Жанр: Драма
Каббала
...с нашими взглядами, — сказала
она, — Кардинал тоже приедет.
Я спросил, какой именно. Огорчение, выразившееся на ее
лице, показало мне, что — по крайности в том кругу, в котором
она вращается, — число кардиналов равняется не семи десяткам,
а единице.
— Кардинал Ваини, конечно. Безликих священнослужителей в
Конклаве сейчас на удивление мало, и все же единственный
кардинал, которому присущи оригинальность, ученость и обаяние,
это кардинал Ваини.
Мне так часто приходилось сталкиваться с оригинальностью,
ученостью и обаянием (не говоря уже о благочестии) на низших
ступенях церковной иерархии, что утверждение, будто наверху эти
качества столь редки, меня потрясло.
— А кроме того, — прибавила она, — кто иной так
дружески расположен к Франции, этой мятежной дочери Церкви? Вы
еще не знакомы с Кардиналом? Какими он обладает познаниями! И
вообразите, совсем не желает писать! Я не хочу показаться
непочтительной, но по-моему Его Высокопреосвященство одолела,
как бы это выразить? — вялость. Весь мир ожидает объяснения
некоторых противоречий в писаниях Святых Отцов, он
единственный, кто способен дать такие объяснения, и тем не
менее он молчит. Мы молимся об этом. Ему по силам вернуть
Церкви почетное место в современной литературе. Быть может, он
в состоянии даже единолично добиться победы дела, которому
каждый из нас предан всей душой.
Я осторожно поинтересовался, что это за дело.
Она взглянула на меня с удивлением.
— Ну как же, провозглашение божественного права королей
догматом Церкви. Мы надеемся в ближайшие двадцать пять лет
добиться с этой целью созыва Экуменического Совета. Я думала,
вам это известно, собственно говоря, я решила, что вы один из
наших соратников.
Я ответил, что я, во-первых, американец, а во-вторых,
протестант, полагая, что такой ответ избавит меня от
обременительного существования в качестве католика-роялиста.
— О, — сказала она, — среди нас много людей, которых на
поверхностный взгляд наше движения ничем заинтересовать не
может. У нас есть евреи, агностики, художники и, представьте,
даже анархисты.
На этот раз я окончательно уверовал, что сижу рядом с
человеком, страдающим помрачением разума. "Миллионеров в таких
случаях под замок не сажают", — сказал я себе. Сама идея
попытаться созвать в двадцатом веке совет, способный облечь
коронованных особ сверхъестественной святостью да еще и внести
веру в эту святость в свод убеждений, обязательных для всякого
верующего, представлялась мне не благочестивым мечтанием, но
свидетельством умственного расстройства. В тот вечер мы не
имели возможности вернуться к этой теме, но я несколько раз
замечал, что ее полубезумный взгляд подолгу задерживается на
мне с выражением, подразумевающим знакомство куда более тесное,
чем я согласился бы признать.
— В одиннадцать часов я пришлю за вами машину, — сказала
она, вставая из-за стола. — Приезжайте непременно. Я собираюсь
просить вас об огромной услуге.
По возвращении в гостиную я оказался рядом с Адой Бенони,
дочерью известного сенатора. Выглядевшая слишком юной, чтобы
появляться на вечерах, она тем не менее обладала кроткой
осмотрительной умудренностью хорошо воспитанной итальянской
девушки. Я почти сразу попросил ее рассказать мне о Каббале.
— О, Каббала это не более чем шутка, — ответила она. --
Никакой Каббалы на самом деле не существует. Хотя я понимаю,
что вы имеете в виду. — И глаза девушки тщательно оценили
расстояние между нами и ближайшими к нам группами собеседников.
— Под Каббалой подразумеваются люди, у которых много общего и
которые всегда держатся один за другого.
— И все они богаты? — спросил я.
— Нет... — подумав, ответила девушка. — Нам не следует
говорить так громко. Кардинал Ваини совсем не богат да и
герцогиня д'Аквиланера тоже.
— В таком случае, все они интеллектуалы?
— Княгиня д'Эсполи далеко не интеллектуалка.
— Что же тогда у них общего?
— Собственно говоря, ничего, кроме... кроме того, что они
презирают большую часть людей — вас, меня, моего отца и так
далее. У них имеется нечто такое, некий великий дар, он-то их и
объединяет.
— А вы верите в то, что они действуют заодно, планируя
происходящие то там, то здесь беспорядки?
Лоб девушки собрался морщинами, она слегка порозовела.
— Нет, я не думаю, что их намерения таковы, — тихо
сказала она.
— Но таковы результаты их деятельности? — настаивал я.
— Как вам сказать, они просто сидят у себя в Тиволи,
разговаривая о нас, и иногда, сами того не ведая, что-то такое
непонятным образом делают.
— Вы многих из них знаете?
— О, всех понемногу, — быстро ответила девушка. — Любой
из нас знает их всех. Кроме Кардинала, конечно, с ним мало кто
знаком. И они мне нравятся, каждый из них. Они становятся
дурными людьми лишь когда собираются вместе, — пояснила она.
— Мадемуазель де Морфонтен пригласила меня провести конец
недели на ее вилле в Тиволи. Я их там увижу?
— О да. Это их, как говорится, рассадник.
— А соваться туда не опасно? Вы можете дать мне какой-то
совет, перед тем как я к ним отправлюсь?
— Нет.
— Определенно можете.
— Ну хорошо, — сдвигая брови, согласилась она. — Я
советую вам быть... быть глуповатым. Это непросто. Имейте в
виду, поначалу они будут вести себя очень сердечно. Они сильно
увлекаются людьми, но потом устают от них и отступаются. Бывают
и исключения, время от времени они находят кого-то, подобного
им, и окончательно принимают этого человека, так появляется
новый член Каббалы. В Риме полно людей, прошедших испытание
Каббалой, но не ставших для нее своими. Мисс Грие это в
особенности свойственно. Она ведь познакомилась с вами совсем
недавно, правда?
— Ну, в общем, да — сегодня вечером.
— Так вот, некоторое время она не будет отпускать вас от
себя ни на минуту. Вскоре она подойдет к вам и попросит, чтобы
вы остались на ночной ужин. Ее ночные ужины знамениты.
— Но я попросту не могу на него остаться. Я пришел к чаю
и меня тут же пригласили на обед. Смешно будет, если я останусь
еще и на ночной...
— В Риме ничто не смешно. Вы просто проходите испытание,
вот и все. Люди сближаются здесь с великой поспешностью. Это
очень увлекательно. Не пытайтесь противиться. Попытаетесь --
ничего хорошего не получится. Хотите узнать, как я поняла, что
вас выбрали для испытаний? Я вам скажу. Сегодня сюда был
приглашен мой жених, а всего за час до обеда ему принесли на
дом записку с просьбой прийти в следующую пятницу, а сегодня
отправиться в Оперу. Она такие фокусы часто проделывает и
означает это только одно: она нашла новых друзей, которых ей
хочется в этот вечер иметь под рукой. Конечно, второе,
утешительное приглашение, выглядит всегда гораздо сердечнее и
почетнее первого, тем не менее мы на нее рассердились.
— Да уж представляю себе. Простите, что я оказался
помехой...
— О, это пустяки, — ответила она. — Витторио сейчас
поджидает меня на улице, в машине.
Так все и вышло — когда мы с Блэром подошли к мисс Грие,
чтобы проститься, она отвела меня в сторону и с неотразимой
страстностью прошептала:
— Возвращайтесь сюда попозже вечером. Я хочу познакомить
вас кое с кем из людей, которые будут у меня за поздним ужином.
Вы ведь сможете прийти, не правда ли?
Я было запротестовал, но результат получился пугающий.
— Но дорогой мой юноша, — вскричала она. — Я вынуждена
просить вас довериться мне. Существует чрезвычайно важное
поручение, которое я хочу на вас возложить. Я уже позвонила
одной из моих ближайших подруг... Я прошу вас об одолжении,
отложите то, что вы запланировали на сегодня. Мы хотим
попросить вас об огромной услуге.
Разумеется, я тут же и сдался, больше от изумления, чем от
угодливости. Похоже, вся Каббала вознамерилась просить меня об
услугах.
— Спасибо, большое вам спасибо. Часов в двенадцать.
Времени было около десяти. Предстояло каким-то образом
убить два часа. Мы совсем уже собрались отправиться в Колизей,
когда Блэр воскликнул:
— Послушайте, вы не будете против, если я забегу на
минутку проведать одного моего друга? Раз я уезжаю во вторник,
надо проститься да и посмотреть, как он. Вам больные не очень
противны?
— Нет.
— Он хороший малый, жаль, жить ему осталось недолго.
Напечатал в Англии несколько стихотворений, но сами понимаете,
там тысячи таких, как он. Приняли его стихи — хуже некуда. Он,
может быть, и вправду хороший поэт, только со словарем у него
не все в порядке. Уж больно любит прилагательные.
Мы спустились по ступеням площади Испании и повернули
налево. Уже на лестнице дома Блэр остановился и прошептал:
— Забыл вам сказать, за ним ухаживает друг, что-то вроде
акварелиста. Они жутко бедны, так что акварели это единственное
их средство добыть денег, чтобы расплатиться с врачом. Надо бы
ссудить им немного — у вас сколько с собой?
Набрав сотню лир, мы постучались. Ответа не последовало,
но дверь, когда мы толкнули ее, оказалась незапертой. В дальней
из двух убогих комнаток горела лампа. Она стояла у кровати,
освещая безжалостные подробности баррикады, воздвигнутой
пребывающим в последнем градусе чахотки больным для защиты от
той, что с легкостью перепрыгнет ее: чашки, пузырьки, покрытые
пятнами простыни. Больной спал, сидя, откинувшись на подушки и
отвернув от нас лицо.
— Художник, похоже, отлучился, пошел деньги искать, --
сказал Блэр. — Давайте побудем здесь немного.
Мы перешли в другую комнату и посидели в темноте, глядя на
лунный свет, заливавший Фонтан Лодочки. На холме Пинчио
вспыхивали фейерверки, пускаемые в память битвы при Пьяве, и
казалось, что нежно-зеленое небо вздрагивает позади пышных
китайских соцветий, высоко выраставших в ночи. Время от времени
на площадь въезжал дружелюбно настроенный трамвай,
вопросительно останавливался и уносился снова. Я пытался
припомнить, кто же это умер в Риме — Вергилий? ... нет, он
похоронен невдалеке от Неаполя. Тассо? Какие-то пронзительно
сладостные страницы Гете, триумф Моисси, соединившего их со
своими широко распахнутыми глазами и элегическим голосом.
Внезапно из смежной комнаты послышался зов:
— Френсис, Френсис.
Блэр вошел к больному.
— Он, видимо, ушел ненадолго. Вам что-нибудь нужно? Я на
днях уезжаю, вот и заскочил посмотреть, как вы поправляетесь.
Мы вас не утомим, если посидим здесь немного?... Эй, идите к
нам!
На мгновение имя поэта вылетело у Блэра из головы, так что
знакомство наше получилось не очень внятным. Больной выглядел
до последней крайности изможденным, но жар сообщал его глазам
выражение напряженное и возбужденное и казалось, он готов
слушать собеседника или говорить часы напролет. На глаза мне
попалась второпях написанная карандашом записка, положенная на
стол так, чтобы больной не смог до нее дотянуться: "Дорогой
доктор Кларк, в 2 часа дня он выкашлял примерно две полных
чашки крови. Он так жаловался на голод, что мне пришлось дать
ему больше, чем вы велели. Скоро вернусь. Ф.С.".
— Удалось что-нибудь написать в последнее время? — начал
Блэр.
— Нет.
— А читаете много?
— Мне Френсис читает, — он указал на валявшегося в
изножьи Джереми Тейлора. — Вы ведь оба американцы? У меня брат
в Америке. В Нью-Джерси. Надо было и мне туда уехать.
Все примолкли, но он продолжал смотреть на нас, улыбаясь,
глаза у него блестели, как будто разговор продолжался, быстрый
и редкостно интересный.
— Кстати, если вам нужны какие-то книги, мы могли бы их
принести.
— Спасибо. Это было бы замечательно.
— Какие, например?
— Любые.
— Ну подумайте, что вам особенно по душе?
Тут в беседу встрял я, предложив принести Гомера в
оригинале и с запинками продекламировав импровизированный
перевод.
— О, — воскликнул он, — вот это было бы лучше всего. Я
хорошо знаю Чампена.
Я опрометчиво ответил, что Чапмен едва ли имеет к Гомеру
какое-то отношение, и увидел, как лицо больного вдруг
исказилось мучительной гримасой, словно я нанес ему смертельную
рану. Силясь совладать с собой, он прикусил палец и попытался
улыбнуться. Я поспешно добавил, что по-своему Чапмен прекрасен,
но совершенной жестокости было уже не загладить, он выглядел
так, словно сердце его обливается кровью.
Блэр поинтересовался, достаточно ли у него набралось
стихотворений для новой книги.
— Я больше не думаю о книгах, — ответил он. — Так, пишу
для своего удовольствия.
Однако нанесенное Чапмену оскорбление по-прежнему томило
его; наконец, он отвернул лицо в сторону и на руки ему упало
несколько крупных слез.
— Извините меня. Извините, — сказал он. — Мне что-то не
по себе, вот и... расплакался ни с того ни с сего.
Мы поискали платок, но найти ни одного не сумели и
уговорили поэта воспользоваться моим.
— Не хочется уезжать, не повидавшись с Френсисом, --
сказал Блэр. — Вы не знаете, где его можно найти?
— Да, конечно. Он за углом, в "Кафе Греко". Я упросил его
сходить выпить кофе, он целый день со мной просидел.
И Блэр ушел, оставив меня с поэтом, похоже, простившим
меня и готовым к риску, сопряженному с продолженьем беседы. Я
почувствовал, что разговор лучше вести мне и принялся
рассуждать обо всем сразу — о фейерверках, о диких цветах по
берегам озера Альбано, о сонате Пиццетти, о воровстве в
библиотеке Ватикана. По лицу поэта ясно читалось, от чего
именно он испытывает удовольствие, я поэкспериментировал и
обнаружил, что он с жадностью слушает, как что-нибудь хвалят.
Он был уже недостижим для гнева, вызываемого оскорблением,
недостижим для шуток, для сантиментов, для интереса к
какой-либо древней премудрости. Видимо, за недели, что он и
Френсис провели в гнетущей атмосфере этой комнаты, Френсис и
думать забыл отзываться о чем бы то ни было с одобрением и
поэту, перед тем как покинуть наш удивительный мир, хотелось
услышать хвалы хоть чему-то, этот мир образующему. Что ж, у
меня их нашлось предостаточно. Глаза поэта горели, руки
дрожали. Сильнее всего желал он услышать восхваления в адрес
поэзии. Я углубился в ее историю, именуя певцов, путаясь в них,
относя их не к тем временам и не к тем языкам, награждая их
заимствованными из энциклопедий истасканными эпитетами,
приплетая все анекдоты, какие мне удавалось вспомнить, — все,
как один, дурные, но непонятным образом устанавливающие некий
порядок в сутолоке прославленных персонажей. Я говорил о Сафо;
о том, как строка Эврипида свела с ума граждан Абдеры; о
Теренции, упрашивающем публику ходить на его комедии, а не на
представления канатных плясунов; о Вийоне, сочиняющем молитвы
для своей матери, стоя у похожей на книжку с картинками стены
собора; о старике Мильтоне, держащем в ладони несколько оливок,
память о золотых годах, проведенных в Италии.
Я добрался до середины моего каталога, когда поэт
совершенно неожиданно выпалил:
— Я надеялся утвердить среди этих имен мое. Надеялся.
Такая гордыня не могла не вызвать во мне неприязни, хотя
бы и легкой, и вероятно, это чувство обозначилось у меня на
лице, потому что он выкрикнул снова:
— Да-да. Надеялся. Но теперь уже поздно. Я хочу, чтобы
мою книгу уничтожили. До последнего экземпляра. Пусть каждое
слово умрет, пусть умрет. Не нужно, чтобы хоть одна живая душа
помнила меня после смерти.
Я пробормотал что-то насчет выздоровления.
— Я разбираюсь в этом лучше, чем врач, — ответил он, с
яростью взглянув на меня. — Я сам учился на врача. И видел,
как умирали мама и брат. Со мной происходит в точности то же.
Ответить на это было нечего. Мы посидели в молчании.
Затем, смягчившимся голосом он сказал:
— Пообещайте мне кое-что, ладно? Написанное мной еще
недостаточно хорошо, я лишь начал приближаться к чему-то. Когда
я умру, проследите, чтобы Френсис выполнил то, что он обещал.
Пусть на моей могиле не будет имени. Напишите просто: "Здесь
лежит некто, чье имя написано на воде".
Из соседней комнаты послышался шум. Блэр возвратился,
приведя с собой акварелиста. И мы ушли. Поэт был слишком болен,
чтобы в ближайшее время снова увидеться с нами, а когда я
вернулся из-за города, он уже умер, и слава его начала
распространяться по свету.
Часть вторая. Маркантонио
Герцогиня д'Аквиланера происходила из рода Колонна, из
того консервативного его крыла, которое никак не могло забыть,
что семья эта традиционно давала миру кардиналов, Пап и
царствующих особ. Муж ее принадлежал к представителям
Тосканского дома, возвысившегося еще в тринадцатом веке — это
его превозносил в своей истории Макиавелли и хулил Данте. На
двадцать два поколения семьи не пришлось ни одного мезальянса и
даже двадцать третье запятнало ее позором не большим, чем брак
с незаконнорожденной "племянницей" Медичи или кого-то из Пап.
Герцогиня никогда не забывала — среди прочих подобных же
подвигов чести, число коих приближалось к тысяче, — что дед ее
деда, Тимолео Нерон Колонна, князь Веллетри, посылал
оскорбительные послания предкам нынешнего короля Италии,
относившимся к старинному, но ведающему за собой немало
провинностей Савойскому дому; что ее отец отказался от звания
гранда Испанского двора, поскольку это звание было отнято у его
отца; и что сама она принесла бы своему сыну титулы Камерария
Неаполитанского двора (если бы таковой существовал), Князя
Священной Римской Империи (если бы только уцелело это
замечательное политическое учреждение) и Герцога Брабантского,
каковой титул, к сожалению, значится также среди притязаний
королевских фамилий Испании, Бельгии и Франции. Она обладала
всеми правами на то, чтобы люди, обращаясь к ней, произносили
"Ваше Высочество" и даже "Ваше Королевское Высочество", или по
меньшей мере именовали ее "Светлейшей", ибо ее мать была
последней среди отпрысков королевской фамилии
Крабург-Готтенлинген. Человека, равного ей по количеству
родственных связей, удалось бы найти разве что среди буддийских
монахов. Герольды европейских дворов, сознавая, что в этой
женщине по какому-то странному совпадению сошлось множество
разнообразных высоких генеалогических линий, склонялись перед
ней с особой почтительностью.
Когда я познакомился с ней, это была пятидесятилетняя,
малорослая, темнолицая женщина с двумя аристократическими
бородавками на левом крыле носа, с грязновато-смуглыми руками в
стразовых изумрудах (намекавших на ее португальские притязания:
она была бы Эрцгерцогиней Бразилии, когда бы Бразилия осталась
португальской), прихрамывающая, совершенно как Делла-Кверчиа --
подобно тому, как ее тетушка страдала эпилепсией, присущей
истинным Вани. Она жила во дворце Аквиланера на площади
Арачели, в крохотной квартирке, из окон которой наблюдала за
пышными брачными церемониями своих соперников, — она получала
на них приглашения, надменно оставляемые без внимания в
предвидении, что место, которое ей придется там занимать,
окажется ниже ее притязаний; смириться же с неприметностью
означало — допустить возможность отказа от множества самой
историей освященных прав. Ей уже не раз приходилось
стремительно покидать важные празднества, обнаружив, что ее
стул стоит позади стула кого-нибудь из ее же двоюродных
братьев, махнувших рукой на аристократическую разборчивость и
сочетавшихся браком с актрисой или американкой. Она
отказывалась сидеть за колоннами, среди обладателей
сомнительных неаполитанских титулов — и это в двух шагах от
усыпальниц представителей ее рода; она не желала застревать
среди ливрейных лакеев в дверях музыкальной залы; не желала
принимать приглашений, присланных в последнюю минуту; не желала
томиться в ожидании по передним. Она почти не покидала своих
неказистых и душных комнат, предаваясь грустным размышлениям о
забытом величии своей семьи и завидуя роскоши, в которой живут
ее более богатые родичи. В сущности говоря, с точки зрения
итальянца среднего класса, она была далеко не бедна; но она не
могла позволить себе лимузина, ливрейных лакеев и развлечений
на широкую ногу; а обходиться без всего этого, означало — при
ее претензиях — быть беднее последнего безымянного бедолаги,
выловленного из Тибра.
Впрочем, в последнее время ей на долю выпало неожиданное и
приятное признание. Как бы редко ни случалось ей выходить, но
когда она появляясь в свете, ее суровое лицо, величавая хромота
и удивительные драгоценности производили сильное впечатление.
Люди, коих мнение о первенстве одного рода перед другим
почитается решающим, набрались наконец смелости и намекнули
многочисленным Одескальчи, Колонна и Сермонета, что эта одетая
чуть ли не в отрепья маленькая женщина, которую они унижали, не
подпуская к себе, будто какую-нибудь полоумную бедную
родственницу, обладает неоспоримыми правами предшествовать им
на любых официальных празднествах. Во французских кругах, еще
не утопивших феодальной почтительности в трясине
республиканизма, ее ультрамонтанские родственные связи получили
высокую оценку. Первой заметив, что принимать ее стали лучше,
она, хоть и несколько озадаченная, поспешила подставить паруса
неожиданно повеявшему ветерку. У нее был сын и была дочь на
выданьи, ради них она решилась пожертвовать гордостью. При
первых же признаках восстановления в правах герцогиня заставила
себя выйти в свет, и обнаружив, что выше всего она котируется
среди живущих в Риме иностранцев, принялась с отвратительным
ощущением униженности наносить визиты американским женам
родовитых особ и наследницам южно-американских семейств. Прошло
немного времени, и ее уже можно было встретить на полуночных
ужинах мисс Грие. Отраженный свет уважения, с которым герцогиню
принимали в подобных домах, в конце концов достиг и ее
соплеменников, мало-помалу избавив ее от наиболее явственных
унижений.
Теперь ей пришлось расстаться с прежними подругами,
унылыми, всем недовольными старухами, еще более скорбными, чем
она, хоть и имеющими для скорби куда меньше причин, --
подругами, с которыми герцогиня в привычном раздражении
коротала послеполуденные и вечерние часы за опущенными шторами
дворца на площади Арачели. Равным образом пришлось ей
расстаться и с презренной привычкой, не менее прочно
соединявшей ее с предшествующими столетиями, а именно, с
обыкновением затевать судебные тяжбы. Столь удивительное
приложение нашла для себя в ту пору, когда эта женщина
пребывала в забвении, присущая ей от природы склонность к
любовным интригам. Словно бы ведомая неким чутьем, она
отыскивала давние иски и судебные постановления, обнаруживала
промахи торговцев и мелкие упущения законников. Всегда
поднимаясь на защиту своих более робких подруг, становившихся
жертвами обмана, она всегда выигрывала дело и зачастую с
немалой для себя выгодой. Она прибегала к услугам никому не
известных молодых адвокатов и, когда те вызывали ее для дачи
свидетельских показаний, она, пользуясь случаем, подытоживала
дело в целом, благо знала, что при ее знатности прервать ее
никто не посмеет. Прочитав в утренней газете, что Ее Светлейшее
Высочество Леда Матильда Колонна герцогиня д'Аквиланера
обратилась в суд с иском против властей города Рима, обвинив
последние в неверной оценке расположенной близ железной дороги
недвижимости, или что она намеревается опротестовать счет,
полученный от какого-нибудь известного фруктовщика с Корсо или
книготорговца, средний итальянец с готовностью высиживал
несколько часов на неудобном сидении в зале суда, чтобы увидеть
эту злоязыкую и решительную женщину и услышать ее едкие
сарказмы вкупе с излагаемым ею неопровержимым резюме
свидетельских показаний. При всем том ее родня, презрительно
посмеивавшаяся над этой страстью, никак не могла взять в толк,
что в герцогине — куда более ярко, чем в них самих --
представлены качества, по которым всегда можно узнать
аристократа.
Вот с этой женщиной мы и столкнулись, вернувшись к
полуночи в старый дворец, куда нас пригласили в третий за этот
день раз. Ужин был сервирован в самой большой и ярко освещенной
комнате, в какой я когда-либо бывал. Пройдя сквозь огромные
двери, я первым делом увидел странную женскую фигуру, и сразу
понял, что предо мной одна из Каббалисток. Малорослая, смуглая,
некрасивая женщина сидела, держа между коленями трость и
уставив на меня исполненный величия и неистовства взгляд.
Следом за платьем с корсажем и орлиной головкой в глаза мне
бросились ее драгоценности, семь свисавших с шеи громадных,
грубых аметистов на золотой нити. Меня представили этой ведьме,
умевшей с помощью черной магии заставить человека мгновенно
проникнуться к ней приязнью. Услышав, что Блэр вскоре уезжает
из Рима, она сосредоточила все свое внимание на мне.
Несколько секунд герцогиня сидела, нервно водя по полу
кончиком палки, покусывая нижнюю губу и напряженно глядя мне
прямо в глаза. Потом спросила, сколько мне лет. Двадцать пять.
— Я герцогиня д'Аквиланера, — начала она. — На каком
языке мы станем говорить? Пожалуй, на английско
...Закладка в соц.сетях
