Жанр: Драма
Студенты
...без достаточных оснований. Я не позволю производить над собой
эксперименты! - Он говорил теперь очень громко и уверенно и размахивал
кулаком, точно нацеливаясь самого себя ударить в подбородок.
- Ты отрицаешь все, что говорил Белов? - спросил Спартак.
- Что? - Палавин молчал секунду, глядя на Спартака пристально, потом
заговорил еще громче: - Отрицаю? Да, я отрицаю этот тон, эту
оскорбительную манеру... эту, понимаете... это высокомерие и ханжество
одновременно! Вы слышали, что считает Белов своей главной виной? Своей
главной виной он считает, видите ли... - Палавин возбужденно рассмеялся, -
то, что он долго мирился с моими недостатками! А, каково? Нет, просто
блеск!..
Вадим заметил, что Спартак чуть заметно усмехнулся и, чтобы скрыть
улыбку, нахмурился и сказал сурово:
- Ты брось к словам придираться! Человек оговорился, слушай...
- Оговорился? Нет, нисколько! Скорее - выговорился, да, да! У самого
Белова, видите ли, недостатков, конечно, быть не может. Что вы?! Откуда?
Это же ходячая добродетель. У него осталась единственная забота -
искоренять недостатки в других. И вот на этом благородном поприще он
что-то недосмотрел, провинился... Ай-яй-яй! - Палавин сцепил руки в
пальцах и горестно покачал головой. - И это, по-вашему, не высокомерие, не
зазнайство? Это ли, черт возьми, не дьявольская, отпетая самовлюбленность?
И вот этот человек, так называемый "друг детства", который всю жизнь,
оказывается, меня обманывал, лицемерил, - я думал, что он относится ко мне
честно, по-дружески, а он, значит, только "мирился с моими недостатками"!
- этот человек смеет обвинять меня в бесчестии, в аморальном поведении! Да
разве он может понять всю сложность, всю глубину моих отношений с Валей?
Разве может понять он, этот добродетельный уникум, этот достойный член
"армии спасения", что разрыв с Валей мне тоже стоил... И мне пришлось
кое-что пережить?.. Хотя, впрочем, говорить об этом я тут не буду. Я дал
себе слово. Короче говоря, я считаю: все выступление Белова - это наивное
ханжество, над которым в другое время я бы весело посмеялся и только. А
сейчас вот приходится с серьезным видом что-то объяснять, доказывать.
Хотя, пожалуй, достаточно.
И Палавин сел на свое место, глубоко и с удовлетворением вздохнул и
принялся набивать трубку. Вадим сразу почувствовал, что речь Палавина
произвела впечатление. Наступила пауза: все как будто немного растерялись,
не знали, о чем говорить дальше. И сам Вадим вдруг растерялся, пораженный
той адвокатской ловкостью, с какой Палавин сумел защитить себя и
одновременно выставить его, Вадима, в смешном свете. Насупившись,
покраснев так, что все лицо его горело, Вадим сидел с угрюмо опущенной
головой и упрямо, отчаянно старался понять: какую ошибку совершил он в
своем выступлении? О чем забыл сказать? Почему эти слова, еще вчера
казавшиеся ему убийственными для Палавина, прозвучали сегодня так бледно,
неубедительно?..
Групорг Пичугина между тем распространялась о том, что "практически
невозможно доказать, что поведение Палавина с этой женщиной аморально. В
интимной жизни каждого из нас существует много сторон, недоступных
постороннему глазу, трудноуловимых оттенков - будто бы незаметных, а на
самом деле очень значительных... Ее ли он обманул? А может быть, он
обманулся сам - любил, идеализировал свой предмет, а затем наступило
жестокое разочарование... Ничего не известно. Можно только гадать".
- Вы, стало быть, придерживаетесь точки зрения агностицизма,
непознаваемости палавинских поступков? - мрачно перебил ее Спартак. - Нет,
товарищ Пичугина. Давайте говорить не о частностях, а по существу. Об
эгоизме Палавина, его верхоглядстве, высокомерии, в чем эти черты
характера выражались.
Вадим видел, что и Спартак, несмотря на его деловой и решительный тон,
несколько растерян и раздражен тем, что обсуждение скатывается на
неправильный путь, в мелководье пустых догадок, никчемного
психологизирования. И сам Палавин уже начал принимать в этом обсуждении
"самокритическое" участие.
- Ну, какие недостатки в моем характере? - говорил он, совершенно
успокоившись. - Я, например... ну, ревнивый к чужой удаче, самолюбивый в
какой-то степени, гордый. Я привык быть первым, считать себя, что ли,
способней других. Конечно, у меня есть недостатки! Было б странно, если б
у меня их не было. Я ведь живой человек, не ангел, не Белов. Но дело в
том, как об этих недостатках говорить, в какой форме. По-товарищески, по
справедливости, или же со злорадством, стремясь оскорбить, унизить...
- Я так говорил, по-твоему? - не сдержавшись, крикнул Вадим.
Глядя мимо него, Палавин кивнул.
- Примерно так. Да, ты добивался одного - облить меня грязью, запятнать
мою репутацию...
- Ты сам себя запятнал! И продолжаешь это делать! - Забыв о порядке,
Вадим заговорил вдруг с неожиданной силой, торопливо и горячо: - Ну да,
ты, конечно, уверен, что мне выгодно опорочить тебя, спихнуть тебя с
дороги и самому пробраться вперед! А ты помнишь, как ты мне сказал
однажды: "Ты не знаешь людей, не умеешь разбираться в людях!" Сам ты,
конечно, убежден, что прекрасно знаешь людей. Но ты их не знаешь. Ты всех
людей меришь на свой аршин, в каждом человеке ты видишь только то, что
есть в тебе самом, - своекорыстие, жадность, стремление всеми путями,
любыми средствами благоустроить свою судьбу. Тебе даже в голову не
приходит, что люди могут действовать из каких-то других побуждений! А если
кто-нибудь так и поступает, честно, открыто, - так ведь это ханжи,
лицемеры или наивные дураки, над которыми стоило весело посмеяться... Нет,
вот ты как раз не знаешь людей!
- Все слова, слова, слова... - пробормотал Палавин.
- Слова? Да, тебя трудно убедить словами, трудно припереть к стене.
Потому что никаких беззаконных, злодейских дел ты не совершил. Ты всегда
умел держаться на грани. Ты был негодяем на четверть и подлецом на две
трети. "Попробуйте доказать! А что худого я сделал Вале?" Да, это очень
трудно сказать коротко, в двух словах. А все-таки, если подумать, - можно.
Можно найти слова и объяснить тебе попросту, какое горе ты причинил этой
девушке. Ты подорвал, разрушил в ней дорогое человеческое чувство - веру в
себя, уважение к себе самой. Что она может подумать о себе, если видит,
как относятся к ней другие? Если видит, что ее можно обманывать, можно
беззастенчиво внушать ей: ты, дескать, мне не пара, будь довольна и тем,
что есть, и, наконец, можно этак небрежно, оскорбительно уходить от нее и
так же небрежно возвращаться когда вздумается... Ты подорвал в ней веру в
себя и веру в людей. Это преступление, Палавин, за которое ты будешь здесь
отвечать. И точно так же, если подумать, можно установить, "что худого ты
сделал" в истории с Козельским, "что худого ты сделал" мне, кому-то
другому, третьему. Но я не собираюсь этим заниматься. Разговор идет
крупнее - об отношении к жизни. Надо ли дорожить настоящей работой,
настоящим трудом, чувствами, дружбой, любовью и бороться за них, драться
за них на каждом шагу, не боясь трудностей, не боясь показаться иной раз
наивным или смешным? Или достаточно - как считаешь ты - только на словах
поддакивать всем этим правильным идеям, а в глубине души посмеиваться над
ними и жить по-своему? Жить легко, благоустроенно, выгодно.
Удовлетворяться во всем эрзацами - потому что с ними меньше хлопот, -
полуискренними чувствами, удобной любовью, маргариновой дружбой. И только
одно любить страстно, об одном заботиться по-настоящему, талантливо,
беззаветно, не жалея ни времени, ни труда, - любить себя, заботиться о
своем собственном будущем. Так ты собираешься жить, Сергей? Так жить мы
тебе не позволим!
Вадим резко умолк и сел на свое место, разгоряченный, взволнованно
покрасневший, но с чувством внезапного облегчения: теперь он сказал то,
что нужно. Он видел, как Палавин слушал его, все больше мрачнея, стараясь
смотреть в сторону, а потом совсем опустил голову и уставился в пол. Зато
остальные оживились, ободряюще и радостно улыбались Вадиму, а Спартак все
время смотрел на Вадима точно с удивлением и кивал головой.
Когда Вадим кончил, Спартак возбужденно повернулся к Палавину:
- Ты будешь еще говорить?
Тот поднял лицо и, глядя куда-то вверх, в потолок, криво усмехнулся:
- Да нет уж, знаете...
И тогда пожелал выступить профессор Крылов. Он встал с дивана и пересел
за стол Спартака.
- Да. Интересно у вас сегодня, - сказал он, помолчав, и внимательно
оглядел сидевших перед ним молодых людей и девушек, взволнованных спором,
притихших. - Вы подняли очень важный вопрос - о нравственности. И многие
из вас говорили правильно и горячо, по-комсомольски. Приятно было слушать.
А некоторые ошибались, нагородили чепухи и других еще запутали. Так вот,
прежде чем сказать свое мнение по существу - о моральном облике Сергея
Палавина, я думаю поговорить немного об общих вещах. Кое-что вам
напомнить...
Крылов положил на стол пачку папирос, вытряхнул одну и помолчал минуту,
разминая папиросу короткими, сильными пальцами. После того шума, который
был на бюро, негромкий голос Крылова звучал удивительно спокойно и
убеждающе.
- Владимир Ильич говорил, что "в основе коммунистической нравственности
лежит борьба за укрепление и завершение коммунизма". Это говорилось в
двадцатом году. Прошло почти три десятка лет, и мы создали новое общество
и новых людей. Но следы старого не исчезли полностью, они еще таятся в
сознании некоторых людей, в их психологии. Да, бродят еще среди нас мелкие
себялюбцы, этакие одинокие бонвиваны, любители хорошо пожить за чужой
счет, карьеристики и пошляки. Так вот, борьба с ними и борьба с чертами
эгоизма, корыстолюбия, зависти, мещанских предрассудков в нас самих - это
и есть борьба за нравственность, за укрепление и завершение коммунизма. И
чем строже вы будете к себе и друг к другу теперь, учась в институте, тем
полнее и прекраснее будет ваша трудовая жизнь в будущем. Надо помнить об
этом. Ну, что ж сказать о Палавине? Человек он способный безусловно,
отличник, стихотворец, активный такой, деятельный... Как будто все хорошо.
А на поверку выясняется, что хорошо-то по краям, а в середке неважно. В
середке, оказывается, прячется другой Палавин - самовлюбленный, морально
нечистоплотный и, правильно указал Белов - меленький такой, невзрачный
эгоист. И поздно мы с вами середку эту разглядели. Общая наша вина. А вот
Белов, кстати... - Крылов повернул к Вадиму строгое, неулыбающееся лицо,
но Вадиму показалось, что светлые глаза профессора, глубоко спрятанные под
скатом выпуклого, тяжелого лба, чуть заметно и ободряюще сощурились, -
Белов интересно сегодня говорил. И я бы сказал, мужественно. Мне
понравилось его выступление, да и все ваше заседание сегодняшнее
понравилось в общем. Случай с Палавиным научит нас больше интересоваться
личной жизнью друг друга, заставит серьезно подумать и над своим
поведением, отношением к жизни. Сегодня мы осудили его антиобщественное
поведение в институте, его поступок с девушкой - очень нечестный, дурной
поступок. А несколько часов назад мне стало известно еще об одном
неблаговидном поступке Палавина. Человек, рассказавший о нем, обещал
прийти на бюро; я его попросил. Александр Денисыч, - обратился Крылов к
Левчуку, - взгляни-ка, не пришел еще Крезберг?
- Федор Андреевич, о ком вы говорите? - спросил Спартак, когда Левчук
вышел из комнаты.
- Это аспирант университета Крезберг. Кстати, мой фронтовой товарищ,
командовал взводом у меня в полку. Сейчас вы все услышите...
Через несколько минут Левчук вернулся, и следом за ним вошел высокий
рыжеволосый мужчина в спортивной куртке с молнией и наставными плечами; в
руках он держал массивный портфель кофейного цвета. Неуверенно всем
поклонившись, Крезберг прошел за Левчуком к дивану, ступая почему-то на
цыпочках.
- Виктор Мартыныч, иди сюда! - предложил свое место Крылов. - Чтоб все
тебя видели.
Крезберг послушно пересел к столу, поставив свой портфель на пол, как
ставят чемоданы. Огляделся, все еще неуверенно и смущенно улыбаясь. Вдруг
он увидел Палавина и, сразу перестав улыбаться, отвел глаза. Вадим
заметил, что и Палавин тоже опустил глаза и почему-то покраснел.
- Товарищ Крезберг рассказал мне сегодня, за полчаса до комсомольского
бюро, о том, как Палавин писал свой реферат, - сказал Крылов, - так
нашумевший в наших "ученых кругах". Для того чтобы выяснить все до конца,
я попросил Крезберга прийти на бюро и повторить свой рассказ. Нет
возражений у членов бюро?
- Нет, нет. Есть предложение заслушать товарища Крезберга! - сказал
Спартак оживленно. - Пожалуйста, товарищ Крезберг.
Аспирант откашлялся и заговорил деликатным, мягко текущим говорком:
- Для меня, товарищи, это несколько неожиданно. Но - сказал "а", говори
"б". Несколько месяцев назад моя сестра познакомила меня с Сергеем и
попросила помочь ему в реферате, который он писал, о тургеневской
драматургии. Сам я кончаю диссертацию на эту тему. Я помог ему в выборе
материала, библиографии, дал несколько советов по композиции, еще что-то.
Мы встречались раза два-три. Я рассказывал ему о своей работе. Сергей
Палавин попросил у меня диссертацию, несколько отпечатанных глав я дал ему
на один вечер. Причем просил настоятельно: не использовать в реферате
таких-то и таких-то положений. Это плод моей двухлетней исследовательской
работы, и я не хотел, чтобы некоторые факты, соображения - ну, в
частности, о трех особенностях тургеневского театра, несколько фактов
биографического характера - стали бы известны до опубликования
диссертации. Я просил вас об этом, Сергей? - неожиданно обратился он к
Палавину.
Палавин, слушавший Крезберга с сумрачным, неподвижным лицом, молча
кивнул.
- Я, собственно, не должен был давать диссертацию, к тому же
незаконченную, постороннему человеку. Это не положено. Но - и Сергей
просил, и Валя, моя сестра, очень просила... Одним словом, вскоре я узнал
от Вали, что реферат Сергея оказался удачным, был зачитан в вашем НСО,
одобрен кафедрой. Я был рад за Сергея. Но с тех пор не виделся с ним ни
разу. И вот вчера мой руководитель, профессор Ключников, принес в
университет ваш сборник студенческих работ. "Вас, говорит, обскакал некий
студент педвуза Палавин. Прочитайте-ка его статью "Тургенев-драматург".
Читаю - а я сначала не сообразил, что это статья Сергея, не знал его
фамилии, - да, действительно какой-то резвый студент упредил меня! Нет,
плагиата здесь не было. Статья написана в другом плане, по-своему, много в
ней оригинальных мыслей. Но, понимаете, я нахожу в ней как раз те
маленькие открытия, которыми я гордился! И как раз те несколько новых
соображений, о которых я просил Сергея не упоминать, - они здесь же, в
общем, чужом тексте... Да... Я, конечно, расстроен, мой профессор тоже.
Хочу найти Сергея, звоню Вале. Она уехала в Харьков. Иду сегодня в ваш
институт и встречаю, совершенно случайно, Федора Андреевича, а мы с ним
фронтовые друзья, еще со Сталинграда. Правда, не виделись два года.
Рассказываю ему всю историю, и он просит меня зайти на бюро. Видите ли, я
не считаю поступок Сергея плагиатом - реферат, в общем, работа
самостоятельная. Но Сергей нарушил свое слово, обманул меня и поставил в
неловкое положение. Поступок неэтичный и, мне кажется, некомсомольский. Я
не предполагал, что дело получит такую огласку, мне придется выступать на
бюро и все прочее... Мне хотелось только увидеть Сергея и сказать ему
несколько слов. Но вот так обернулось, вместо нескольких слов пришлось
говорить довольно долго. Вот, собственно, и все, товарищи.
Крезберг умолк, и Спартак спросил у Палавина, так ли все это было.
Палавин сказал, что все было так.
- Ты использовал в своем реферате чужие материалы. Зачем ты это сделал?
Побледнев, ни на кого не глядя, Палавин пробормотал:
- Я не считаю свой реферат плагиатом.
- А чем же ты считаешь свой реферат? - спросил Спартак. - Вполне
самостоятельной работой?
После долгого молчания Палавин отозвался безразличным, усталым голосом:
- Я хотел скорее закончить...
- Ну да, - сказал Спартак. - Надо было скорее закончить, чтобы попасть
в сборник. Надо было скорее закончить, чтобы получить персональную
стипендию. И надо было к тому же, чтобы реферат "вышел за рамки".
...Комсомольское бюро третьего курса решило: "За нарушение принципов
коммунистической морали объявить Сергею Палавину строгий выговор с
предупреждением".
Общее комсомольское собрание происходит два дня спустя. Вновь выступают
Спартак, Вадим, Марина Гравец, и выступают Лагоденко, Сырых и другие
однокурсники Палавина. Девушки из драмкружка рассказывают о работе с
Палавиным во время подготовки "капустника". Никто не отрицает дарований
Палавина, но работать под его начальством всегда неприятно. Он не терпит
ничьих советов и замечаний, каждое свое решение считает окончательным и
безусловным.
- И всегда почему-то успех нашей коллективной работы приписывался в
общем одному Палавину, - говорит Валюша Мауэр. - Разве это справедливо? В
том же самом новогоднем "капустнике" два эпизода - в библиотеке и насчет
стенгазеты - придуманы второкурсником Платоновым. А знаменитый репортаж о
футбольном матче почти целиком написан Алешей Ремешковым...
Медленными шагами выходит к трибуне Палавин. На этот раз он не
разыгрывает из себя невинно оскорбленного. Он мрачен, с трудом
выговаривает слова. Да, он признает, что характер у него отвратительный,
гнусный, эгоистичный. Все это правда, сущая правда... Но он хочет заверить
"всех сидящих в этом зале", что им недолго осталось страдать от его
отвратительного характера. Скоро они вздохнут свободно. Бессмысленно,
чтобы столько людей страдало от присутствия одного человека. Он освободит
их. Он уйдет...
- Неужели тебе нечего сказать, Сергей, кроме этих придуманных,
фальшивых слов? - спрашивает выступающий затем Левчук.
Палавин сидит в первом ряду, сгорбившись, сжимая ладонями голову. Нет,
он больше не выступает. После собрания, которое большинством голосов
утверждает решение бюро, Вадим слышит, как Лена Медовская кому-то говорит
напряженно высоким, дрожащим голосом:
- Я не понимаю... Разве не может человек полюбить одну женщину, потом
встретить другую... другую, - лепечет она беспомощно, - и разлюбить...
И, вдруг зарыдав, прижимая платок к глазам, она убегает. К Вадиму
подходит маленький, всегда серьезный Ли Бон. Глаза его, необычайно
расширенные, восторженно блестят.
- Спасибо! - он хватает Вадима за руку и трясет ее изо всех сил. -
Это... это так надо! Нельзя обижать женщина, надо любить! Мы - коммунисты,
да? Мы - новый человек, новый, да? А старый... - он гневно взмахивает
темным юношеским кулачком, - старый - вон, вон. Бросать вон! Это... очень
хорошо!
На следующий день Палавин не появляется в институте. А через день он
приносит Мирону Михайловичу заявление с просьбой перевести его на заочное
отделение.
Он решил уехать из Москвы, работать сельским учителем.
¶27§
Кончался март, месяц ветров и оттепелей и первых солнечных, знойких,
весенних дней.
Во дворе у Андрея Сырых еще лежали плоские, твердые, спекшиеся на
солнце сугробы снега; река еще не тронулась, и жители Троицкого
по-прежнему ходили к автобусу по льду. Но с каждым днем снега становилось
все меньше. Как ни коробился, каким черным и невзрачным ни старался он
казаться, прикидываясь то грязью, то камнем, хоронясь под заборами, по
канавам, - солнце находило его везде. И он умирал мокрой смертью,
растекаясь ручьями и уходя, как все умирающее, в землю.
В лесу пахло прелью и талой водой. Обнажалась земля с ветхим
прошлогодним быльем, еще не богатая ничем, кроме буйных, томящих
запахов...
Оля приносила домой первые подснежники и рассказывала о прилете птиц. В
саду, в черных ветвях липы, обживались воротившиеся из-за моря грачи,
тонко посвистывал зяблик. И высоко над полем, между небом и землей, лилась
весенняя ликующая песнь жаворонка...
Москву омывали сырые южные ветры.
Площади города блестели, и последний снег вывозился с улиц на
грузовиках-самосвалах. Серые, липкие ломти снега, собранные горками вдоль
тротуаров, похожи были на огромные кучи халвы. Москва начинала жить
по-весеннему. Людней и шумней становилось на улицах. Кавказские мимозы -
их привозили каждое утро на самолетах - продавались на всех углах. И уже
девочки прыгали через веревку на высушенных солнцем кусочках тротуара, и
самые франтоватые парни ходили по городу без шапок.
Эта весна была необыкновенной. Впрочем, за последние годы каждая весна
казалась необыкновеннее предыдущей.
На Горьковской магистрали и других улицах возобновились прерванные
зимой посадки деревьев. В разных концах города началась закладка высотных
зданий - первых советских небоскребов. И среди них грандиозный подарок
Москве и всей молодежи страны - новое здание университета на Ленинских
горах.
А на семинарах текущей политики студенты обсуждали громовые известия из
Китая, где войска генерала Чжу Дэ сокрушительно наступали на юг и запад.
Жизнь Вадима неслась по-весеннему бурно, не умещаясь в отведенных ей
берегах - семнадцати часах в сутки. Он заканчивал реферат. Его назначили
редактором курсовой газеты вместо Мака Вилькина, который вошел в
редколлегию факультетской. Вадим продолжал вести литературный кружок на
заводе. Почти весь март Вадим вместе со всем курсом был занят
педагогической практикой в школе.
Палавина он не видел ни разу после собрания. Стало известно, что Сизов
долгое время отказывался перевести Палавина на заочное отделение, но тот
все же настоял и оформил перевод. Однако он еще никуда не уехал - его
встречали в городе.
Лена Медовская упорно не разговаривала с Вадимом. Она очень изменилась,
стала молчаливой, замкнутой и была как будто целиком поглощена занятиями.
Однажды она принесла Вадиму книгу, аккуратно завернутую в газету, и
сказала:
- Это твой Бальзак. Сергей возвращает.
- А ты давно была у него? - спросил Вадим.
- Мы видимся часто.
- Что он сейчас делает?
- Работает, - ответила она с вызовом и повернулась, чтобы уйти.
Вадим удержал ее за локоть.
- Подожди-ка... Он что, злится на меня здорово?
- Не знаю. Мы вовсе не говорим о тебе, - и Лена подняла локоть,
освобождаясь от руки Вадима.
Вскоре затем собралась редколлегия, в которой Лена по-прежнему
заведовала сектором культуры и искусства. Она попросила освободить ее от
работы. Вадим не протестовал: от Лены никогда, в сущности, не было
большого проку в газете. Но Спартак возмутился:
- Ты что же, хочешь вовсе от общественной работы отделаться? Ты пока
что комсомолка и изволь принимать участие.
- Я буду работать в клубе, - сказала Лена. - Или в подшефной школе. Мне
хочется в школе, дайте мне поручение.
Спартак предложил ей связаться с Валюшей Мауэр, которая возглавляла
теперь шефскую работу в школе. "Просто ей не хочется работать со мной, под
моим начальством", - решил Вадим.
В первый день апреля из Москвы уезжала студенческая делегация в
Ленинград. Вадим приехал на вокзал провожать Андрея.
Был свежий, очень ясный вечер. Дома утопали в густой сумеречной синеве,
и небо над ними, чистое и промытое почти до цвета зелени, уходило ввысь
ровно темнеющим пологом. В глубине его уже мерцали ранние звезды, обещая
на завтра теплый день.
По дороге на вокзал Вадим, волнуясь, думал о встрече с Олей. Но ее не
было на перроне. Андрей стоял в группе незнакомых студентов, тоже
делегатов; он был в кожаном коротковатом - верно, в отцовском - пальто и в
сапогах.
- Отчего так поздно, Вадим? Эх ты! - Он обнял Вадима и расстроенно
покачал головой. - Все пиво без тебя выпили. Тут Петр был, Рая, Максим,
Нина - только ушли... Через десять минут отправление.
Андрей вздохнул и неожиданно сказал, понизив голос:
- Ты знаешь - что-то я волнуюсь...
- С чего вдруг?
- Вот, страшновато стало... Понимаешь, хочется отличиться. И не только
перед ленинградцами, но и перед москвичами из других вузов. А я вдруг
уверенность потерял. Так ли все у меня хорошо, все ли правильно?.. Три
ночи подряд Самгина перечитывал.
- Все будет в порядке, Андрюша, - сказал Вадим, улыбнувшись. - Да ты и
сам знаешь, что все будет в порядке.
- Не знаю... - Андрей вздохнул, поднял очки на лоб и потер пальцами
глаза. - Там и обсуждения будут. Диспуты. А разговаривать, сам знаешь,
какой я мастер. Обязательно собьюсь, напутаю... Слушай, а как ты думаешь:
почему Горький избрал героем своей эпопеи именно образ такого человека,
как Клим Самгин?
Вадим ответил что-то, и начался спор. Они отошли от группы делегатов и
двинулись по перрону к голове поезда. Неожиданно и без всякой связи Вадим
спросил:
- А почему Оля не пришла на вокзал?
- Оля? - переспросил Андрей рассеянно. - Она здесь. Побежала в киоск
мыло покупать; я так собирался, что мыло забыл взять. Что-то долго ее
нет... - Андрей взглянул на часы и продолжал: - А по-твоему, случайно
Горький избрал форму бессюжетного романа? И даже н
...Поділитися у соцмережах
