Жанр: Драма
День восьмой
... дети отправятся на
пикник.
Сердце ее громко стучало. Она укрыла Брекенриджа одеялом и поцеловала
его в лоб. На кухне она медленно размешала ложкой ячневую кашу и вернулась
в комнату с оловянной миской.
- Спасибо, Стэйси, - сказал он в первый раз за все время.
Маленькое блюдечко каши она принесла для себя.
- Ты тоже ешь эту дрянь?
- Да, я часто краду у тебя немножко. Эта каша полезна всем.
Оба молча и неторопливо принялись за еду.
- Стэйси, ты когда-нибудь бываешь счастлива?
- Да, и очень часто.
- А чем же ты счастлива?
- Просто тем, что я жена и мать.
Она поймала его взгляд и засмеялась. Она не отводила глаз, пока он не
ответил ей коротким тихим смешком.
- Стэйси, Стэйси, какая ты...
Она не дала ему договорить, накрыв своей рукой его руку. Она сказала:
- Ах, Брек, у тебя есть нечто такое, чем ты можешь гордиться, а ты об
этом даже не подозреваешь.
- Что это?
- Дети!
Лицо его потемнело. Он снопа уставился в тарелку.
- Да, дети. Знаешь ли ты, что Энн уже дна года идет первой по всем
предметам? А мать Вероника говорит, что у нее никогда не было такси
одаренной ученицы, как Фелиситэ. За свое латинское сочинение она получила
премию на конкурсе четырех штатов в Чикаго.
- Ты очень умная, Стэйси. Это ты...
- Знаешь, что такое дети, Брек? Они - продолжение нас самих. Они
становятся тем, чем хотели быть мы.
Пауза.
- Ты жив в них, как жива сердцевина в стволе дерева. У них очень много
замечательных качеств, которых нет у моих родственников островитян. Эти
качества они унаследовали от твоих айовских предков. Иногда меня даже смех
разбирает, до того они кажутся мне чужими. Например, у нас, островитян,
нет ни капли упорства. Больше чем на двадцать минут мы ни на чем
сосредоточиться не можем. У меня иногда появляются умные мысли, но только
от случая к случаю. А вот если Фелиситэ за что-нибудь возьмется, ее
никакая сила не остановит. Это Айова! Это твоя кровь! Ты недавно сказал,
что Фелиситэ слишком самоуверенна. Ты глубоко ошибался... Ей не хватает
только одного. Ей не хватает чуточки жизнерадостности и уверенности в
себе, а это может дать ей только любовь отца. Я Фелиситэ не нужна. Я ничем
не могу ей помочь. Ей нужен ты!
Лансинг не верил своим глазам - Юстэйсия вынула из рукава носовой
платок; Юстэйсия плакала! Он положил ложку. Чуть ли не с робостью он взял
жену за руку.
- Ты не права, Стэйси. Ты совершенно не права. Ты - лучшая мать на
свете... Я постараюсь исправиться. Я тебе обещаю.
Юстэйсия неожиданно расхохоталась.
- Посмотри, во что я превратила свою кашу. Получилась арестантская каша
- арестантам дают кашу на воде! А насчет Джорджа ты прав. Он доставил нам
много неприятностей и унижений. Не удивительно, что ты на него сердишься,
Брек. Но я помню, что ты мне однажды сказал. Ты сказал, что вы, масоны,
всегда выручаете друг друга.
- Да, это верно.
- А тебе не приходило в голову, что отец должен поступать так же со
своим сыном? Когда масон совершает ошибку, ты даешь ему понять, что он
неправ, но ты не рассказываешь об этом везде и всюду. Ты не твердишь ему
об этом беспрерывно. Ты становишься плечом к плечу с ним - так, чтобы все
видели, что ты в него веришь... За семнадцать лет ты очень редко хвалил
Джорджа. Джордж очень чувствителен. - Она наклонилась вперед, понизила
голос и очень отчетливо произнесла: - Если б он хоть раз почувствовал в
тебе опору, он бы любил тебя как своего лучшего друга.
Лансинг затаил дыхание.
- А Энн? Разве ты не замечаешь, что она уже не любит тебя так, как
прежде? А знаешь - почему? Потому что ты продолжаешь обращаться с ней как
с маленькой. Ты не замечаешь, что она очень быстро растет. Она вот-вот
станет очень умной молодой особой и хочет, чтобы с нею обращались
соответственно уже сейчас. Мой отец совершил ту же ошибку со мной. Я тоже
была младшей. Он называл меня птичкой и беспрестанно сюсюкал. Мне было
очень противно, и я стала избегать его. Он переменился как раз вовремя,
когда увидел, как хорошо я управляюсь в лавке. Теперь мы с ним большие
друзья. Ты читал его письма. Он скучает без меня, а я скучаю без него. Ты
спрашивал меня, бываю ли я когда-нибудь счастлива. Я очень часто бываю
счастлива, потому что у меня есть муж и мои трое детей. И я хочу, чтоб ты
тоже был счастлив этим.
Лансинг смущенно озирался. Он поднял колени и опустил на них голову.
- Ох, Стэйси, я хочу поправиться! Я хочу поправиться!
Она встала и поцеловала его в лоб.
- Ты уже поправляешься. А теперь я уберу лампу на буфет. Если ты
сможешь ночью уснуть, это первый признак, что тебе лучше. Постарайся
поспать хоть часок. Я буду здесь, рядом.
Он спал до пяти часов, проснулся, съел кашу, которую должен был съесть
в четыре, снова уснул и проспал до половины восьмого. Проснулся он
прежним, уверенным в себе Брекенриджем Лансингом.
- Джордж уже ходил к Эшли?
- Брек, сегодня утром я нашла у себя на зеркале записку. Джордж на
несколько дней уехал.
- До четверти девятого нет пассажирских поездов.
- Боюсь, он уехал товарным.
- Где девочки?
- В четверть девятого они собираются ехать и Форт-Барри в церковь.
- Попроси их перед уходом подойти к моей двери.
Без нескольких минут восемь Фелиситэ и Энн - две барышни,
принарядившиеся для поездки в церковь, - остановились у дверей его
комнаты. Он посмотрел на них так, словно увидел впервые. Он не знал, что
сказать им. Они не знали, что сказать ему. Они стояли, широко раскрыв
глаза, и ждали. Они напоминали ланей, которых он так часто убивал на
охоте.
Наконец он проговорил:
- Желаю вам хорошо провести время.
- Спасибо, папа.
- Там на комоде лежит доллар. Отдайте его за меня в церкви.
- Хорошо, папа.
- Вы успеете по дороге на станцию зайти к Эшли?
Девочки кивнули.
- Попросите Джека и миссис Эшли прийти сюда к половине пятого.
- Хорошо, папа.
- Вы хорошие девочки. Папа вами гордится.
Обвинительное заключение в большой мере основывалось на показаниях
девочек. Они передали Джону Эшли приглашение, ничего не говоря об оружии.
Обвиняемый спокойно заявил, что понял их так, будто его приглашают на
обычные воскресные упражнения в стрельбе. Что в действительности имел в
виду Брекенридж Лансинг, не известно, но, увидев, что гость принес с собой
ружье, он послал жену в дом за своим. Мужчины подбросили монету, и Эшли
выпало стрелять первым. В глубоком ущелье, где расположен Коултаун, даже в
мае темнеет очень быстро. Лансинг был убит третьим выстрелом, когда он уже
немного устал, а вокруг уже сгустились сумерки.
Вечером следующего дня брат Брекенриджа Фишер, лучший адвокат северной
части штата Айова, приехал, чтобы заняться подготовкой погребальной
церемонии, которая, надо сказать, удалась на славу. Члены братств явились
в баптистскую церковь при всех регалиях. Оркестр Клуба Чудаков,
выстроившийся на тротуаре, исполнял "Траурный марш" из "Саула" Генделя.
Джон Эшли слушал его, сидя в своей камере. Из Питтсбурга прибыли
представители главной дирекции и присутствовали на богослужении в
цилиндрах. Две церковные скамьи были отведены для администрации шахт
"Колокольчиковая" и "Генриетта Макгрегор". Славословия покойному могли
растопить даже каменное сердце, но не произвели ни малейшего впечатления
на Вильгельмину Томс. Коултаун еще не видывал подобных похорон.
Фишер Лансинг участвовал в это время в двух или грех громких процессах
в Айове, но приезжал в Коултаун каждые две недели, чтобы влиять на ход
следствия по делу Эшли. В начале процесса большинство жителей города были
уверены, что гибель Лансинга припишут несчастному случаю, вызванному
неисправностью ружья Джона Эшли. Враждебное чувство к обвиняемому начало
сказываться лишь постепенно. Фишер посетил всех именитых граждан. Он по
целым вечерам разглагольствовал в баре гостиницы "Иллинойс". "Уж я
позабочусь, чтоб этот сукин сын получил по заслугам, даже если это будет
последнее, что я сделаю в жизни. Он пятнадцать лет старался выжить моего
брата, чтоб сесть на его место, и наконец решил его пристрелить, сволочь
проклятая... Джесс Вилбрем и этот ваш доктор, как бишь его, болтают о
каком-то дефекте в ружье. Все это чушь! У нас в Айове таких глупостей не
услышишь. Нет, сэр!"
Еще во время отбора присяжных Юстэйсия нашла у себя на крыльце первое
из целой серии анонимных писем. Она была благодарна их авторам. Они
помогли ей подготовиться к допросу на суде. Она совершенно ясно и спокойно
заявила, что ее муж никогда не жаловался на дурное отношение Джона Эшли.
("Благодарю вас, миссис Лансинг".) В тот день, когда произошло несчастье,
мистер Эшли, видя, что ее муж еще не совсем оправился после болезни, хотел
отложить упражнения в стрельбе. Не он, а именно ее муж настоял на том,
чтобы сделать несколько выстрелов. ("Благодарю вас, миссис Лансинг".)
В качестве душеприказчика своего брата Фишер Лансинг обошел
"Сент-Киттс" и осмотрел все оценивающим взглядом. Дирекция шахт
предоставила Юстэйсии право еще пять лет безвозмездно пользоваться домом.
Большая часть мебели принадлежала ей. В "Убежище" Фишер нашел какие-то
чертежи: "Тройной пружинный замок Эшли - Лансинга", "Ртутная ударная
трубка Эшли - Лансинга".
- Что это такое, Стэйси?
- Они вместе работали над изобретениями.
- Что-нибудь путное?
- Не знаю, Фишер. Если в них и есть что-нибудь путное, то это изобрел
Джон Эшли.
- Редкостной красоты чертежи. Бреку бы ни за что так не сделать. Это
запатентовано?
- Нет. Они хотели отправить их в Патентное бюро, но так и не собрались.
- Я возьму их с собой и покажу одному приятелю.
- Но, Фишер, это работа мистера Эшли.
- Послушай, сестра, ты зря мне это говоришь. У Брека не хватило бы
мозгов даже на то, чтоб изобрести консервный нож. Чертежи замечательные. Я
возьму их с собой. Тут может быть заключено целое состояние. Тебе ясно?
- Фишер, это принадлежит Джону Эшли.
- Стэйси! Когда процесс будет окончен, Джон Эшли перестанет
существовать. Преступники - не граждане. Живые или мертвые - они не
правоспособны.
Фишер часто возвращался к вопросу об "имуществе" Юстэйсии. Оно было
довольно значительным. На протяжении многих лет по ее совету муж
приобретал то какой-нибудь участок в городе, то горный луг. Это
свидетельствовало о недюжинной деловой сметке, потому что Коултаун не рос,
а скорей находился уже в застое, и Юстэйсия это понимала. Более того, она
убедила Брекенриджа открыть второй текущий счет в банке Форт-Барри, вне
пределов досягаемости жадного любопытства Коултауна. Эта операция, а также
ее многочисленные элегантные туалеты давали пищу для предположений, что
она очень богата. Теперь у нее будет страховка и пенсия.
- Стэйси, у тебя достаточно денег для того, чтобы ты с девочками могла
прекрасно жить. Впрочем, заработать еще кое-что на этих изобретениях вам
не помешает. Тебе надо как можно скорей уехать из Коултауна и начать
наслаждаться жизнью.
- Я никогда не уеду из Коултауна.
- Ты хочешь остаться здесь? В этой дыре?
- Фишер, я не уеду из Коултауна и прошу тебя больше не говорить со мной
на эту тему.
- Где Джордж?
- Не знаю где. Он часто исчезает неизвестно куда на неделю-другую.
- Если хочешь знать мое мнение, то Джордж всегда был немного не в своем
уме.
Юстэйсия посмотрела на него - долгий холодный взгляд. И легкая усмешка
на губах.
Юстэйсия была на суде только однажды - когда ее вызвали давать
показания. Ольга Сергеевна навещала ее почти каждый день и рассказывала о
ходе процесса. В тот день, когда был объявлен приговор, Ольга Сергеевна
пришла в "Сент-Киттс" с красной розой в руках. Юстэйсия встретила ее у
дверей. Ни та ни другая не произнесли ни слова. Ольга Сергеевна
перекрестилась, положила розу на стол в прихожей и вернулась к своим
делам. Во вторник 22 июня Юстэйсия с дочерьми пришла утром на станцию,
чтобы ехать в Форт-Барри в церковь. Мистер Киллигру попросил ее зайти к
нему на телеграф.
- Миссис Лансинг, вы, верно, еще не знаете последние новости? - И он
рассказал ей о происшедшем.
- Кто-нибудь ранен, мистер Киллигру?
- Нет, мэм. Полиция прочесывает лес. Я подумал, что вам будет интересно
об этом узнать.
- Спасибо, мистер Киллигру.
Они продолжали свой путь.
К Юстэйсии приходили полицейские. Из анонимных писем она знала, что ее
подозревают в том, будто она заплатила несколько тысяч долларов спасителям
своего любовника. Незваные гости вначале были почтительны, но постепенно
становились все более грубыми. Она оказалась достойным противником. Эти
посещения очень ее радовали. Они доказывали, что главный герой еще жив.
Будут потом и другие доказательства. Туман, скрывающий истину, рассеется.
Таков закон жизни - рано или поздно все тайное становится явным.
Она ежедневно появлялась на улицах в глубоком трауре, который был ей
очень к лицу. Она ухаживала за могилой мужа, стараясь посещать ее в такое
время, когда на кладбище поменьше любопытных. От Ольги Сергеевны она
узнала о том, что Софи торгует на станции лимонадом, и об открытии
пансиона. Она послала через Порки кое-какие вещи. Каждую минуту она
ожидала встречи с Беатой, пока наконец ее не осенила догадка, что Беата
решила не показываться в городе. Почти ежедневно она встречала Софи и
ласково с нею здоровалась. Как-то она пригласила ее в "Сент-Киттс"
поужинать. Софи поблагодарила, но сказала, что не может надолго уходить из
дому, так как должна помогать матери. Магазин подарков и
библиотеку-читальню Юстэйсия открывать раздумала. Но помещение, где раньше
была скобяная торговля мистера Хикса, она арендовала и, украсив его
вывеской "Ателье дамских мод", передала мисс Дубковой. По ее просьбе мисс
Дубкова пыталась пригласить себе в помощницы Лили Эшли, однако миссис Эшли
ответила, что Лили нужна ей в пансионе.
Через год и восемь месяцев после исчезновения Джорджа - в январе 1904
года - Юстэйсия получила от него открытку из Сан-Франциско, на которой
сделанное из слюды солнце садилось в Тихий океан. "Дорогая мама. Был
болен. Теперь вполне поправился. Скоро напишу письмо. У меня хорошая
работа. Китайская еда очень вкусная и дешевая. С любовью к тебе и к
девочкам Джорди (Леонид). P.S. Все, что ты рассказывала нам об океане, -
правда. Он замечательный. Je t'embrasse mille fois" [целую тебя тысячу раз
(франц.)].
В тот же день в "Сент-Киттс" прибежала мисс Дубкова. Она тоже получила
открытку. Открытка была написана по-русски: "Милостивая государыня, я был
болен. Теперь вполне поправился. Я познакомился здесь с одной русской
семьей, и мы все время говорим на их языке - языке русских рабочих.
Благодарю вас за вашу большую доброту. С глубоким уважением, Леонид".
Обратного адреса не было. На пасху Юстэйсия получила четки, вырезанные из
моржового клыка, а Фелиситэ - яркую разноцветную афишу: "Труппа Флореллы
Томпсон и Кэлодина Барнса исполнит пьесу "Девушка-шериф с Лососевого
Водопада". В роли Джека Беверли - Леонид Телье". Мисс Дубкова и Энн
получили нефритовые пуговицы.
Наконец Юстэйсия дождалась и письма. Он чувствует себя прекрасно. Он
читал стихи по-английски, по-французски и по-русски одному театральному
антрепренеру, и тот немедленно его ангажировал. Пьесы ужасны. Одни
названия чего стоят - "Король опиумной банды", "Мэдж из Клондайка". Он
играет очень хорошо. Он написал пьесу, и антрепренер ее поставил. Она
называется "Юный преступник из Ла-Гюэнь". Пьеса ужасно плохая, хотя ее
лучшие сцены украдены из Les Miserables. Он пришлет свой адрес, когда
окончательно устроится. Пусть она неплотно затворяет окно его комнаты,
потому что в одну прекрасную ночь он может неожиданно вернуться. Его
любовь к ним бесконечна, как Тихий океан. Письмо было подписано "Джорди
(Леонид Телье)". "P.S. Пожалуйста, передайте привет мистеру Эшли и всем
Эшли". Это письмо больше встревожило, чем обрадовало Юстэйсию, но она и
виду не подала. Мы таковы, какими нас создало Провидение.
В конце ноября 1904 года Фелиситэ остановил на улице Джоэл Миллер,
некогда исполнявший при Джордже обязанности помощника вождя благородного
племени "могикан". Говорил он шепотом и с чрезвычайно таинственным видом.
- Филли, у меня есть для тебя письмо. Притворись, будто мы болтаем о
пустяках.
- Какое письмо, Джоэл?
- От Джорджа. Он велел передать его тебе тайком от матери.
- Спасибо, Джоэл. Большое спасибо.
- Не говори _никому_, что это я тебе его передал.
- Я никому не скажу, Джоэл.
Она спрятала письмо в муфту. Несмотря на метель, она ускорила шаг. Она
шла спокойно, но сердце у нее замирало. Она чувствовала, что ей предстоит
тяжелое испытание.
ДЖОРДЖ - Фелиситэ (Сан-Франциско, ноябрь 1904 - февраль 1905):
"Chere Зозо, я буду писать тебе много писем. Я буду посылать их через
Джоэла. Я послал ему денег, чтобы он абонировал ящик на почте. Родителям
он скажет, что это для писем, которые он будет получать от коллекционеров
марок. Не говори maman, что я тебе пишу. Если ты расскажешь ей или мисс
Дубковой или еще кому-нибудь про то, о чем говорится в моих письмах, я
больше никогда не напишу тебе ни слова. Я вычеркну тебя из памяти.
У меня было много неприятностей, но теперь _все_ будет в порядке. Мне
нужно с кем-то говорить, и мне нужно слышать, что кто-то говорит со мной,
и это - ТЫ. Я буду рассказывать тебе _почти_ все - хорошее, плохое и самое
худшее. У maman забот и без того достаточно. Мы-то знаем. Как только
получишь это письмо, сядь и напиши мне обо всем. Как поживает maman? О чем
она думает? Опиши подробно, что вы делаете по вечерам. О смерти отца
можешь мне не писать. Я прочел об этом в газете. Отец вечно толковал о
своей страховке. Быстро ли ее выплатили? Как поживает мистер Эшли? Отвечай
мне сразу, потому что труппа, в которой я играю, может скоро переехать в
Сакраменто или в Портленд, штат Орегон. Je t'embrasse fort [целую крепко
(франц.)]. Леонид Телье, гостиница Гибса, Сан-Франциско.
P.S. Я всем говорю, что мать у меня русская, а отец - француз".
(Позднее):
"Со мной произошло вот что. Я уехал из Коултауна под брюхом товарного
вагона. На сортировочной станции за Сент-Луисом поезд вдруг дернул и
остановился. Я, наверно, дремал, потому что упал и расшиб голову. Меня
арестовали, но, что было дальше, я не помню. Очнулся я в сумасшедшем доме.
Там было вовсе не плохо, было много зелени и цветов. Я не сказал, кто я
такой, потому что я не знал, кто я такой. Однажды пришла женщина петь нам
песни, и она спела ту песню, которую всегда пела Лили, - "Родина, милая
родина". Вдруг я все вспомнил. Нас часто навещал священник. Я попросил его
помочь мне выбраться оттуда. Мне надо было получить мою одежду и деньги,
которые были у меня в кармане. Со мной разговаривали много докторов. Я их
убедил, что я не сумасшедший, а просто немного тупой. Я сказал, что я
русский сирота из Чикаго. Через несколько недель меня выпустили и отдали
мне мои деньги. Это было в сентябре. В Сент-Луисе я ходил во все театры и
познакомился с актерами. Я хотел играть в театре. Мне сказали, что у них
нет ролей, подходящих к моему типу. Чтобы сэкономить деньги, я нанялся
официантом в салун. С трех часов дня до трех часов ночи (без жалованья,
только за чаевые. На чай давали по нескольку центов). Я собираюсь написать
maman, что я не пью, не курю и не сквернословлю. И это правда. На этот
счет ты за меня не беспокойся. Но у меня другая слабость, похуже. Помнишь,
как maman мечтала поехать в Сан-Франциско, чтобы увидеть океан? Мне все
время казалось, что я хочу поехать в Сан-Франциско. К тому же актеры
говорили, что это город прекрасных театров. Так оно и есть. Может быть,
завтра я получу от тебя письмо. Может быть, у меня в жизни не будет ни
одного счастливого дня, но мне все равно. Другие люди будут счастливы".
(На следующей неделе и позже):
"Ты написала такое замечательное письмо, о каком и мечтать трудно...
Меня очень удивило то, что ты пишешь про мистера Эшли. Ничего не понимаю.
Даже младенцу должно быть ясно, что он не мог это сделать. Что думают люди
о том, где он? Возможно, он даже здесь, в Сан-Франциско.
...Я скажу тебе, какая у меня слабость. Я затеваю драки. Я ничего не
могу с собой поделать. Такой уж у меня характер. Если кто заговорит со
мной сверху вниз, словно я ничтожество какое-нибудь, я прихожу в
бешенство. Я его оскорбляю. Я его спрашиваю: "Вы, кажется, сказали, что
ваша мать - свинья (или еще хуже)?" И наступаю ему на ногу. Завязывается
отчаянная драка. Я ничего не могу с собой поделать. Я еще ни разу не
победил в драке, потому что, когда я начинаю драться, у меня делается
головокружение. Меня избивают и выбрасывают на улицу. Три раза меня сажали
в тюрьму. Один раз я очнулся в больнице. Я, наверно, бредил по-русски,
потому что там была одна сестра милосердия, которая немножко понимала
по-русски, и одна русская семья взяла меня к себе домой. Мисс Дубкова
права. Русские - лучший народ в мире.
...Я пишу тебе такие длинные письма, потому что я не могу спать по
ночам. Если я ночью засну, меня мучат кошмары, а днем почти никогда...
Люди в белых масках входят через замочную скважину. Я выскакиваю в окно, и
они гонятся за мной по горам, покрытым снегом. Это Сибирь. Я начертил
мелом кресты на всех стенах и на двери. Но, наверно, мне уже ничто не
поможет. Придется к этому привыкнуть. Были бы только другие люди
счастливы.
Я знаю, что мне на роду было написано стать очень счастливым, но потом
произошли разные вещи. Иногда я так счастлив, что готов задушить в
объятиях всю вселенную. Это ненадолго. Ты, и maman, и Энн - будьте
счастливы за меня. Я не в счет.
Я ненавижу антрепренера нашей труппы Кэлодина Барнса, а он ненавидит
меня. Он старик, но до моего появления он играл всех молодых героев, а
добрую половину играет и сейчас. Он красит волосы и даже на улицу выходит
нарумяненным. Актер он ужасный. Я произношу все слова роли естественно, и
потому, когда он рядом кричит и размахивает руками, он выглядит очень
глупо. Все роли молодых героев, которые я играю, дурацкие, но я разучиваю
их в номере своей гостиницы до тех пор, пока они не начинают звучать
правдиво. Я люблю работать. Флорелла Томпсон - его жена. Она мне очень
нравится. Она плохая актриса, но она очень старается. Некоторые сцены нам
удаются очень хорошо, и публика это понимает. Флорелла тоже любит
работать. Ей никогда не лень прийти днем в театр, и мы работаем. Потом нам
приносят солонину с капустой. Она всегда хочет есть. Я люблю смотреть, как
едят женщины, но не мужчины. Она много рассказывает мне о своей жизни.
Знаешь, актеры, которые живут в соседнем с ними номере, говорят, что он
отвратительно с ней обращается. Я всегда говорил: _существует множество
преступлений, против которых нет законов_...
Я теперь пользуюсь большим успехом, но Барнс платит мне мало, потому
что я иногда не прихожу на спектакль и кто-то должен играть вместо меня.
В прошлую субботу меня выгнали. Ты знаешь почему. Он меня ненавидит. Я
снова устроился в салун официантом. Но он пришел и взял меня обратно. Он
не может без меня обойтись. Я слишком популярен.
Нет, я не собираюсь стать актером. Я просто играю, чтобы зарабатывать
деньги. Играть на сцене - это несерьезно. Может быть, я стану сыщиком, или
бродячим рассказчиком, или разрушителем тюрем. Можешь ты вообразить, что я
умею лечить людей? Когда я сидел в сумасшедшем доме в Сент-Луисе, я лечил
стольких больных, что там были рады от меня избавиться. Я даже одну
девочку вылечил. Сад - или луг - мужского отделения был отделен от
женского высокой проволочной оградой. Каждое утро под деревом у ограды
неподвижно сидела девочка. Служительница сказала, что она всегда молчит,
так как ей кажется, что она - камень. Я стал тихонько с ней разговаривать,
не глядя на нее. Я сказал ей, что она не камень, а дерево. Через три дня
она сказала мне, что она - дерево, и стала шевелить пальцами. Я
притворился, что не слышу. Я сказал ей, что она - прекрасное животное,
может быть олень или лань. Через несколько дней она сказала мне, что она -
олень, и стала ходить по лугу. И в конце концов она стала девочкой.
Мужчины-больные подходили ко мне и спрашивали, когда мы будем петь "Слава,
слава, аллилуйя"? Это такой способ лечить больных - с помощью пения и
танцев. Но я не собираюсь заниматься лечением. У меня от этого страшно
болит голова. Разрушитель тюрем - это профессия, которую я придумал сам.
Это человек, который устраивает в тюрьмах такой переполох, что все
заключенные могут выйти на свободу. Я придумал множество способов, как это
сделать.
На каждого человека, который всегда ест досыта, приходится десять (а
может быть, и сто) таких, которые голодают. На каждую барышню или даму,
что гуляет по улице и выслушивает комплименты от знакомых, приходится
дюжина женщин, которым с малых лет не на что было надеяться. За каждый
час, уютно проведенный кем-то у домашнего очага, расплачивается кто-то
другой. Кто-то, может быть, вовсе не знакомый. Дело не только в том, что
на свете много бедняков. Тут все гораздо серьезнее. Посмотри, сколько
кругом калек, уродов, больных и пропащих. Таким господь бог создал мир.
Теперь уже ничего нельзя прекратить или переделать. Есть люди, которы
...Закладка в соц.сетях
