Жанр: Драма
День восьмой
... может
занять там мою комнатушку и делать всю тяжелую работу по дому, как делал
я.
- Спасибо, скажу.
Они обменялись взглядами. Великое дело - дружба. Никогда ничего не
упускает. Дает пищу воображению.
- Мой дед хочет тебя повидать.
- Буду очень рад. А где?
- У него дома.
Еще не было случая, чтобы кто-либо из коултаунцев удостоился
приглашения на Геркомеров холм.
Надвигалось что-то значительное.
- Отлично, Порки. Когда именно?
- Приходи завтра сюда в четыре часа. Я буду ждать с лошадьми.
Из-за хромоты Порки. Здоровый молодой человек минут за сорок одолел бы
подъем пешком.
- Уговорились. А как зовут твоего деда?
- Фамилия его О'Хара. Но ты называй его Дьякон. А если он вдруг
заговорит обо мне - ты знаешь мое настоящее имя?
- Гарри О'Хара.
- Аристид О'Хара.
- Аристид! Это имя из "Жизнеописаний" Плутарха.
- Наш школьный учитель переименовал меня в Гарри. Он боялся, что
"Аристид" покажется ребятам смешным.
- Значит, завтра в четыре... А сейчас мне пора домой, к Софи.
Слов прощания не было сказано. Только взгляд - острый, как наконечник
стрелы, отточенный тремя с половиной годами разлуки.
Роджер отворил ворота "Вязов" и пошел в обход дома, намереваясь войти
через кухню. Но в окне он увидел мать, сидевшую в глубоком раздумье за
кухонным столом перед недопитой чашкой своего Milchkaffee [кофе с молоком
(нем.)]. Он вернулся к парадному крыльцу и, войдя в холл, бесшумно
прокрался наверх. Дверь Софи была чуть приоткрыта. Он постоял немного,
прислушался. Потом тихонько окликнул:
- Софи?
- Да, Роджер? Ты что?
- Хочешь, на первый день рождества пойдем вместе в церковь?
- Хочу.
- Как мы, бывало, ходили еще при отце. Ты, я и Конни. Открою тебе один
секрет. Лили вам обеим прислала красивые платья, чтобы вы принарядились к
празднику. Она заранее узнала у мамы ваши мерки. А на следующий день
поедем на ферму к Беллам - надо же мне повидаться с ними... Ну, а теперь
спи, и в мою честь раньше чем через девять часов не просыпайся, ладно?
- Ладно.
- Я свою дверь оставлю чуть приоткрытой, как папа делал. Ты помнишь?
- Помню.
Утром Роджер нашел у своей двери медный кувшин с горячей водой. Кончив
бриться, он долго и пристально вглядывался а зеркало, в котором столько
раз отражалось лицо его отца. Но зеркала сами по себе пусты. О нас они
ничего не знают. Т.Г. любил говорить, что вселенная похожа на зеркало. Та
же пустота. Снизу потянуло вкусным запахом кофе и жареного бекона. В
комнатах сестер уже слышалась возня. Он вышел на лестницу и закричал:
"Ванная свободна! Кто опоздает к завтраку, тот растяпа".
Констанс с визгом выскочила ему навстречу.
- Папа вернулся - то есть я хотела сказать, Роджер вернулся.
Софи пряталась за дверью.
Мать уже позавтракала. Но она налила себе еще чашку кофе и подсела к
столу рядом с сыном. Говорить она остерегалась. Она чувствовала, что снова
охрипла. Да и не о чем было говорить. Она просто смотрела с гордостью на
этого незнакомого молодого человека, своего гостя.
- Мне бы кой-кого надо повидать сегодня, - сказал он. - Лили прислала
подарки для Гиллизов и для мисс Дубковой.
- Я их пригласила поужинать с нами.
- Вот и чудесно. Только я, может быть, опоздаю немного. Днем я
отправляюсь на Геркомеров холм с Порки. Его дедушка хочет меня зачем-то
видеть... А после ужина думаю навестить миссис Лансинг. У тебя что-нибудь
вкусное найдется послать ей?
- Конечно! Я уложу в коробку имбирных пряников и марципанов.
Сверху спустились девочки. Констанс так и распирало желание поговорить.
В половине одиннадцатого в мастерской мисс Дубковой уже потрескивала
растопленная Фелиситэ печка. Роджер постучался и вошел. Фелиситэ сидела за
столиком, прямая, строгая, как школьная учительница - нет, скорей как
монахиня. С нею была и Энн (ведь ничто не могло укрыться от глаз
обитателей Коултауна, ничто, кроме правды). По уговору с сестрой Энн тут
же заткнула уши ватой и села у печки читать.
Роджер и Фелиситэ помолчали, глядя в глаза друг другу, словно бы через
что-то неназванное и с каждой минутой становившееся весомей, что-то,
объединявшее их обоих. Потом она негромко заговорила.
- Мне нужно сказать тебе две вещи. - И она рассказала, что недавно
миссис Лансинг вдруг получила чек на крупную сумму за изобретения,
сделанные его отцом. - Это очень расстроило maman. Она говорит, эти деньги
ей жгут руки. Она даже не стала класть их в банк. Взяла все наличными и
спрятала у себя в комнате. Ее первой мыслью было пойти в "Вязы" и передать
эти деньги твоей матери, но она уверена, что твоя мать откажется брать их.
И еще очень рассердится вдобавок. - Она сделала паузу, полувопросительно
глядя на него.
- Вероятно, она права.
- Когда прошел слух о твоем приезде в Коултаун, у нее сразу полегчало
на душе. За один день она стала совсем другая. Сегодня вечером, когда ты
придешь к нам, она вручит тебе эти деньги. Вот я и решила предупредить
тебя, чтобы это не было для тебя неожиданностью. Ты ведь не откажешься
взять?
- Но твой отец тоже принимал в этих изобретениях участие?
- Maman говорит - самое ничтожное. - Фелиситэ невесело усмехнулась. -
Она попросит тебя оставить ей десять процентов и раздаст их сиротам.
Роджер не в силах был усидеть на месте. Он встал и начал расхаживать по
комнате.
- Подумать только! Так папины изобретения в конце концов оправдали
себя... Он всегда знал, что на них можно заработать хорошие деньги, только
ничего не хотел для этого делать.
- Значит, ты возьмешь эти деньги у maman?
- Возьму и положу в банк. А распоряжаться ими будем мы с тобой.
Употребим их на то, чтобы дать нашим сестрам хорошее образование. Будь
папа здесь, он потребовал бы, чтоб все было разделено поровну. Я так и
скажу твоей матери... Ну а еще о чем ты собиралась со мной говорить?
Фелиситэ изменилась в лице. Закусила губы. Судорожно стиснула лежавшие
на столике руки. В глазах ее появилось умоляющее выражение.
- Роджер, мне нужно тебе сказать что-то очень страшное. Я еще не была
уверена, когда вдруг увидела тебя в поезде. А теперь уверена... Скажи,
Роджер, что обычно делал твой отец перед тем, как выстрелить из ружья?
- Что, что такое? Что у тебя на уме, Фелиситэ?
- Вспомни, Роджер! Что он учил тебя делать, уже прицелившись, так как
это будто бы помогает сосредоточиться?
- Считать...
- И при каждом слове он вдавливал в землю носок левой ноги, так? И
считал всегда в одном темпе. А слов было четыре: раз, два, три - пли!
- Что же из этого?
Фелиситэ молчала. Вся кровь отхлынула от ее лица. Она смотрела на
Роджера с отчаянной мольбой.
- Помоги мне! - выдохнула она.
И вдруг он понял.
- Кто-то другой мог точно рассчитать время и выстрелить в ту же
секунду!
- Да. Из дома. Из верхнего окна дома.
- Но кто? Кто, Фелиситэ?
- Кто-то, кому известно было про этот счет.
- Я? Ты? Но мы были на пикнике в Мемориальном парке. А Джордж накануне
убежал из дому.
Тогда она заговорила, торопливо, но внятно.
- Отец очень долго болел, несколько недель, даже месяцев. Мать ночи
напролет проводила у его постели. Иногда он неистовствовал от боли,
кричал, сбрасывал с ночного столика разные вещи. А Джордж вообразил себе,
будто он бьет maman. Джордж тоже не спал ночами, бродил по всему дому,
крадучись, точно животное - животное, которое вот-вот взбесится. Отец
никогда бы и пальцем не тронул maman. Но когда ему становилось очень
плохо, он иногда кричал на нее, говорил ей жестокие слова. Она все
понимала, а Джордж понять не мог. Потом отец вдруг забрал себе в голову,
что должен убить твоего отца. Это мне сказал Джордж. Он утверждал, что сам
слышал его угрозы. Но отец не сделал бы ничего подобного. Он грозил
сгоряча, от боли. Теперь тебе ясно? Джордж выстрелил в отца, чтобы
защитить maman и спасти жизнь твоему отцу.
Роджер медленно поднялся.
- Да, так оно, видно, и было.
- Погоди! Погоди! Джордж никогда бы не допустил, чтобы за убийство
судили твоего отца. Он об этом суде ничего не знал. Он тогда поспешил
вскочить на товарный поезд и всю ночь ехал, скорчившись под вагоном. А под
утро упал и сильно расшиб голову. Он почти целый год пробыл в больнице для
умалишенных. О Роджер, Роджер! Что мне делать?
Роджер поспешно подошел к печке и тронул Энн за плечо. Она вынула вату
из ушей.
- Принеси поскорее стакан воды.
Оба молча стояли над Фелиситэ, пока та пила воду. Энн ни разу в жизни
не видела, чтобы у сестры так тряслись руки. Наконец Роджер тихо сказал
ей:
- Заткни опять уши ватой.
Когда она отошла, он спросил у Фелиситэ:
- А где он теперь?
- Четыре ночи назад он вернулся. Влез через окно прямо в спою комнату.
Мы ничего и не знали до утра. Если бы ты видел, Роджер, как он страдает.
Даже отец во время своей болезни так не страдал. Мы ведь издавна боялись,
как бы Джордж не сошел с ума. А теперь... я вижу, он что-то хочет сказать
нам, но не может решиться.
- А ты думаешь, твоя мать?..
До сих пор Фелиситэ не проронила ни одной слезы. Но сейчас она ладонью
зажала рот, и из-под ладони вырвалось глухое рыдание.
- Вчера ночью... Понимаешь, Джордж ни за что не хотел ложиться спать. И
нас не отпускал, просил, чтобы мы с ним сидели до утра. Мы читали отрывки
из Шекспира, из разных французских пьес. Потом разговаривали. Верней,
Джордж говорил, а мы слушали. И так странно он говорил, иногда такое, что
вовсе нельзя было понять. Я видела, что maman изо всех сил старается
помочь ему сказать то, что он и хотел бы, да только никак не может. Ведь
если бы он сказал _ей_... ты понимаешь? - Она выжидательно смотрела на
него.
- Нет, я не понимаю, Фелиситэ.
- Он бы тогда, может, пошел к священнику. Ей бы удалось уговорить его.
- Вот оно что.
- Но он никогда не решится сказать maman. Мне бы он, пожалуй, сказал,
но он сам все время старается так устроить, чтобы мы с ним ни на минуту не
оставались вдвоем. Знаешь, Роджер, теперь, после разговора с тобой, я,
кажется, знаю, что мне делать. Я скажу ему, что я все знаю - и все
понимаю. Да, да, именно так. - Она понизила голос. - А maman тоже знает, я
в этом не сомневаюсь.
- Вот что ты должна сделать, Фелиситэ. Возьми эти деньги, что получены
за изобретения. Отдай их Джорджу и скажи ему, пусть уезжает куда-нибудь
подальше - в Китай, в Африку. Но перед отъездом заставь его написать
полное признание во всем. Мы выждем несколько месяцев, а потом перешлем
это признание прокурору штата Иллинойс.
Фелиситэ схватила его за руки.
- Да, Роджер! Да! И тогда твой отец сможет спокойно вернуться.
Тут только у нее брызнули слезы.
- Но мне пора домой. Я так боюсь, что он вдруг исчезнет так же
внезапно, как и появился. Помоги мне залить огонь в печке. Энн! Энн! Мы
уходим. Спасибо тебе, Роджер, за все.
А в это же время, в этот же самый час, Джордж Лансинг лежал ничком на
полу комнаты мисс Дубковой, головой в угол с иконами. Мисс Дубкова стояла
над ним и читала покаянную молитву по-церковнославянски.
Он ей все рассказал. Временами у него перехватывало дыхание, и он не
мог говорить, тогда она прикладывала ему к голове мокрое полотенце. Под
конец он обессилел до того, что едва повторял за нею слова молитвы. Дойдя
до конца, она склонилась над ним и поднесла к его губам распятие. Он это
распятие поцеловал.
Он встал с пола. Она усадила его за бюро у окна и придвинула ему
чернила, перо и лист бумаги.
- А теперь пищи под мою диктовку. "Я, Джордж Симс Лансинг, четвертого
мая 1902 года выстрелом из окна убил своего отца, Брекенриджа Лансинга,
находившегося в это время на лужайке за нашим домом. Накануне вечером я
уехал из города, но наутро вернулся, проехав в ящике под вагоном товарного
поезда. До полудня я скрывался в ближайшей роще..."
Продолжая диктовать, она расхаживала по четырем тесным комнаткам своей
квартиры, доставая из разных потайных мест пачки денег.
- Теперь адрес на конверте: "Прокуратура штата Иллинойс. Прокурору
штата". А теперь ступай в ванную, вымой лицо и жди в моей спальне, пока я
тебя не позову.
Она написала письмо и тогда только позвала его.
- Ты сегодня же поездом 12:20 уедешь в Чикаго. Выйдешь из моего дома с
черного хода. Пойдешь по тропке в обход здания суда. Не показывайся на
вокзале; вскочишь в поезд тогда, когда паровоз будет въезжать на мост за
водокачкой. Отправляйся прямо в Канаду - в город Галифакс. Там сядешь на
пароход, идущий в Санкт-Петербург. Когда наша семья ехала в Америку из
Парижа, мы тоже высадились в Галифаксе. Там тогда существовало нечто вроде
русского клуба. Его члены встречали эмигрантов из России и оказывали им
помощь на первых порах. Как только удастся, купи рабочее платье и
хорошенько измажь его. Ты - из маленького городка в провинции Альберта:
там одно время работал мой отец. Пока не приедешь в Россию, ты должен
играть роль туповатого паренька, выросшего в захолустной глуши.
Английского ты почти не знаешь, да и по-русски говоришь с трудом, потому
что ты умственно отсталый... Только не связывайся ни с кем в пути. Не
затевай никаких ссор. Пусть все видят, что ты - дурачок. Вот тебе
рекомендательное письмо. Здесь сказано, что ты - сирота... честен,
трудолюбив... добрый христианин. Ребенком ты перенес тяжелую болезнь,
оттого и поотстал в своем развитии. Письмо написано по-английски, но под
ним стоит подпись приходского священника из этого городка в Альберте.
Когда попадешь в Галифакс, спрашивай русских. Говори всем, что ты едешь в
Россию, чтобы найти свою бабушку; кроме нее, у тебя никого нет. Адреса ее
ты не знаешь. Знаешь только, что она живет в Москве. Вот тут написано ее
имя и фамилия... Не знаю, как ты со всем этим справишься. Не знаю, где
раздобудешь документы. Будем надеяться, что бог поможет. Вот тебе двести
долларов... А сейчас напиши несколько строк матери и сестрам, на большее у
тебя времени нет. Я сегодня увижу твою мать. Я ей все расскажу. Могу я
передать ей, что ты обещаешь не задержать своего признания властям?
- Да, Ольга Сергеевна.
- Когда доберешься до России, напиши мне. Пиши по-русски. Но матери
первые годы не пиши. - Она перешла на русский язык. - Да благословит тебя
бог, милый Георгий. Да ниспошлет он тебе истинное раскаяние и снимет с
тебя тяжкое бремя совершенного тобою греха. Ты убил человека, и ты в
двойном ответе перед творцом и его творениями. Матерь божия - источник
утешения для всех, а особенно для нас - странников и изгнанников. Уповай
на нее, и она не оставит тебя в беде. А теперь ступай! Ступай, мой
мальчик!
Он низко склонился над ее рукой. Еще минута, и его уже не было в доме.
Около четырех часов Ольга Сергеевна пришла в "Сент-Киттс". Юстэйсии
довольно было взглянуть на ее лицо, чтобы понять: она принесла важные
новости. Юстэйсия кликнула Фелиситэ, и та простояла за ее креслом все
полчаса, пока длился разговор.
Ольга Сергеевна рассказала им все. Положила на стол коротенькую записку
Джорджа. Повторила его торжественное обещание.
- Chere Eustachie, как только я получу известие, что Джордж прибыл в
Россию, я отошлю написанное его рукой признание в Спрингфилд.
Юстэйсия сжала руку Фелиситэ. Потом тихо спросила у мисс Дубковой:
- Вы не думаете, что нужно рассказать все Беате?
- Это вам решать. Я бы не торопилась.
Скорбное, но не искаженное горем лицо Юстэйсии вдруг осветилось.
- Я знаю, что делать: я все расскажу сегодня Роджеру.
Фелиситэ тихо сказала:
- Maman, Роджер уже почти все это знает. Я с ним говорила сегодня
утром.
Юстэйсия изумленно взглянула на дочь.
- Ольга, - сказала она. - Есть ли у него деньги?
- У него есть деньги. Есть надежда. Есть мужество. Есть вера. Есть ум.
Идите к себе, Юстэйсия, вам нужно отдохнуть.
- И помолиться, - шепнула Юстэйсия, целуя ее.
Даль за далью... Горный кряж за горным кряжем...
Великий русский актер, прославившийся в начале нашего века, впервые
привлек внимание публики в трактирах, где подавал кушанья гостям. Найдя
себе партнера, опустившегося старого циркача, он разыгрывал с его помощью
немудреные клоунады, сочетая их с исполнением прямых обязанностей
трактирного слуги. Джордж говорил по-французски, партнер - по-немецки.
Партнер всегда играл одну роль - привередливого клиента, а Джордж-слуга
каждый день изображал новый характер: то это был слуга-мечтатель, то истый
энтузиаст своего дела, то мрачный человеконенавистник. Лучше всего
удавался ему слуга злобствующий; недаром было говорено, что лицом он похож
на разозленную рысь. Джордж обливал своего "немца" супом, наступал ему на
ноги, извлекал из его карманов хозяйские вилки и ножи. Шум поднимался
страшный, число посетителей увеличивалось с каждым днем. Их стали
приглашать "учинять скандалы" в более дорогие рестораны. Потом предложили
ангажемент в качестве клоунов в загородный увеселительный парк. Появились
первые афиши с крупно набранным именем "ГЕОРГИЙ". А там не замедлило
последовать приглашение в местный театр на амплуа комика-буфф. Джордж
оказался неподражаемым исполнителем фарсовых старичков. Но, впрочем, скоро
он достиг положения, которое позволяло ему выбирать роли по собственному
вкусу. Единственное, от чего он неизменно отказывался, это от заграничных
гастролей. А между тем заезжие иностранцы, кому посчастливилось видеть,
как Джордж играет - в собственных переводах - Гамлета, Лира, Макбета,
Фальстафа, Тартюфа. Мнимого больного, по возвращении на родину
рассказывали о нем, захлебываясь от восторга. В 1911 году Юстэйсия
получила от Ольги Сергеевны из Москвы письмо, где говорилось, что у нее
недавно гостила приятельница, молодая "оперная примадонна". Они много и
любовно, мешая смех со слезами, вспоминали о годах, прожитых вместе во
Франции, в Шарбонвилле. Наконец Джордж написал и сам. К письму были
приложены фотографии его детей. Но после 1917 года ни от него, ни от Ольги
Сергеевны письма больше не приходили. Оба, видно, затерялись в водовороте
тех бурных времен.
Когда Роджер в четыре часа подошел к мастерской Порки, у дверей уже
дожидался двоюродный брат Порки Стэн (Стэндфаст Роули), держа на поводу
двух оседланных лошадей. Стэн, тоже старый знакомец, был еще более скуп на
слова, чем его двоюродный брат. Он работал конюхом в платной конюшне
Билбоу. Поздоровавшись, Стэн тотчас же исчез. А Роджер и Порки сели на
лошадей и не спеша стали подниматься в гору.
Члены секты ковенантеров жили в одинаковых деревянных домиках, стоявших
вокруг молельни на вершине Геркомерова холма. То была одна из довольно
многих общин, что, подобно неким рудиментарным органам, уцелела от времен
освоения Дикого Запада, двигаясь постепенно в глубь страны - из Виргинии в
Кентукки, а оттуда в Теннесси и дальше. Обособленность ковенантеров
объяснялась не только религиозными причинами, но и тем, что в их жилах
текло немало индейской крови. В те далекие времена белые мужчины часто
брали индианок в жены или сожительницы, но никогда не бывало, чтобы индеец
женился на белой женщине; поэтому в семьях сохранялись фамилии белых
людей. Большинство обитателей Геркомерова холма составляли Горумы, Роули,
Коббы, О'Хара и Рэтлифы. Из поколения в поколение они жили охотничьим
промыслом, но, когда дичь в окрестных лесах перевелась, младшие члены
общины стали находить себе работу в Коултауне - сперва чаще всего на
железной дороге и в конюшнях. Трезвенники в силу обычая и воспитания,
добросовестные и трудолюбивые, они скоро заслужили в городе добрую славу.
Их охотно нанимали швейцарами и дворниками в банк, в гостиницу, в суд,
даже в тюрьму. Для них, привыкших вольно передвигаться на вольном воздухе,
нестерпима была бы работа продавца в тесной лавке, и уж подавно -
многочасовой труд шахтера под землей. В школе ребята с Геркомерова холма
не заводили друзей вне своего круга - Порки тут был единственным
исключением. Они мало говорили, редко улыбались и отличались незаурядным
упорством. Их отцов и дедов можно было увидеть в городе лишь в те дни,
когда они, зажав в кулак деньги, шли в банк платить налоги. Жила община
бедно, это знали все. По словам одного выдающегося экономиста из бара при
гостинице "Иллинойс", они были "бедны как церковные крысы". Женщины шили
из домотканой материи платья и покрывала для кроватей. Мужчины мастерили
разные поделки из конских и оленьих шкур. Но в Коултауне они своих изделий
не продавали (многие испытывали непримиримую вражду к коултаунцам),
предпочитая искать для них сбыт в других, куда более отдаленных районах.
Правда, некоторые из женщин постарше нанимались в состоятельные
коултаунские семьи служанками, но всегда оговаривали при этом, что не
позже семи часов вечера должны быть уже дома, на Геркомеровом холме. При
многих домиках на холме были ульи. Но мед везли продавать в другие места;
только Эшли да Гиллизы получали его порой в подарок. Геркомеровская
детвора, посещавшая городские школы, вела себя со степенностью маленьких
мужчин и женщин, особенно в старших классах. Простая домотканая одежда их
отличалась безупречной чистотой, и от нее всегда пахло щелочным мылом.
Прочих школьников забавляли причудливые имена, данные им при крещении.
Иногда эти имена заимствовались из Библии, но чаще - из двух книг, с
которыми не расставались первые переселенцы, двинувшиеся на Дикий Запад:
"Путь пилигрима" и "Жизнеописания" Плутарха. Были тут и Христианы и
Добродеи и немало Ликургов, Эпаминондов, Солонов и Аристидов. У восточных
плантаторов в ход шли больше имена плутарховых воинов и тираноубийц -
Кассий, Цинциннат, Брут, Гораций; ковенантеры же отдавали предпочтение
мудрецам. Их мальчики, сильные и физически хорошо развитые, сделали бы
честь любой спортивной команде; однако старейшины секты запрещали им
принимать участие в школьных субботних играх, считая, что прообразом этих
игр служат ненависть, мстительность и стремление истреблять себе подобных.
В семидесятые и восьмидесятые годы горожане немало глумились над
обитателями Геркомерова холма, называя их "кликушами", "трясунами", а то и
просто "юродивыми"; но мало-помалу их образцовая честность и строгий
аскетический образ жизни завоевали им своеобразное недоуменное уважение. В
течение многих лет молодые ковенантеры женились только на девушках из
своей же общины, так что каждый из нынешних жителей селения сам себе
доводился родственником в каком-то колене. Правда, еще в середине
шестидесятых годов они слышали о тех нежелательных последствиях, которые
подобные браки могут иметь для потомства. Им об этом рассказывал
предшественник доктора Гиллиза, так же как и сам он впоследствии,
избранный конгрегацией на должность общинного врача. Старейшины слушали
его внешне бесстрастно, однако же несколько встревожились - доктор
Уинстид, по счастью, был превосходным лектором. После его лекции в общине
был заведен новый обычай: время от времени тот или иной старейшина
совершал путешествие в один из восточных штатов, где имелись поселения
родственных сект. Оттуда они привозили невест и женихов для геркомеровской
молодежи (но не на основе взаимности). Доктор Гиллиз догадывался, хотя и
не мог знать наверное, что тут не обходилось без денежных расчетов.
А в то же время упорно держался неизвестно кем пущенный слух, будто
жизнь на Геркомеровом холме отнюдь не так безгрешна, как кажется со
стороны. Говорили, что воскресные вечерние службы в молельне заканчиваются
беснованьем, плясками и выкриками "на непонятных языках" - словом,
"настоящими оргиями", по выражению видных философов-моралистов из бара при
гостинице "Иллинойс". Но поскольку ни один посторонний ни разу не пробыл и
трех минут ближе, чем в пятидесяти ярдах от молельни, проверить эти
рассказы не представлялось возможным.
Порки оставил Роджера перед домом своего деда, а сам пошел привязать
лошадей.
Дьякон сидел в плетеном кресле-качалке на узенькой галерее, заменявшей
парадное крыльцо. Ноги его были укрыты домотканым одеялом. Он был очень
смуглый, с такими же, как и у внука, черными, лишенными блеска глазами.
Индейские лица почти не меняются с тридцати лет до семидесяти.
- Извините, что не встаю вам навстречу, мистер Эшли, - сказал он и
жестом пригласил Роджера сесть на стул рядом.
Он повернулся и долгим взглядом посмотрел на гостя. Роджер почувствовал
благоговейный трепет, а потом нежность. У него никогда не было деда.
Наконец Дьякон заговорил.
- Знаете ли вы, что ваш отец пришел на помощь нашей общинной церкви,
когда ей понадобилась помощь?
- Нет, Дьякон, - с удивлением ответил Роджер.
Последовала одна из долгих индейских пауз, к которым Роджер привык с
детства. Они были как глубокий живительный вдох.
- В то время вам было, наверно, лет одиннадцать. Наша церковь стояла
тогда вон на том крутом холме. Весна принесла с собою неделю проливных
дождей. Со всех склонов стала оползать земля. Однажды среди ночи церковь
скатилась в долину. Она несколько раз перевернулась и разбилась в щепки.
Снова долгая пауза.
- На следующей неделе, как только дороги вновь стали проезжими, ваш
отец приехал сюда. Он дал старейшинам сто пятьдесят долларов.
Пауза.
- Это было намного больше, чем он мог себе позволить. Вы знаете, что
ваш отец не был богатым человеком?
- Я начал понимать это лишь в последние годы, Дьякон. Дома отец
...Закладка в соц.сетях
