Жанр: Драма
Номер 10.
...ый ящик куда-то
исчез. Он удивился, как же мать получает весь этот рекламный хлам, который так любит. В
прошлом она частенько звонила ему сообщить, что, по утверждению мистера Тома
Шампанского из "Ридерс дайджест", она выиграла сотни тысяч фунтов.
Изнутри донесся крик Джеймса, решившего, что в дом ломятся сотрудники отдела по
борьбе с наркотиками. Премьер-министр испуганно оглянулся. Он не ожидал, что мать Джека
живет в таком жутком районе. На улице было пусто, а большинство домов казались нежилыми.
Уже смеркалось, и премьер пожалел, что не попросил Али подождать. За всю поездку, за все
эти семь дней он им разу не испугался. Рядом с ним был Джек, твердый как колонна, хотя и из
холодного мрамора. Временами премьер-министру хотелось, чтобы Джек был не такой
подкованный по части политики, по ему и в голову не пришло усомниться в способности Джека
справиться с любой ситуацией. Однако сейчас он видел, что Джек сам напуган, и ему не
понравилась дрожь к голосе спутника, когда тот прокричал: "Мама, мама, открой".
Норма сидела за закрытой кухонной дверью. За всей этой громкой музыкой Джеймса она
едва слышала свои мысли и все же разобрала, как снаружи кричит Джек. Норма хотела
кинуться к двери и впустить его, но Джеймс перекрыл ей дорогу и заговорил с ней тоном,
которого она уже научилась бояться. Он попыхивал своей особой самокруткой - не с травкой,
а из тех, других, которые, как он уверял, когда-нибудь угробят его и от которых он начисто
забывал о манерах и жутко матерился, а потом скулил, рыдал и беспрерывно бегал в уборную.
Джек велел премьер-министру:
- Ждите здесь, - и перелез через боковую калитку.
Премьер-министру хотелось убежать, но два шпингалета, привалившиеся к "мерседесу"
за забором, проигнорировали его робкий дружеский полувзмах.
Джек тихо прокрался вдоль дома и оказался в огороде. Занавески в кухне были задернуты,
а задняя дверь тоже укреплена. Он прижал ухо к оконному стеклу и услышал, как мать
перекрикивает музыку:
- Ну пожалуйста, я должна впустить Джека!
Внутри дома Джеймс втянул полные легкие дыма, и тысячи крошечных капилляров
быстро всосали химикат в кровеносную систему. Вещество достигло участка мозга, который
отвечает за чувство удовольствия, и разом уничтожило миллион клеток. Способность Джеймса
наслаждаться музыкой, едой, сексом и природой ослабла - раз и навсегда.
Джеймс быстро просчитал варианты, которые оставила ему паранойя, вызванная крэком.
У него имелся пистолет, купленный с рук за сорок фунтов, он хранил его в жестяной банке
из-под сливочного печенья в кухонном буфете. Джеймс ни разу из него не стрелял, по думал,
что, когда будет надо, мигом разберется. Можно застрелить Джека и смотаться на машине;
можно взять Норму в заложницы; можно впустить Джека и объяснить ему, что его мать
открыла наркопритон в муниципальном доме, а это стопроцентное выселение.
Джеймс решил впустить Джека и двинулся к входной двери. Сделав последнюю затяжку,
он принялся отпирать замки и засовы. Музыка колотила все его тело, зубы во рту стучали. Он
открыл дверь, но Джека за нею не нашел - вместо него он увидел на пороге блондинку с
серьгами-кольцами, которая при ближайшем рассмотрении оказалась переодетым мужиком.
Джеймс чуть не расхохотался: эти копы из наркоотдела вообще мышей не ловят.
- Где Джек? - спросил он, втащил мужика в дом и заорал премьер-министру в лицо: -
Где Джек?!
Премьер-министр часто задумывался, как бы он выдержал допросы или пытки. Но тут со
стороны кухни появились Норма с Джеком.
- Я здесь, - сказал Джек, и премьер-министру так и не довелось узнать ответ на
интересующий вопрос.
- Не выпить ли нам чайку? - невпопад предложила Норма.
Глава двадцать первая
Александр Макферсон спустился в пресс-службу и созвал свою команду. Сотрудники у
него были в основном молодые, некоторые даже умные, но не все - одного выбрали как раз за
очевидную глупость. Это был приятный парень двадцати четырех лет, по имени Бен Фоссет,
которому после тщательной проверки поручили изображать доверчивого и респектабельного
британского налогоплательщика.
Однажды, выступая делегатом на конференции Лейбористской партии, он заявил, что
профессиональные политики могут продвигаться по партийной иерархической лестнице,
только если они предельно честны на словах и в делах. Невинное заявление идеалиста Фоссета
бесконечно цитировали на сборищах новых лейбористов, и каждый раз звучал беспомощный
смех. Беи Фоссет сам больше всех удивился, когда его вызвали в пресс-службу дома Номер
Десять и назначили особым советником. За всю свою правительственную карьеру цинизма он
так и не набрался.
Макферсон облокотился о высокую офисную тумбу и изрек:
- Ладно, вот вам фаты. Первое. Адель Флорэ-Клэр пережила психоз, иными словами, у
нее поехала крыша, ей выписали лекарства, и теперь она в частной клинике. Второе. Нога
Барри. Выпущена директива: ничего не публиковать насчет Ноги Барри, так что эта история
закрыта. Мне нужно заявление по Адель, к шестичасовым "Новостям". У вас двадцать минут,
значит, заводить ваши сраные ноутбуки некогда.
Фоссет сел за стол и принялся жевать копчик карандаша. Поразмыслив минугку, он
написал:
"Дорогие мистер или миссис редактор,
Наша мама приболела от нервов, ей нужны покой и тишина, поэтому,
пожалуйста, не пишите ничего в газетах и не говорите о ней ничего плохого по радио
или по телевидению.Папы рядом нет, помочь нам он не может, потому что он уехал,
чтобы сделать этот мир безопаснее ради всех детей на всей утонете.
С любовью, дети Клэр".
Когда настала очередь Фоссета зачитать вслух свои предложения, он предварил их
заиканием:
- Я... э-э... в общем... решил представить, что у меня ум ребенка... э-э...
- Это несложно, - буркнул Макферсон.
- Если сумеете организовать подписи деток... э-э... А может, и фотографию найдете...
Кстати, ошибка в слове "планета" сделана намеренно...
Макферсон вырвал листок из потных ладоней Фоссета, быстро пробежал его глазами и
велел секретарю срочно переписать детским почерком на официальном бланке дома Номер
Десять, да не забыть сохранить ошибку в слове "планета". Когда все было готово, он рванул
наверх, в квартиру Клэров. где застал Моргана и Эстель, которые препирались из-за
телевизионного пульта.
Он велел им прочесть и подписать письмо. Морган отказался и заявил, что письмо -
полный вздор и что он в своем возрасте ни за что не допустит ошибку в слове "планета".
Эстель, однако, недавно упражнялась с подписью и потому охотно поставила чудный росчерк.
Макферсон взял письмо, подписался за Поппи и обратился к Моргану:
- Мне известно все о твоих планах участвовать в протестах антиглобалистов в
следующем месяце. Морган. Поосторожнее с мобильным телефоном!
- Разве мы живем не в свободной стране, сэр? - осведомился Морган.
Макферсон не ответил. Эстель и Поппи будут мило смотреться на обложке "Сан". Морган
своей несчастной веснушчатой физиономией только все испортил бы.
Агент Палмер присутствовал на совещании, где обсуждали план ликвидации Саддама
Хусейна, призванный ускорить падение режима. Представитель министерства иностранных дел
только что заявил:
- Никому, кроме премьер-министра и его христианско-социалистических дружков, не
горит нападать на Ирак. Это и слишком дорого, и небезопасно, с учетом ситуации на Ближнем
Востоке, а кроме того, породит утомительный поток бумаг, поскольку ни один компьютер
министерства обороны не рассчитан на работу в военных условиях.
Все засмеялись и решили изучить другие варианты.
Палмер, большой любитель сладостей, как-то прочел в "Спектейторе", что у Саддама
Хусейна слабость к конфетам фирмы "Куолити Стрит", и предположил:
- Наверняка он особенно жалует их помадки "Кантри".
Молодая чернокожая женщина из ЦРУ сообщила:
- Сэр, по последним данным разведки, у него теперь новая страсть - "Хрустящий
апельсин в шоколаде".
- Вот вам типичный пример его оппортунизма, - буркнул представитель министерства
иностранных дел.
Совещание на короткое время погрузилось в разброд и шатания, участники принялись
обсуждать и сравнивать достоинства сливочного шоколада с апельсиновым наполнителем, с
фундуком и с карамелью и эклеров с кокосом. Эксперт по Ираку отстаивал ириски-подушечки,
пока совещание не призвали к порядку.
Палмер предложил:
- Почему бы не обратиться к биологам, пускай они добавят в "Хрустящий апельсин в
шоколаде" какую-нибудь смертоносную бактерию и пошлют Саддаму баночку радости на
Рождество?
Со всех сторон посыпались возражения. Кто-то сказал, что люди в "Куолити Стрит" вряд
ли захотят сотрудничать, да еще наверняка затеют тяжбу с правительством. Еще кто-то
вспомнил, что в Ираке Рождество не празднуют. А кто-то и вовсе предположил, что Саддам
может передарить баночку одному из внучат, и нельзя быть пособниками в убийстве невинных
детей.
Поскольку никто на совещании не хотел стать пособником в случайном отравлении
ребенка конфетами, все единогласно решили, что внезапный ракетный удар по районам
массового проживания неизбежен - разве что премьер-министр изменит решение за время
своего недельного отсутствия.
В кухне раздавался только скрежет молний и металлических пуговиц, которые вращались
за стеклом стиральной машины. Все четверо смотрели на чайник и ждали, пока он закипит. Их
угнетала музыка, рвущаяся из соседней комнаты; премьер-министру хотелось, чтобы
кто-нибудь ее выключил.
В воздухе висела вонь марихуаны и крэка. Питер стоял на полу в углу клетки и
безостановочно и монотонно попискивал.
Джек сказал:
- У бедняги крыша совсем съехала.
Джеймс загородил спиной кухонную дверь, и у Джека было неуютное чувство, что если
его попросить отодвинуться, атмосфера насилия еще больше накалится, хотя в кухне все и так
были напряжены до предела.
Премьер-министр с интересом озирался по сторонам. Он решил, что находится в
типичной кухне рабочего класса. На сушилке для посуды рядом с коробками полуфабрикатов
громоздились банки из-под пива. В качестве домашнего любимца имелся довольно плюгавый
попугайчик, клетка которого была выстлана страницей из таблоида "Сан", с заголовком:
"Саддаму нравятся ириски "Куолити"". В пепельнице на кухонном столе возвышалась горка
окурков, а рядом стоял трогательный ослик, впряженный в тележку с перечницей и солонкой. В
кухне не было ни одной вещи со вкусом - Адель сочла бы все это забавным кичем.
Мать Джека, старая перештукатуренная неряха, похоже, не особо обрадовалась
появлению сына. Она пыталась перекричать музыку:
- А я не понимаю, какого хрена ты возникаешь, Джек. Я же тебе велела не приезжать,
сказала, что занята.
Премьер-министр заметил, что тут Норма оглянулась на Джеймса, словно старалась снять
с себя вину.
Пока мать наливала кружкой кипяток в металлический заварной чайник, Джек
непринужденно рассуждал о погоде, пытаясь разрядить обстановку.
Премьер-министр сморщил нос. Он узнал едкий запах: некоторые из самых беспутных
студентов в Кембридже покуривали травку. Сам он марихуану никогда не курил, инстинктивно
догадываясь, что ему не понравится. Теперь он подумал, не баловались ли его мать и
настоящий отец тем, что тогда, кажется, называли "джазовой скруткой".
Норма сказала:
- Значит, попьешь чаю, а потом уедешь, да? - Это был скорее приказ, чем вопрос.
Джек посмотрел на Джеймса:
- Ну, как колледж? Джеймс с презрением сказал:
- Колледж для пигмеев. В колледж ходят только слабаки. Я исхожу из принципа
необходимости знаний. Чего это ради забивать голову фактами, которые мне не пригодятся?
Премьер-министр однажды слышал почти такое же высказывание из уст Майкла
Хезелтайна .
Норма сказала:
- Джеймс и без образования обойдется. Умнее его я никого не знаю. Ему всего
девятнадцать, а у него уже "мерседес" есть.
Премьер-министр несмело пояснил:
- Ну, миссис Шпрот, я вот как бы думаю, что образование, так сказать, не просто должно
давать нам навыки для достижения материального благополучия. Хорошее образование также
повышает качество жизни и помогает нам делать свой вклад в развитие общества.
- А вы-то где учились? - спросил Джеймс.
- В Кембридже, - ответил премьер-министр, скромно потупившись.
- Ну и не больно-то вам на пользу пошло, верно? Да вы хоть на себя взгляните. Не то
мужик, не то баба, причем непонятно, из какого слоя, что, не так?
Премьер-министр поправил парик и провел рукой по щетинистому подбородку. Прежде
чем войти в дом, он собирался побриться, но подходящей возможности не представилось.
- Где-то я вас видел, - продолжал Джеймс. - Вы, случаем, не гардеробщик в клубе
гомиков "Пудра"?
В кухонную дверь яростно забарабанили с другой стороны. Джеймс заорал, точно на
собаку:
- Вернись в комнату и не вылазь!
- Кто это? - спросил Джек.
- Один из наших гостей, - ответила Норма, гремя чашками и чайными ложками на
блюдцах. Потом посмотрела на Джеймса: - Может, я отнесу чаю гостям?
Джеймс завопил еще громче:
- Нет! Не ходи!
Джек увидел испуганное лицо матери, встал и сказал:
- А я пойду! Я должен выключить музыку.
Он вежливо попросил Джеймса отодвинуться от двери, а когда Джеймс отказался и
обозвал его фашистом, Джек поступил именно как фашист: схватил правую руку Джеймса и так
свирепо вывернул ее за спину, что она чуть не сломалась. Джеймс завизжал от боли и осел на
колени.
- Не обижай его, Джек! - заголосила Норма. Джек поднял Джеймса на ноги и вытолкал
через коридор в гостиную. Там было совершенно темно, но он учуял запах людей. Музыка, как
живое существо, хлестала Джека по телу. Его рука потянулась к выключателю на стене у двери,
но кто-то залепил его клейкой лентой.
Джек сорвал ленту, щелкнул выключателем, люстра в центре потолка вспыхнула и
высветила четырех мужчин и двух женщин, которые от внезапной вспышки закрыли лица
руками. Это были: бывший заведующий магазином ковров, бывшая санитарка в больнице,
бывший автомеханик по шинам, агент по продаже автомобилей, портье и девушка,
проживающая в общежитии для условно осужденных. Они вымолили у кого-то денег, или
украли их, или взяли банковские кредиты, которые никогда не вернут, чтобы заплатить
Джеймсу по пятьсот фунтов за уик-энд в его доме на всем готовеньком. В нишах по обе
стороны камина стояли колоссальные аудиоколонки. Когда Джек брал уроки бальных танцев в
"Palais de Danse" , там включали колонки поменьше этих. Единственное, о чем он мог
думать, - прекратить этот жуткий грохот. Он поискал глазами его источник и увидел, что
колонки подсоединены через усилитель к CD-проигрывателю, стоящему на его стареньком
письменном столе, рядом с его справочниками и вазой-осликом, из которой торчал букетик
увядших нарциссов. Он покрутил ручки. Наконец наступила тишина, и гости Нормы
воззрились на пришельца, который вторгся в их сны.
Джеймс стоял в центре комнаты и с презрением смотрел на Джека. Он жалел слабаков,
которые боятся принимать крэк, - это пигмеи. Им никогда не узнать экстаза, который пережил
он в первый прием. Джеймс принял позу мирового деятеля, величественную и
снисходительную одновременно, и начал проповедовать:
- Цель жизни - крэк! Вот для чего мы родились, вот для чего существуем. Только
избранным дано познать чудо крэка, только мы - подлинная элита. Эти избранные, - здесь он
простер руку в сторону автомеханика, - святые, и они должны иметь право собираться и
поклоняться крэку. Во имя крэка разрешено все. А те, кто попытается помешать культу крэка,
пусть боятся насилия, пыток и смерти. Если у любителя крэка нет денег, он должен иметь право
украсть у таких пигмеев, как ты и твоя мать, Джек. Убить пигмея - не грех, изнасиловать
пигмея - не грех, трахнуть пигмея - не грех, похитить и пытать пигмея - не грех. Любитель
крэка познал истину, а истина столь прекрасна, что нужен новый язык, дабы выразить хотя бы
малую долю радости, которую она несет. Вообрази бесконечность, неизмеримые пространства,
уходящие в вечную нирвану, а потом предстань такую же громадную радость. Кто не захочет
ощутить это чууууудо, этот кааааааайф, эту скаааааааазку...
Бог - это крэк.
Иисус - крэк.
Аллах - крэк.
Будда - крэк.
Кришна - крэк.
Авраам - крэк.
Моисей - крэк.
Мартин Лютер - крэк.
Мапдела - крэк.
Бэкхем - крэк.
Пафф Дэдди - крэк.
Крэк - это крэк.
Тут Джеймс чуть запнулся, по тут же продолжил:
- Вот что обещает крэк. И потому мы принимаем его снова и снова и снова и снова и
снова и снова.
Бывшая санитарка прохныкала:
- Но это обещание невыполнимо, и мы не можем никогда никогда никогда никогда снова
испытать ту же радость, неважно, сколько принимаешь и сколько тратишь.
- Но мы должны пытаться снова и снова, - возразил Джеймс. - Надежда есть всегда,
мы должны верить.
Агент по продаже автомобилей сказал:
- И мы должны быть готовы отбросить семью, жен, мужей и детей, работу, друзей,
деньги, собственность, жилье, уважение к себе, гордость, себя самих.
- О да! - вскричал Джеймс. - И пребудем мы в темном мире, где все нам враги, где
тени желают нам смерти, где каждый звук угрожает нашей жизни, а солнце только напоминает
нам, что скоро мы возжаждем, и все же нам нечего пить, и никто не оросит губ наших.
Джеймс почувствовал, как энергия оставляет его тело, лег на коврик-полумесяц перед
камином и мгновенно заснул.
Джек выключил свет и тихо притворил за собой дверь, словно оставлял спящих детей. Он
поднялся в спальню Нормы и снял со шкафа самый большой чемодан.
Норма тем временем рассказывала премьер-министру, как сильно он похож на
премьер-министра.
- Вы же вылитый Эдвард Клэр, - говорила она. - И голос, и моргаете, и улыбка, даже
зубы такие же кривые, ну все!
Премьер-министр, слегка взвинченный тирадой Джеймса, донесшейся из гостиной,
мучительно пытался припомнить, как надо беседовать с людьми из рабочего сословия. Что их
волнует? Морские свинки? Бинго?
Норма сообщила премьер-министру, что из него вышел бы премьер-министр в миллион
раз лучше, чем из Рори Бремнера . Потом она сменила тему:
- Я рада, что наш Джек приехал, он все уладит. Премьер-министр автоматически
среагировал:
- Наша полиция замечательно справляется.
Он спросил Норму, как, на ее взгляд, работает правительство. Та, похоже, не поняла
вопроса.
- Не знаю, - ответила она. - Я политикой не интересуюсь, разве вот Рон Филлпот -
он мне понравился, когда задал взбучку тому дуралею.
Безразличие Нормы странным образом успокоило премьер-министра. Какой смысл не
спать ночей из-за Киотского соглашения , когда подавляющее большинство людей спят по
восемь часов в сутки, в счастливом неведении, не подозревая об опасностях атомной
энергетики?
Зазвонил телефон на стене. Норма с испугом уставилась на него - Джеймс отучил ее
отвечать на звонки или звонить самой.
Джек сверху услышал звонки и примчался на кухню. Звонила его сестра, Ивонна.
- Ты где? - спросил Джек с искренним интересом - в конце концов, она могла быть в
любом месте мира.
- Мы только что приземлились в Лутонском аэропорту, я на шоссе, - кричала
Ивонна. - Почему мама не берет трубку? Случилось что-то?
- Вот она тут на кухне, травку курит, - ответил Джек.
Ивонна завопила еще громче:
- Скажи ей, я ей бабки везу. Джек спросил:
- А Дерек с тобой?
- Кто? - Ивонна, похоже, забыла, что двадцать шесть лет пробыла замужем за неким
Дереком. - Не-а, я одна, - сказала она после паузы. - На своей машине.
Джек не мог представить сестру за рулем, да еще собственной машины, да еще мчащейся
из аэропорта Лутон. Когда он видел Ивонну в последний раз, она мыла окна в своем домике на
двух хозяев, в переднике и пушистых шлепанцах, а Дерек держал стул, на котором она стояла.
Норма чуть запаниковала, когда Джек ей сообщил, что примерно через час здесь будет
Ивонна.
- Вонни не понравятся мои посетители, Джек.
Джека поразила способность матери к самообману. Назвать людей в гостиной
"посетителями" - это как муравьев, забравшихся в варенье, поименовать "зваными гостями".
- Где он хранит свою дрянь, мама? - спросил Джек.
- Я не могу тебе сказать, - прошептала Норма. - Я пообещала не говорить. Он
заставил меня поклясться жизнью Питера, сказал, что посадит его в микроволновку и съест с
яичницей. Сказал, что украсит свои волосы перышками Питера. Я рада, что ты приехал, Джек.
Джек шепнул:
- А ты не говори, мама, просто покажи.
Норма вытащила из стола ящик с ножами и вилками, вынула из дальнего конца банку
из-под табака "Олд Холборн". Внутри, завернутые в кусок темно-синего бархата, лежали
мелкие блестящие камушки.
- Хрусталь? - удивился премьер-министр.
- Крэк! - ответил Джек. Премьер-министр отпрянул, словно испугался,
что один из крошечных камушков вопьется в его тело, сведет его с ума и выгонит на
улицу бредить, корчить рожи и совершать немыслимые деяния против собратьев своих. У пего
отлегло от сердца, когда Джек прикрыл камушки бархатом, закрыл крышку и сунул баночку во
внутренний карман пиджака. Норма сказала:
- Джек, нельзя это забирать, ведь посетители вперед заплатили.
Джек посмотрел на мать.
- Я достал твой чемодан со шкафа и положил на кровать. Ступай наверх и собери его,
сегодня ты уезжаешь.
- Куда ты меня везешь? - испугалась Норма.
- Не знаю.
- Я не брошу Пита, - сказала она.
- Мы возьмем его с собой, - ответил Джек, хотя, по его мнению, Пит вряд ли мог
пережить долгое путешествие.
Джек остался караулить в коридоре, а Норма отправилась наверх собираться.
- Джек, - заговорил премьер-министр, - я человек, в принципе, терпимый, но крэк для
меня - это своего рода рубеж, и я себя чувствую прямо-таки неприятно. Я понимаю, что для
вас тут нет ничего особенного, Джек, но должен признать, что я вроде как шокирован, так
сказать. Джек, ваша обязанность немедленно увезти меня отсюда. Звоните Али, пускай сейчас
же приедет. Джек злобно сказал:
- В случившемся я обвиняю вас. Вы знаете о крэке уже десять лет, и вы на него хрен
положили. Убежали и сунули свою умеренную башку под одеяло, притворились, что крэк -
просто такая гадость, которая сама собой пройдет, если не дергаться и делать вид, что его нет.
А он вот! - заорал Джек. - В доме моей матери!
Из премьер-министра хлынула статистика. Он сослался на миллионы, потраченные на
профилактику наркомании, сказал, что X процентов чего-то там потрачено на одно, и Y
процентов чего-то еще выделено на другое, а в течение очередного финансового цикла
планируется потратить Z процентов от X процентов.
Джек заорал:
- Ну да, а Иисуса предали восемь с половиной процентов его учеников! Проценты
ничего не значат, статистика - просто херня!
Премьер-министр сообщил:
- Правительство потратило четыре с половиной миллиона фунтов на исследования.
А Джек зарычал:
- Связанная с крэком преступность обходится нашей стране в миллиарды. Вот что я вам
скажу, Эд, у моей матери в гостиной сейчас целая орава экспертов по наркомании - почему бы
нам не пойти туда и не поучиться у них? Вашему правительству это не будет стоить ни шиша.
Ивонна уже вполне освоилась с управлением БМВ, она смело перестроилась на
скоростную полосу и давила на педаль газа, пока не разогналась до девяноста миль в час.
Погода была дрянь, и Ивонна жалела, что не надела желтый кашемировый кардиган, который
купила в Марбелье. Она включила печку и покрутила ручку настройки магнитолы, ища музыку
поприличнее: Фрэнк Сипатра, Нил Даймонд, "Куин" - что-нибудь мелодичное, чтобы можно
было подпевать. Но нашла только удручающие британские новости. В крикет продули, на
западе страны потоп, шоссе М25 закрыто на несколько часов, а завтра Эдвард Клэр вновь
приступит к обязанностям премьер-министра, и дети премьер-министра выступили с
заявлением, прося оградить личную жизнь их матери. И как это она так долго прожила в
Англии, подумала Ивонна. По сравнению с Марбельей тут полная дрянь. Разве можно в Англии
позавтракать на залитой солнцем террасе, в окружении бугенвиллий, прихлебывая
свежевыжатый апельсиновый сок, лакомясь круассанами с настоящим кофе, любуясь
бирюзовым морем? Черта с два. А разве можно разгуливать по Лестеру зимой в белой
джинсовой юбке, золотистых сандалиях и с сумочкой им в тон и не выглядеть при этом
дебилкой? Нет. А можно в Англии перекусить на улице в десять вечера, не отморозив титьки?
Вряд ли.
Ивонна коснулась золотистой сумочки, лежавшей на пассажирском сиденье. Внутри
находился пухлый конверт, набитый евро, и ей не терпелось увидеть лицо матери, когда она ей
его вручит. Она хотела показать маме квартиру в пляжном комплексе, провести по
белоснежным комнатам с мраморными полами и кремовой мебелью, продемонстрировать
холодильник с машинкой для колки льда, отрегулировать кондиционер воздуха по маминому
вкусу, ввести маму в спальню и прилегающую ванную, доказать ей, что Джек - не
единственный успешный пример в семье. Может, ей и сорок восемь, зато Педро, ее нынешний
любовник, говорит, что она выглядит по крайней мере лет на двадцать моложе, и она должна
признать, что загар ей к лицу, как и прическа а-ля Миа Фэрроу . Мужчина у стойки
регистрации в аэропорту Малаги обвинил ее в том, что она пролезла без очереди , и назвал
евромусором. Это даже комплимент: ей всегда хотелось быть европейкой, с тех самых пор, как
услышала "Жизнь в розовом цвете" в исполнении Эдит Пиаф и увидела Одри Хепберн на
мотоцикле "Веспа" в "Римских каникулах". Ивонна неслась мимо полей с радиомачтами
станции прослушивания возле Давентри, поглядывая на водителей, которых обгоняла, и
думала, какой у всех этих людей нездоровый цвет лица и как дурно они одеты. Жители Англии,
похоже, здорово себя запустили.
Ивонна точно помнила 1990 год - тогда она сама себя запустила. Она лежала в спальне,
поправляясь от гриппа, и нечаянно подслушала, как Дерек по телефону ведет с одним из
приятелей бессвязную беседу о купленной с рук садовой постройке. Она явственно услышала
слова Дерека:
- Ну, мне пора в постель, к своей туше.
Туша в постели. Одним-единственным словом он лишил ее пола и посрамил. Если она не
болела, то бродила по дому в растянутой, бесформенной одежде. Она перестала красить волосы
и перетягивала их на затылке рези
...Закладка в соц.сетях
