Жанр: Драма
Повести и рассказы
...л
на дуэли Пушкина.
Нет друзей. В могиле Рылеев, в могиле Грибоедов, в могиле Дельвиг,
Пушкин.
Время, которое радостно шагало по Петровской площади и стояло в
крепости, бежит маленькими шажками.
¶IV§
Вильгельм заметался.
Та самая тоска, которая гнала Грибоедова в Персию, а его кружила по
Европе и Кавказу, завертела теперь его по Сибири.
Он стал просить о переводе в Акшу. Акша — маленькая крепостца на
границе Китая. Живут там китайцы, русские промышленники, живут бедно, в
фанзах, домишках. Климат там суровый, Нерчинский край.
У Вильгельма была уже семья, крикливая, шумная, чужая. Жена ходила в
затрапезе, дети росли.
В Акше недолго прожили.
Раз Дросида Ивановна, смотря со злобой на бледное лицо Вильгельма,
сказала:
— Ни полушки нет. Хоть бы удавиться, господи. С китайцами жить — в
обносках ходить. Проси, чтобы перевели куда. Нет здесь житья.
И Вильгельм запросил перевода в Курган, Тобольской губернии. В самый
Курган его жить не пустили, а разрешили поселиться в Смоленской слободе, за
городом. Проезжая Ялуторовск, заехал он к Пущину. У Jeannot были висячие
усы, мохнатые нависшие брови. При встрече они поплакали и посмеялись, но
через день заметили, что отвыкли друг от друга. Пробыл он у Пущина три дня.
После его отъезда Пущин писал Егору Антоновичу Энгельгардту, дряхлому
старику, переживавшему одного за другим всех своих питомцев:
"21-го марта. Три дня прогостил у меня Вильгельм. Проехал на житье в
Курган со своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком
литературных произведений. Обнял я его с прежним лицейским чувством. Это
свидание напомнило мне живо старину: он тот же оригинал, только с проседью
на голове. Зачитал меня стихами донельзя; по правилу гостеприимства я должен
был слушать и вместо критики молчать, щадя постоянно развивающееся авторское
самолюбие. Не могу сказать вам, чтоб его семейный быт убеждал в приятности
супружества. По-моему, это новая задача провидения — устроить счастье
существ, соединившихся без всяких данных на это земное благо. Признаюсь вам,
я не раз задумывался, глядя на эту картину, слушая стихи, возгласы
мужиковатой Дронюшки, как ее называет муженек, и беспрестанный визг детей.
Выбор супружницы доказывает вкус и ловкость нашего чудака: и в Баргузине
можно было найти что-нибудь хоть для глаз лучшее. Нрав ее необыкновенно
тяжел, и симпатии между ними никакой. Странно то, что он в толстой своей
бабе видит расстроенное здоровье и даже нервические припадки, боится ей
противоречить и беспрестанно просит посредничества; а между тем баба
беснуется на просторе; он же говорит: "Ты видишь, как она раздражительна".
Все это в порядке вещей: жаль, да помочь нечем. Спасибо Вильгельму за
постоянное его чувство, он, точно, привязан ко мне; но из этого ничего не
выходит. Как-то странно смотрит на самые простые вещи, все просит совета и
делает совершенно противное. Если б вам рассказать все проделки Вильгельма в
день происшествия и в день объявления сентенции, то вы просто погибли бы от
смеху, несмотря, что он тогда был на сцепе довольно трагической и довольно
важной. Может быть, некоторые анекдоты до вас дошли стороной. Он хотел к вам
писать с нового места жительства. Прочел я ему несколько ваших листков. Это
его восхитило: он, бедный, не избалован дружбой и вниманием. Тяжелые годы
имел в крепостях и в Сибири. Не знаю, каково будет теперь в Кургане".
¶V§
Годы в Кургане.
Ну что ж? Наступил конец.
Правый глаз его наполовину покрылся бельмом, он видел смутно, издали
различал только цвета, левое веко все тяжелело и опускалось. Вильгельм,
когда хотел пристально всмотреться во что-ннбудь, должен был пальцами
приподымать веко. Из Петербурга никто не писал. Мать умерла. Его забыли.
Дело было ясное — жизнь кончилась. Он уже только для приличия перед
самим собой ходил на огород, который стоил ему столько трудов, — и правда,
ему все труднее стало нагибаться — болела спина, и плечи гнули к земле.
Потом он махнул рукой и на огород. Дросида Ивановна возилась, покрикивала на
ребятишек, судачила с соседками. Он и на это махнул рукой. Все было ясно: ни
к чему была женитьба, ни к чему эта чужая женщина, которая ходит в капотах,
зевает под вечер и крестит рот рукой; ни к чему земля, огород, с которым он
не мог справиться. Оставались его стихи, его драма, которая могла бы честь
составить и европейскому театру, его переводы из Шекспира и Гете, которого
он первым четверть века назад ввел в литературу русскую. Что же — читать их
дьячкову сыну, робкому юноше, который благоговел перед Вильгельмом, но,
кажется, мало понимал? — играть по маленькой с Щепиным-Ростовским, тем
самым, что когда-то вел московцев на Петровскую площадь, а теперь обрюзг,
опустился и попивает?
Нет, довольно.
А однажды Вильгельм, приподнимая левое веко, перечитывал, вернее
вглядывался и наизусть читал рукописи из своего сундука, он сотый раз читал
драму, которая ставила его в ряд с писателями европейскими — Байроном и
Гете. И вдруг что-то новое кольнуло его: драма ему показалась неуклюжей,
стих вялым до крайности, сравнения были натянуты. Он вскочил в ужасе.
Последнее рушилось. Или он впрямь был Тредиаковским нового времени, недаром
смеялись над ним до упаду все литературные наездники?
С этого дня начались настоящие мучения Вильгельма. Крадучись подходил
он с утра к сундуку, рылся, разбирая тетради, листы, и вглядывался, читал.
Кончал он свое чтение, когда перед глазами плыла вместо листов рябь с
крапинками. Потом он сидел подолгу, ни о чем не думая. Дросида Ивановна к
нему приставала:
— Что это ты, батюшка, извести себя захотел?
Она заботилась о нем, но голос у нее был крикливый, и Вильгельм
отмахивался рукой.
— Ты ручкой-то не махай, — тянула Дросида Ивановна, не то обиженно,
не то угрожая.
Тогда Вильгельм молча уходил — к Щепину или, может быть, просто за
околицу.
Дросида Ивановна отступилась.
А потом он как-то сразу бросил свои рукописи. Закрыл сундук и больше не
глядел на него.
Раз Вильгельм засиделся у Щепина. Они вспоминали молодость, Щепин
говорил о Саше, об Александре и Мише Бестужевых, Вильгельм вспоминал
Пушкина. Они говорили долго, бессвязно, пили вино в память товарищей,
обнимались. Когда Вильгельм возвращался домой, его прохватило свежим ветром.
Тотчас он почувствовал, как ноги его заныли, а сердце застучало.
— Дедушко, — окликнул его мальчик, который проезжал мимо на телеге.
Вильгельм посмотрел на него и ничего не ответил.
— Садись, дедушко, — сказал мальчик, — довезу тебя до дому. Я
панфиловский.
Панфилов был крестьянин-сосед. Вильгельм сел. Он закрыл глаза. Его
трясла лихорадка. "Дедушко", — подумал он и улыбнулся. Мальчик подвез его
до дому. И дома Вильгельм почувствовал, что приходит конец. Высокий,
сгорбленный, с острой седой бородой, он шагал по своей комнате, как зверь по
логову. Что-то еще нужно было решить, с чем-то расчесться — может быть,
устроить детей? Он сам хорошенько не знал. Надо было кончить какие-то счеты.
Он соображал и делал жесты руками. Потом он остановился и прислонился к
железной печке. Ноги его не держали. Ах да, письма. Нужно написать письма,
сейчас же. Он сел писать письмо Устиньке; с трудом, припадая головой,
разбрызгивая чернила и скрипя пером, он написал ей, что благословляет ее.
Больше не хотелось. Он подписался. Потом почувствовал, что писем ему писать
вовсе не хочется, и с удивлением отметил, что не к кому.
Назавтра он хотел подняться с постели и не смог. Дросида Ивановна
встревоженно на него посмотрела и побежала к Щепину.
Щепин пришел, красный, обрюзгший, накричал на Вильгельма, что тот не
хлопочет о переводе в Тобольск, сказал, что на днях приедет в Курган
губернатор, и сел писать прошение. Вильгельм равнодушно его подписал.
И правда, дня через два губернатор приехал. Докладную записку о
поселенце Кюхельбекере губернатор представил генерал-губернатору.
Генерал-губернатор написал, что не встречает со своей стороны никаких
препятствий для перевода больного в Тобольск, и представил записку графу
Орлову. Граф Орлов не нашел возможным без предварительного
освидетельствования разрешить поселенцу пребывание в Тобольске, а потому
просил генерал-губернатора, по медицинском освидетельствовании больного,
уведомить его о своем заключении.
Вильгельм относился к ходу прошения довольно раз-подушно. Он лежал в
постели, беседовал с друзьями. Часто он звал к себе детей, разговаривал с
ними, гладил их по головам. Он заметно слабел.
13 марта 1846 года он получил разрешение ехать в Тобольск, а на
следующий день приехал в Курган Пущин. Увидев Вильгельма, он сморщился,
нахмурил брови, быстро моргнул глазом и сурово сказал прыгающими губами:
— Старина, старина, что с тобой, братец? Вильгельм приподнял пальцами
левое веко, вгляделся с минуту, что-то уловил в лице Пущина и улыбнулся:
— Ты постарел, Жанно. Вечером ко мне приходи. Поговорить надо.
Вечером Вильгельм выслал Дросиду Ивановну из комнаты, услал детей и
попросил Пущина запереть дверь. Он продиктовал свое завещание: что печатать,
в каком виде, полностью или в отрывках. Пущин перебрал все его рукописи,
каждую обернул, как в саван, в чистый лист и, на каждой четко написав нумер,
сложил в сундук. Вильгельм диктовал спокойно, ровным голосом. Потом сказал
Пущину:
— Подойди.
Старик наклонился над другим стариком.
— Детей не оставь, — сказал Вильгельм сурово.
— Что ты, брат, — сказал Пущин хмурясь. — В Тобольске живо
вылечишься.
Вильгельм спросил спокойно:
— Поклон передать?
— Кому? — удивился Пущин. Вильгельм не отвечал.
"Ослабел от диктовки, — подумал Пущин, — как в Тобольск его такого
везти?"
Но Вильгельм сказал через две минуты твердо:
— Рылееву, Дельвигу, Саше.
¶VI§
Дорогу Вильгельм перенес бодро. Он как будто даже поздоровел. Когда
встречались нищие, упрямо останавливал повозку, развязывал кисет и, к ужасу
Дросиды Ивановны, давал им несколько медяков. У самого Тобольска попалась им
толпа нищих. Впереди всех кубарем вертелся какой-то пьяный, оборванный
человек. Он выделывал ногами выкрутасы и кричал хриплым голосом:
— Шурьян-комрад, сам прокурат, трах-тарарах-тара-рах!
Завидев повозку, он подбежал, стащил скомканный картуз с головы и
прохрипел:
— Подайте на пропитание мещанину князю Сергею Оболенскому. Пострадал
за истину от холуев и тиранов.
Вильгельм дал ему медяк. Потом, отъехав верст пять, он задумался. Он
вспомнил розовое лицо, гусарские усики и растревожился.
— Поворачивай назад, — сказал он ямщику. Дросида Ивановна с
изумлением на него поглядела.
— Да что ты, батюшка, рехнулся? Поезжай, поезжай, — торопливо
крикнула она ямщику, — чего там.
И в первый раз за время болезни Вильгельм заплакал.
В Тобольске он оправился. Стало легче груди, даже зрение как будто
начало возвращаться. Вскоре он получил от Устиньки радостное письмо:
Устинька хлопотала о разрешении приехать к Вильгельму. Осенью надеялась она
выехать.
Вильгельм не поправился. Летом ему стало хуже.
¶VII§
Раз пошел он пройтись и вернулся домой усталый, неживой. Он лег на
лавку и закрыл глаза. Слабость и тайное довольство охватили его. Делать было
больше нечего, все, по-видимому, уже было сделано. Оставалось лежать. Лежать
было хорошо. Мешало только сердце, которое все куда-то падало вниз. Дросида
Ивановна храпела в соседней боковушке.
Потом ему приснился сон.
Грибоедов сидел в зеленом архалуке, накинутом на тонкое белье, и в
упор, исподлобья смотрел на Вильгельма пронзительным взглядом. Грибоедов
сказал ему что-то такое, кажется, незначащее. Потом слезы брызнули у него
из-под очков, и он, стесняясь, повернув голову вбок, стал снимать очки и
вытирать платком слезы.
"Ну, что ты, брат, — сказал ему покровительственно Вильгельм и
почувствовал радость. — Зачем, Александр, милый?"
Потом ему стало больно, он проснулся, тело было пустое, сердце жала
холодная рука и медленно, палец за пальцем, его высвобождала. Отсюда шла
боль. Он застонал, но как-то неуверенно. Дросида Ивановна спала крепко и не
слыхала его.
...Русый, курчавый извозчик вывалил его у самого моста в снег. Надо
было посмотреть, не набился ли снег в пистолет, но рука почему-то не
двигалась, снег набился в рот и дышать трудно... "Разговаривать вслух
запрещается, — сказал полковник с висячими усами, — и плакать тоже
нельзя". — "Ну? — покорно удивился Вильгельм. — Значит, и плакать нельзя?
Ну что же, и не буду".
И он впал в забытье.
Так он пролежал ночь и утро до полудня. Уже давно хлопотал около него
доктор, за которым помчалась с утра Дросида Ивановна, и давно сидел у
постели, кусая усы, Пущин.
Вильгельм открыл глаза. Он посмотрел плохим взглядом на Пущина, доктора
и спросил:
— Какое сегодня число?
— Одиннадцатое, — быстро сказала Дросида Ивановна. — Полегчало,
батюшка, немного?
Она была заплаканная, в новом платье. Вильгельм пошевелил губами и
снова закрыл глаза. Доктор влил ему в рот камфору, и секунду у Вильгельма
оставалось неприятное чувство во рту, он сразу же опять погрузился в
забытье. Потом он раз проснулся от ощущения холода: положили на лоб холодный
компресс. Наконец он очнулся. Осмотрелся кругом. Окно было медное от заката.
Он посмотрел на свою руку. Над самой ладонью горел тонкий синий огонек. Он
выронил огонек и понял: свечка.
В ногах стояли дети и смотрели на него с любопытством, широко
раскрытыми глазами. Вильгельм их не видел. Дросида Ивановна торопливо
сморкнулась, отерла глаза и наклонилась к нему.
— Дронюшка, — сказал Вильгельм с трудом и понял, что нужно скорее
говорить, не то не успеет, — поезжай в Петербург, — он пошевелил губами,
показал пальцем на угол, где стоял сундук с рукописями, и беззвучно
досказал: — это издадут... там помогут... детей определить надо.
Дросида Ивановна торопливо качала головой. Вильгельм пальцем подозвал
детей и положил громадную руку им на головы. Больше он ничего не говорил.
Он слушал какой-то звук, соловья или, может быть, ручей. Звук тек, как
вода. Он лежал у самого ручья, под веткою. Прямо над ним была курчавая
голова. Она смеялась, скалила зубы и, шутя, щекотала рыжеватыми кудрями его
глаза. Кудри были тонкие, холодные.
— Надо торопиться, — сказал Пушкин быстро.
— Я стараюсь, — отвечал Вильгельм виновато, — видишь. Пора. Я
собираюсь. Все некогда.
Сквозь разговор он услышал как бы женским плач.
— Кто это? Да, — вспомнил он, — Дуня.
Пушкин поцеловал его в губы. Легкий запах камфоры почудился ему.
— Брат, — сказал он Пушкину с радостью, — брат, я стараюсь.
Кругом стояли соседи, Пущин, Дросида Ивановна с детьми.
Вильгельм выпрямился, его лицо безобразно пожелтело, голова откинулась.
Он лежал прямой, со вздернутой седой бородой, острым носом, поднятым
кверху, и закатившимися глазами.
¶
Примечания§
Впервые — отдельное издание, изд-во "Кубуч", Л. 1925, с подзаголовком:
"Повесть о декабристе".
Ю. Н. Тынянов (1894--1943) начал свою литературную деятельность как
ученый-филолог еще в студенческие годы (окончил Петроградский университет в
1918 г.). Тынянова-ученого привлекали к себе разнообразные явления русской
литературы XVIII, XIX и XX вв. Он писал о Ломоносове и Державине, Гоголе и
Достоевском, Хлебникове, Маяковском и Пастернаке. Но главной темой его
творчества — и научного и художественного — были первые три десятилетия
XIX в., общественное и литературное движение пушкинской поры.
В начале двадцатых годов ряд исследований — "Достоевский и Гоголь"
(1921), "Ода как ораторский жанр" (1922) и другие, отличавшиеся глубиной
истолкования фактов и новизной их теоретического осмысления, принесли
Тынянову известность как историку и теоретику литературы. Особенное значение
для нашей науки имели и сохраняют по сей день две его работы 1924 г. --
"Архаисты и Пушкин", "Проблема стихотворного языка".
Тынянов был не только выдающимся знатоком литературной и общественной
жизни первых десятилетий XIX в. Он к тому же обладал незаурядным
художественным даром. Однако он не намеревался обратиться к художественному
творчеству и свой дар проявлял только в общении с друзьями.
Дело решил случай. Выслушав однажды в 1924 г. увлекательный рассказ
Тынянова о Кюхельбекере, К. И. Чуковский самовольно включил в план одного из
издательств маленькую биографическую книжку об этом человеке. Потом
предложил Тынянову эту книжку написать. Как вспоминает К. И. Чуковский,
предложение это Тынянов встретил не очень охотно, так как оно отвлекало его
от научных занятий. Однако, нуждаясь в деньгах, он взялся за работу и уже
через несколько месяцев вручил изумленному Чуковскому весьма увесистую
рукопись, намного превышавшую запланированный объем. Возникшие в связи с
этим трудности были успешно преодолены, и книга увидела свет к столетию
восстания декабристов.
На собирание и изучение рукописей и печатных трудов Кюхельбекера
Тынянов не жалел ни средств, ни сил и занимался этим на протяжении всей
жизни. Еще студентом он написал большую научную работу "Пушкин и
Кюхельбекер", которая, к сожалению, сгорела в 1918 г. Через четырнадцать лет
после выхода "Кюхли", как итог многолетней работы исследователя, явилось
издание: В. К. Кюхельбекер, Сочинения, тт. 1--2, вступительная статья,
редакция и примечания Ю. Тынянова, "Библиотека поэта", Большая серия, Л.
1939. См. также статьи 10. Тынянова "Пушкин и Кюхельбекер" (1934) и
"Французские отношения Кюхельбекера" (1939) в книге: Ю. Н. Тынянов, Пушкин и
его современники, изд-во "Наука", М. 1968.
В 1964 г. на ленинградской студии был поставлен телефильм "Кюхля" с С.
Юрским в главной роли (постановка А. Белинского).
Стр. 23.
Верро — город в б. Лифляндской губернии, ныне г. Выру
Эстонской ССР.
Стр. 24.
Корпус — кадетский корпус в Петербурге.
Стр. 25.
Сарское Село — первоначальное название Царского Села,
построенного на месте Саарской мызы. Ныне — г. Пушкин.
Барклай де Толли Михаил Богданович (1761--1818) — генерал-фельдмаршал,
фактически выполнявший на первом этапе войны 1812 г. обязанности
главнокомандующего.
Стр. 26.
...к министру, графу Алексею Кирилловичу. — Имеется в виду
министр народного просвещения А. К. Разумовский (1748--1822).
Стр. 27.
Карамзин Николай Михайлович (1766--1826) — историк, писатель,
основоположник сентиментализма в русской литературе.
Стр. 29.
Московский университетский пансион. — Здесь и далее речь идет
о пансионах-интернатах — средних учебных заведениях Москвы и Петербурга.
Миша Яковлев — Яковлев Михаил Лукьянович (1798--1868), впоследствии
чиновник; был композитором-дилетантом.
Ваня -- Пущин Иван Иванович (1798--1859), впоследствии офицер, затем --
надворный судья, член тайного общества с 1817 г. Отбывал каторгу. Автор
замечательных "Записок", в которых многие страницы посвящены Лицею и
Пушкину.
Стр. 30.
...щеголь в черном фраке... — Пушкин Василий Львович
(1770--1830), дядя А. С. Пушкина, поэт карамзинской школы.
Комовский Сергей Дмитриевич (1798--1880) — впоследствии помощник
статс-секретаря Государственного совета.
Малиновский Василий Федорович (1765--1814) — первый директор
Царскосельского лицея. Литератор и журналист.
Стр. 32.
Куницын Александр Петрович (1783--1841) — профессор логики и
нравственных наук (права), преподавал в Царскосельском лицее и в
Петербургском университете. В рукописном варианте стихотворения "19 октября"
(1825) Пушкин посвятил ему замечательные строки ("Он создал нас...").
Стр. 35.
Илличевский Алексей Дамианович (1798--1837) — впоследствии
чиновник, незначительный поэт.
Стр. 36.
Клопшток Фридрих-Готлиб (1724--1803) — немецкий поэт, автор
громоздкой поэмы "Мессиада".
Стр. 38.
Данзас Константин Карлович (1800--1870) — впоследствии
офицер. Был секундантом Пушкина на его дуэли с Дантесом.
Стр. 39.
...сыграл... половину Фильдова ноктюрна... — Фильд Джон
(1782--1837) — английский композитор и пианист. Живя в России, обучал М. И.
Глинку.
Есаков Семен Семенович (1798--1831) — впоследствии офицер.
Броглио Сильверий Францевич (1799 — первая половина 1820-х гг.) — по
происхождению итальянец; после окончания Лицея уехал в Италию, где
участвовал в революции 1821 г. В Греции сражался против турецкого
владычества и там погиб.
Будри Давид Иванович (1756--1821) — родной брат вождя якобинцев
Жана-Поля Марата; в Россию переехал в 1784 г. В Лицее преподавал французский
язык и литературу.
Стр. 41.
Ах, тошно мне... — перепев популярного романса Ю. А.
Нелединского-Мелецкого "Ох, тошно мне На чужой стороне..." Начальные сроки
этого романса, написанного на основе народной песни, были использованы А.
Бестужевым и К. Рылеевым в одной из их агитационных песен.
Стр. 42.
Энгельгардт Егор Антонович (1775--1862) — педагог и
литератор. С 1816 по 1823 г. был директором Царскосельского лицея.
Ты же не Бедная Лиза. — Речь идет о героине сентиментальной повести H.
M. Карамзина "Бедная Лиза"; обманутая возлюбленным, она утопилась в пруду.
Стр. 43.
Корф Модест Андреевич (1800--1876) — впоследствии крупный
деятель правительственной бюрократии. Был директором Публичной библиотеки в
Петербурге. Автор "Записки", крайне необъективной, в которой очернил все
лучшее в жизни Лицея.
Карцов Яков Иванович (1784--1836) — профессор физико-математических
наук в Царскосельском лицее.
...рассказывал о братьях Гракхах и о борьбе Фразибула за свободу.--Тиберий и Кай Гракхи (II в. до н. э.) — римские политические деятели,
погибшие в борьбе за осуществление реформ в интересах крестьянских масс.
Фразибул (V в. до н. э.) — один из вождей афинской демократии.
Стр. 44.
...декламировал "Сида"... — "Сид" — трагедия французского
драматурга-классициста Пьера Корнеля (1606--1684).
Стр. 45.
Галич Александр Иванович (1783--1848) — профессор
Петербургского университета; в Лицее преподавал русскую и латинскую
словесность (с 1814 по 1815 г.).
Стр. 47.
...начал отвечать по учебнику Кошанского. — Кошанский Николай
Федорович (1785--1831) преподавал в Лицее русскую и латинскую словесность.
Стр. 48.
Пушкин начал читать. — Пушкин читал свои "Воспоминания в
Царском Селе". Сохранилась заметка Пушкина с подробным описанием этого
лицейского экзамена.
Стр. 50.
После Батюшкова разве трудно писать чисто? — Батюшков
Константин Николаевич (1787--1855) — поэт, его стихи отличались "легким"
языком и гармоничностью.
Аракчеев Алексей Андреевич (1769--1834) — генерал, любимец Александра
I, крайний реакционер; забрав в свои руки все управление страной, он
заслужил своим полицейским деспотизмом всеобщую ненависть.
Стр. 51.
...гадал у Криднерши... — Криднер Варвара-Юлия (1764--1825)
— баронесса, оказывавшая некоторое влияние на Александра I своими
шарлатанскими религиозными проповедями.
Ходили неясные толки о том, кто кого свалит —
Фотий ли министра
Голицына, Голицын ли Фотия, или Аракчеев съест их обоих. -- Голицын
Александр Николаевич (1773--1844) — с 1803 г. обер-прокурор Синода, а с
1817-го — министр духовных дел и народного просвещения. Подавлял всякое
проявление свободомыслия. В борьбе за влияние на Александра I Аракчеев
использовал мракобеса архимандрита Фотия и добился отставки Голицына.
Ермолов Алексей Петрович (1777--1861) — генерал, участник войны с
Наполеоном I, с 1816 г. командир Отдельного Грузинского (позже Кавказского)
корпуса, главноуправляющий Грузии. К аракчеевскому режиму был настроен
оппозиционно и пользовался популярностью в передовых кругах общества.
Великий князь Мишель — Михаил Павлович (1798--1848), брат Александра
I; управлял артиллерийским ведомством. Состоял членом следственной комиссии
по делу декабристов.
Стр. 53.
Горчаков Александр Михайлович (1798--1883) — впоследствии
дипломат, министр иностранных дел и канцлер.
Стр. 54.
Двум Александрам Павловичам. — Эпиграмма была помещена без
подписи в одном из лицейских сборников. Принадлежит, видимо, Пушкину.
Датируется предположительно 1813 г.
Стр. 55.
...к "милой Велъо"... — В шуточном стихотворении Пушкина "И
останешься с вопросом..." говорится о сестрах Вельо. Александр I встречался
с Софьей Осиповной Вельо.
Стр. 57.
Пойдем сегодня к гусарам... — В Царском Селе был
расквартирован лейб-гусарский полк.
Каверин Петр Павлович (1794--1855) — офицер, член Союза благоденствия.
Ноэль. — Ноэлями назывались во Франции сатирические песенки. Ноэль
Пушкина "Сказки" высмеивает дипломатические разъезды Александра I и речь,
произнесенную им в Варшаве при открытии польского сейма, содержавшую
обещание распространить конституцию на всю Россию.
И прусский и австрийский Я
сшил себе мундир. — В 1818 г. Александр I
получил звание фельдмар
...Закладка в соц.сетях
