брата: по
дороге к озеру Пеми он подъехал к моим носилкам на лошади. Он так на тебя
похож, что я просто удивляюсь. Люди говорят, будто он человек нехороший, и
даже ты так о нем сказала, но я знаю, что это неправда. Дорогая Клаудилла,
не смей так к нему относиться, кто же не станет дурным, если ему все время
твердят, что он гадкий!
Судя по моему письму, ты еще подумаешь, что мне очень весело, но это не
так. Я почти не выхожу из дому, и никто, кого бы я хотела видеть, к нам не
ходит. Один раз я была у египетской царицы и навестила по случаю
беременности жену Брута Порцию. Иногда я просто сижу дома и думаю, что
лучше мне умереть. Если не живешь, пока молода, когда же еще жить? Я
обожаю своего мужа, и он обожает меня, но я люблю общество, а он не любит.
Только что мне сказали, что я зря ездила к Порции: у нее выкидыш, и,
значит, мне вовсе незачем было туда тащиться.
LIII. Киферида - Луцию Мамилию Туррину на остров Капри
(25 ноября)
Атмосфера в Риме, дорогой друг, грозовая, беспокойная: языки становятся
все острее и злее, но смеха не слышно, что ни день передают рассказы о
гнусных проделках и преступлениях, где не столько страсти, сколько
безрассудства и распущенности. Раньше я думала, что тревога живет во мне
самой, но теперь ее ощущают все. Наш Хозяин еще деятельнее, чем всегда,
что ни день - эдикт. Издаются постановления о ростовщичестве, о том, что
все должны мести улицу у себя перед домом; в мостовую перед судом вделали
большую карту, на ней выбиты золотые орлы, обозначающие новые города.
Молодые мужья стоят над ней и, поглаживая подбородки, решают, где занести
новый очаг - во льдах или под палящим солнцем.
Я было приняла ваше приглашение приехать на Капри, но тут Хозяин
попросил меня учить его жену и царственную гостью, как вести себя на
церемониях в начале декабря. У нас было восемь уроков, которые часто
заканчивались чтением отрывков из трагедий, в чем принимали участие все,
включая Цезаря, и я почувствовала, как за этими трагедиями разыгрывается
подлинная трагедия.
Я начинаю понимать эту загадку - брак Цезаря. И вижу, что он держится
вовсе не на извращенной склонности к молоденьким девушкам, как утверждают
злые языки. Цезарь - учитель; это его страсть. Он способен любить лишь
тех, кого можно учить; в ответ он требует только успехов и тяги к
просвещению. От молоденьких девушек он хочет только того, что Пигмалион
просил у мрамора. Насколько я знаю, он трижды был вознагражден - своей
дочерью, Корнелией и царицей Египта - и много раз получал отпор.
Сопротивление, которое ему оказывают сейчас, непреодолимо и сокрушительно.
Помпея не настолько глупа, но его метод обращения с ней так неумен, что
только пугает ее и лишает последних умственных способностей. Любовь как
воспитательница - одна из величайших сил на свете, но она хрупка и также
редко создает гармонию отношений, как любовь, основанная на чувственности.
А будучи безответной, она вносит еще больший разлад, ибо, как и всякая
любовь, она безумна. С одной стороны, он любит ее как нежное растение и
как женщину (надо видеть, как Цезарь смотрит на женщину!), а с другой
стороны, он любит в ней ту новую Аврелию или новую Юлию Марцию, которой
она могла бы стать. В его представлении Рим - олицетворение женского
начала; он женился на Помпее, чтобы вылепить из нее еще одну живую статую
великой римской матроны.
Клеопатра тоже обманула его ожидания. Можно догадываться, как
упоительно сочетала она поначалу все качества любимой ученицы. Она еще не
перестала ею быть. Я боготворю этого титана, но я старая женщина, меня уже
не воспитаешь. Однако мне понятен тот жадный восторг, с каким она внимает
каждому его слову. И вдруг он обнаружил, что не может научить ее самому
главному, ибо главное, чему он учит, - это мораль, ответственность, а
Клеопатра не имеет даже смутного понятия о том, что хорошо, что плохо.
Цезарь не осознает своей страсти к учительству - для него она невидима,
как всякая самоочевидность. И поэтому учитель он из рук вон плохой. Он
предполагает, что все люди одновременно и учителя, и жадные до знаний
ученики, что в каждом бьется живое нравственное начало. Женщины куда более
хитроумные учителя, чем мужчины.
Меня глубоко трогает, когда я вижу, как великие люди пытаются создать
семью там, где никакой семьи быть не может, и продолжают затрачивать
безответную нежность на неподходящих жен. Терпение, которое они проявляют,
совсем не похоже на терпение, с каким жены относятся к своим мужьям, у тех
оно естественно и так же не нуждается в похвале, как честность честных
людей. Иногда видишь, как оскорбленные мужья прячутся в свою скорлупу; они
узнали исконное одиночество человека, которого никогда не почувствуют их
более удачливые собратья.
Такой муж и Цезарь. Другая его жена - Рим. Он плохой муж обеим, но от
избытка мужней любви.
Разрешите мне несколько продолжить мысль.
Я только недавно поняла слова, которые вы обронили много лет назад:
"зло определяет границы личной свободы" - верно я запомнила? - и что "оно
может быть поисками предела того, что можно уважать". Как глупо, что я не
усвоила этого раньше, дорогой господин; я могла бы сыграть это в Медее и в
Клитемнестре. Да, исходя из этой мысли, разве нельзя сказать, что многое
из того, что мы зовем злом, эта самая сущность добродетели, старающейся
проникнуть в законы, которые ею управляют? И не это ли подразумевает
Антигона, моя Антигона, наша Антигона, когда она говорит (в трагедии
Софокла, в ответ ни утверждение Креона, что ее убитый "добрый" брат не
захотел бы, чтобы ее злого брата похоронили с почестями): "Кто может
знать, а вдруг в загробном мире его (злые) деяния покажутся безупречными?"
Вот в чем объяснение безумных выходок Клодии,
...Закладка в соц.сетях
