Жанр: Драма
Похвала тени
...се, окна
были распахнуты
настежь, и ветер взметнулся снизу, как по трубе. Послышался громкий зловещий
треск горящего
дерева; вопли и стоны перепуганных женщин, метавшихся в поисках спасения,
смешались со
свирепым свистом разгорающегося пламени. Внезапно большая группа мужчин с криком
"Измена!
Наш господин в опасности! Берегитесь изменников!" взбежала сквозь дым вверх по
лестнице, и я
очутился в гуще беспорядочной схватки между защитниками замка и людьми Тёрокэна.
Меня
толкали из стороны в сторону, полыхавший жаром ветер то и дело осыпал меня
жгучими искрами,
трудно было дышать. "Раз все равно умирать, умру вместе с госпожой, когда огонь
пожрет нас..." -
решил я, очутившись в этом Аду Раскаленном130, но только начал было пробираться
к лестнице,
ведущей наверх, как кто-то - я так и не узнал кто - крикнул мне: "Яити! Вынеси
вниз эту
госпожу!" - и посадил мне на спину юную девушку.
130 Ад Раскаленный. - Ад, как его описывают японские средневековые
буддийские авторы,
имел сложную структуру и разделялся на восемь сфер. Самыми страшными были
последние три, Ад
Раскаленный являлся предпоследней, седьмой сферой.
- Госпожа О-Чача! - воскликнул я, мгновенно узнав ее. - Что с вашей
матерью? - Я
непрерывно окликал ее, звал по имени, но она не отвечала и, казалось, потеряла
сознание в
крутящихся клубах дыма.
Но почему этот самурай доверил ее мне, слепому? Наверное, решил до конца
выполнить долг
верности и умереть здесь вместе со своим господином... Я тоже чувствовал, что
должен до конца
оставаться с госпожой, а не бежать прочь. Но как будет гневаться мать, если я не
спасу ее дочь!...
"Куда ты дел мое драгоценное дитя, Яити?" - упрекнет она меня на том свете, и
мне нечего будет
сказать в свое оправдание... И еще мне почудился перст судьбы в том, что ее вот
так, неожиданно,
посадили ко мне на спину... Но сильнее всех этих мыслей было какое-то странное,
сладкое чувство
близости, охватившее меня в тот момент, когда обеими руками я подхватил госпожу
О-Чачу,
бессильно приникшую к моей спине. Ее юная прелесть живо напомнила мне тело ее
матери в
молодости, каким я ощущал его когда-то под моими руками, и меня охватило давно
забытое,
удивительно теплое чувство. Как могло такое прийти мне в голову в миг, когда
малейшее
промедление грозило опасностью сгореть заживо? Поистине причудливые мысли
приходят в голову
человеку в самые неподходящие мгновения! Стыдно сказать, но мне вдруг
вспомнилось, как меня
впервые призвали к госпоже О-Ити, когда я только начал службу в замке Одани, -
ее руки и ноги
были тогда точь-в-точь такими же полными и упругими... Да, как ни прекрасна была
моя госпожа, ее
тоже не пощадило время... Я вдруг осознал это, и дорогие воспоминания воскресли
в памяти одно за
другим, как разматывается клубок ниток... Но не только воспоминания, - ощутив
нежную тяжесть
тела госпожи О-Чачи, мне вдруг почудилось, будто ко мне самому каким-то
необъяснимым образом
тоже вернулась молодость. Я вдруг подумал, что служить этой юной госпоже будет
совершенно то
же, что служить госпоже О-Ити, и при этой мысли во мне снова вспыхнула жажда
жизни, как ни
низко это было с моей стороны...
Возможно, вам покажется, что я колебался долгое время, однако на самом деле
все эти мысли
промелькнули в моем сознании в одну секунду, и не успел я еще толком их
осознать, как уже бежал
сквозь дым и огонь, расталкивая встречных, сколько хватало сил. "Дайте дорогу! -
во весь голос
кричал я. - Я несу одну из молодых барышень!" Слепой, я бегом спускался по
лестнице,
прокладывая себе дорогу прямо по головам, грубо отталкивая, наступая на людей...
Не я один пытался спастись. Люди толпой стремились прочь из замка,
осыпаемые дождем
свирепых искр. Я бежал вместе с ними, увлекаемый людским потоком. Когда я
миновал мост,
переброшенный через ров, позади раздался долгий оглушительный грохот.
- Это рухнула башня? - спросил я.
- Да, - отвечал какой-то человек, бежавший рядом. - В небо взметнулся целый
столб огня!...
Очевидно, огонь добрался до порохового погреба.
- Что стало с госпожой О-Ити и двумя другими ее дочерьми? - спросил я у
этого человека.
- Дети спаслись, - сказал он, - но госпожа О-Ити, увы, погибла!
Потом я узнал подробно о том, что произошло в башне, а тогда этот человек
рассказал мне, что
Тёрокэн первым добрался до верхнего яруса, но Бункасай, сразу разгадав его
умысел, тут же, на
месте, зарубил его и спихнул вниз. Люди Тёрокэна дрогнули, а тем временем много
защитников
замка прорвалось наверх, так что у вражеских лазутчиков не только не было
никакой возможности
похитить госпожу О-Ити, но и большинство их погибло от меча или сгорело в огне.
Три дочери все
еще цеплялись за мать, но Бункасай, стремясь как можно скорее удалить их из
башни, вытолкнул их в
толпу воинов, крикнув: "Самую верную службу сослужит тот, кто спасет этих девиц
и доставит их во
вражеский лагерь!" Самураи подхватили девочек и вынесли из огня.
- Наверно, князь Кацуиэ с госпожой покончили с собой в огне пожара... -
сказал этот человек.
- Я не успел при этом присутствовать.
- А где обе другие дочери? - спросил я.
- Должно быть, наши люди ушли с ними вперед, - сказал он. - Та, которую ты
несешь,
упрямилась больше всех, до последнего цеплялась за рукав матери и ни за что не
хотела отпускать.
Но в конце концов ее все-таки оторвали и передали тому самураю, который потом
отдал ее тебе, а
сам бросился обратно в огонь... Такой самурай достоин восхищения, пусть даже был
не из наших...
Слова "не из наших" показались мне странными, но потом я сообразил, что
воины Хидэёси уже
проникли за внутреннюю ограду замка и подступили к самому основанию башни,
готовые по сигналу
Тёрокэна ринуться за госпожой О-Ити, и, стало быть, тот, кто бежал сейчас рядом
со мной, был либо
изменник, либо вражеский пехотинец.
- Во всяком случае, - продолжал он, - как ни старался князь Хидэёси
одержать победу в этой
войне, это не помогло ему заполучить госпожу, которой он добивался. Навряд ли он
доволен
стараниями Тёрокэна. Так что для того даже лучше, что его уже нет в живых... -
Он ненадолго
умолк, потом добавил: - Но тебе повезло, что ты спас эту девицу, так что я буду
держаться с тобою
рядом...
Опираясь на его руку, я продолжал идти так быстро, как только мог, хотя
дышал тяжело и
чувствовал, что силы мои на исходе. К счастью, начальник вражеских пехотинцев
пришел искать нас,
с ним прибыли носилки, куда он велел тотчас же уложить госпожу О-Чачу.
- Эй ты, слепой! - сказал он. - Ты что, все время нес ее?
- Да, господин! - ответил я и рассказал все как было.
- Хорошо, - сказал он, - ступай за носилками! - И я пошел вместе с ними.
Миновали один боевой лагерь, потом другой, пока наконец не добрались до
вражеской главной
ставки.
К этому времени О-Чача, казалось, уже очнулась, но еще не скоро пришла в
себя, и вокруг нее
хлопотали слуги. Князь Хидэёси пожелал ее видеть, как только она оправится, и
призвал ее вместе с
сестрами. Это было, конечно, вполне естественно, но удивительно, что он вспомнил
даже обо мне.
Когда я распростерся ниц у порога его покоя, я услышал, как он сказал:
- Помнишь мой голос, Яити?
- Да, господин, - ответил я, - я прекрасно помню ваш голос!
- В самом деле? - сказал он. - Прошло немало времени с тех пор, как я видел
тебя в
последний раз... Сегодня ты совершил поступок, удивительный для слепого. В
награду я исполню
любое твое желание, говори, чего ты хочешь?
Это было похоже на сон - все закончилось лучше, чем можно было мечтать.
- Я очень благодарен вам за вашу доброту, - сказал я, - но стоит ли
награждать труса,
позорно покинувшего свою госпожу после того, как я столько лет пользовался ее
милостями и
благодеяниями? Сердце обливается кровью при мысли о том, какая судьба постигла
госпожу О-Ити
этим утром. Для меня было бы величайшим счастьем по-прежнему прислуживать ее
дочерям. Вот
единственное мое желание.
Князь Хидэёси сразу же согласился.
- Разумная просьба! - сказал он. - Я исполню ее, назначу тебя к ним в
услужение... Я весьма
сожалею о смерти госпожи О-Ити, - добавил он после паузы, - и отныне намерен
заменить ее,
заботясь об этих детях! Но как они выросли! Ведь эта О-Чача сидела, бывало, у
меня на коленях! -
И он добродушно рассмеялся.
Так случилось, что вместо участи бесприютного скитальца мне выпало счастье
остаться на
службе у молодых барышень. Но по правде сказать, в тот день - двадцать четвертый
день пятой
луны 11-го года Тэнсё [1583 г.], когда погибла госпожа, - моя жизнь тоже, можно
сказать,
окончилась. Больше я никогда не был так счастлив, как, бывало, в замке Одани или
Киёсу. Дело в
том, что барышни, очевидно, узнали, что это я устроил пожар и впустил предателей
в башню, и стали
относиться ко мне все хуже и хуже. В особенности госпожа О-Чача. Иногда она
нарочно говорила
так, чтобы я слышал: "Этот слепой мужик спас меня вопреки моей воле и предал в
руки заклятого
моего врага!" Состоять при них в услужении было все равно что сидеть на иголках.
"Лучше б я умер,
когда представился к тому случай..." - сокрушался я о моей несчастной судьбе.
Разумеется, я сам
заслужил свое наказание, винить было некого, кроме самого себя. Не сумев вовремя
умереть, я не
смел теперь последовать за госпожой О-Ити и предстать перед ней на том свете.
Опозоренный, я
продолжал жить в бесчестье, все меня сторонились. Прошло немного времени, и
других слуг стали
звать аккомпанировать барышням, когда те играли на кото, или растирать им плечи
и поясницу. В
конце концов, мне стало вовсе нечего делать.
К этому времени госпожа О-Чача вместе с сестрами переехала на жительство в
замок Адзути, и
если мне вообще еще позволяли оставаться в числе их слуг, так только потому, что
таково было
приказание князя Хидэёси. Зная их неприязнь, было нестерпимо больно понимать,
что меня всего
лишь терпят только благодаря его покровительству. И вот в один прекрасный день,
ни с кем не
простившись, я потихоньку выбрался из замка и пошел прочь, сам не зная куда...
Мне было тогда тридцать два года. Конечно, если б я направился в Киото,
пошел на прием к
самому регенту Хидэёси131 и все ему рассказал, я мог бы рассчитывать на пособие,
достаточное,
чтобы жить безбедно до конца моих дней, но я твердо решил понести наказание за
свой грех и
остаться в безвестности, нищим, каким вы меня сейчас видите... С тех пор и
вплоть до сегодняшнего
дня я скитался от одной почтовой станции до другой, растирал ноги и поясницу
усталым путникам на
постоялых дворах или старался развеять их дорожную скуку неумелым бренчанием на
сямисэне. Так
прожил я больше тридцати лет, наблюдая со стороны за переменами в мире, и, как
видите, все еще
живу на свете, - видно, так уж судил мне рок...
131 Регент Хидэёси - Титул регента в течение долгих веков был
наследственной привилегией
придворных аристократических родов и в свое время, в особенности в IX-XII вв.,
означал
фактическую верховную власть в стране. С приходом к власти военного дворянствасамурайства
(конец XII в.), сохранившего формальную структуру императорского двора, все
старинные
придворные титулы и звания на деле превратились, так сказать, в "звук пустой",
однако - возможно,
в силу многовековой традиции - продолжали импонировать новым властям Японии -
самураям.
Неудивительно поэтому, что Хидэёси, сделавшись фактическим диктатором Японии,
пожелал
присвоить себе и этот старинный аристократический титул.
О-Чача, питавшая такую ненависть к Хидэёси, "заклятому своему врагу", как
она его называла,
вскоре покорилась ему и уехала в замок Едо. С того самого дня, как пал замок
Китаносё, я знал, что
рано или поздно это случится. Рассказывали, что Хидэёси пришел в ярость из-за
неудачной попытки
похитить госпожу О-Ити, но когда он призвал меня, то, вопреки ожиданию, не
выказал ни малейшего
гнева, напротив, он меня обласкал - потому что, как только он увидел О-Чачу,
настроение у него
разом переменилось... Иными словами, он ощутил те же чувства, которые владели
мной в те минуты,
в огне пожара, - возможно, великие люди, в сущности, ничем не отличаются от нас,
простых
смертных... Разница только в том, что мне из-за одного-единственного ошибочного
поступка
пришлось до конца моих дней разлучиться с госпожой О-Чачей, в то время как
регент Хидэёси -
человек, погубивший ее отца, убивший мать и приказавший вздернуть на пику голову
ее брата, -
вскоре сделал ее своей наложницей, удовлетворив страсть, которую некогда питал к
матери, а теперь
перенес на дочь, страсть, тайно пылавшую в его душе со времени далеких дней в
замке Одани.
Невольно задаешься вопросом: какая карма внушила Хидэёси такую тягу к
женщинам той же
крови, что текла в жилах Нобунаги, его покойного господина? Я слыхал, что он
домогался также
жены Удзисато Гамо, правителя Хиды, - она была дочерью Нобунаги, племянницей
моей госпожи,
и лицом походила на свою тетку, этим сходством и объясняется, наверное, его
интерес к этой
женщине. Мне рассказывали, что много лет назад, когда она овдовела, Хидэёси
посылал к ней
человека сообщить о его намерениях, но вдова даже слушать его не пожелала;
напротив, она так
оплакивала своего мужа, что постриглась в монахини. Говорили, будто Хидэёси
оттого и отнял
земли, принадлежавшие дому Гамо в провинции Аидзу, что был разгневан ее отказом.
Как бы то ни было, повзрослев, О-Чача, надо думать, достаточно поумнела и
если покорилась
могуществу Хидэёси, так не только в силу веления времени, а прежде всего
рассудив, что так будет
лучше для нее самой. Как я был счастлив, когда узнал, что владелица замка Ёдо,
особа, почтительно
именуемая госпожой Ёдогими, - старшая дочь князя Асаи! Ее мать так долго и так
много страдала,
зато девочка ее купается в блеске славы, думал я, и, хотя бесполезная жизнь моя
протекала теперь
вдали, я по-прежнему был предан ей всей душой, как если бы продолжал ей служить,
и молился,
чтобы ей никогда не пришлось испытать горестей, выпавших на долю ее матери.
Вскоре до меня
дошел слух, что у нее родился сын, и я окончательно успокоился за нее,
уверенный, что отныне
судьба, уж конечно, будет ей улыбаться до конца ее дней. Но, как известно,
осенью 3-го года Кэйтё
[1598 г.] князь Хидэёси скончался, а вскоре после того произошла битва при
Сэкигахаре, и снова все
в мире переменилось, и каждый день приносил О-Чаче все новые треволнения. Может
быть, то была
кара за то, что она предала память матери и отца и стала наложницей их врага...
Невольно
задумаешься над странной судьбой, судившей двум поколениям, матери и дочери,
покончить с собой
в осажденном замке!
... Ах, если б я мог оставаться у нее на службе вплоть до этой войны в
Осаке132! Пусть я ни на
что не гожусь, но я мог бы хоть немножко приободрить ее, как утешал, бывало, ее
мать в замке
Одани, и уж на этот раз ушел бы вместе с ней на тот свет, чтобы просить там
прощения у ее матери.
А вместо этого я вынужден был проводить дни, не находя себе места, терзаясь
душой, и,
прислушиваясь к грохоту ружейной пальбы, оплакивать свою горестную судьбу.
132 Война в Осаке. - В 1615 г. Иэясу Токугава окончательно разгромил
последних своих
противников, приверженцев дома Тоётоми Хидэёси, и после довольно длительной
осады взял
штурмом Осакский замок, вынудил покончить жизнь самоубийством укрывавшихся в
замке Хидэёри
и его мать Ёдогими, сына и вдову Хидэёси.
Как постыдно вели себя иные из прежних вассалов Хидэёси, перешедшие на
сторону Иэясу при
осаде Осакского замка! Вспомните господина Катагири, палившего из пушек прямо в
покои госпожи
О-Чачи и ее сына, князя Хидэёри! Этот господин, прославленный в прошлом как один
из самых
доблестных воинов в битве при Сидзугатакэ, с тех пор пользовался особым
покровительством
Хидэёси, покойный князь осыпал его благодеяниями. Всем известно, что, умирая,
князь призвал его и
на смертном одре поручил заботиться о молодом Хидэёри... Даже мы, простые люди,
выполнили бы
такую просьбу, как велит долг! А он, по секрету скажу вам, забыв о прежних
благодеяниях, думал
только о том, чтобы подольститься к сёгуну Иэясу, и только притворялся, будто
хранит верность
прежнему господину, на самом же деле тайно сносился с Иэясу. Нет, что бы кто ни
говорил, это
именно так и было! Конечно, при желании можно по-разному толковать поведение
господина
Катагири, но, даже если, допустим, его поставили командовать вражеской
артиллерией, все равно -
как мог он слать пушечные ядра как раз туда, где - подумать только! - находились
юный сын и
супруга его покойного господина? И это называется верность?! Я, отрешившийся от
мира, слепой
массажист, и то разбираюсь в таких вещах! Поэтому в то время я всей душой
ненавидел господина
Катагири, так ненавидел, что, будь бы я только зрячим, пробрался бы к нему в
лагерь и утолил бы
свой гнев ударом меча...
Раз уж зашла об этом речь, так величайшего осуждения заслуживает и
поведение господина
Такацугу Кёгоку, изменившего в решающую минуту во время битвы при Сэкигахаре.
Подумайте,
ведь он был обручен с госпожой О-Хацу, а бежал из замка Китаносё еще до начала
штурма и укрылся
в семействе Такэда, в провинции Вакаса, а когда князь Такэда вскоре после того
погиб, не стало ему
пристанища во всех Трех мирах133, и он скитался по всей стране, боясь
собственной тени. В конце
концов князь Хидэёси внял его мольбам о прощении и принял в число дайкё - а
благодаря кому, как
по-вашему? Да, конечно, супруга князя Такэда тоже за него заступалась... Но
главное в том, что он
состоял в родстве с госпожой О-Чачей. В прошлом он уже уцелел однажды, припав к
стопам своей
тетки, госпожи О-Ити, затем снова прибегнул к помощи ее дочери, они дважды
спасали его от
смерти, а теперь, позабыв, как пробирался когда-то по непролазным снегам в замок
Китаносё, он
изменил в самую решающую минуту, окончательно подорвав своей изменой дух
защитников
Осакского замка... Но что толку ворошить теперь все эти события! Не счесть
тяжелых воспоминаний,
но сейчас, когда и господин Такацугу, и Катагири, и даже сам сёгун Иэясу уже
ушли в мир иной, все
прошедшее кажется пустым, мимолетным сном... Теперь, когда все благородные дамы
и господа,
которых я когда-то знавал, сошли в могилу, я невольно спрашиваю себя: долго ли
еще суждено мне,
старику, влачить свою бесполезную жизнь? Я долго живу на свете, со времен годов
Гэнки и Тэнсё
[Годы Гэнки - 1570-1573; годы Тэнсё - 1573-1592.], и единственное, что мне
теперь осталось, -
это молиться о блаженстве в загробной жизни. Но все-таки я мечтаю, чтобы мне
представился случай
рассказать кому-нибудь обо всем, что пришлось пережить...
133....во всех Трех мирах - распространенная буддийская формула. Имеется в
виду прошедшее,
настоящее и будущее.
... Как вы сказали, сударь? Вы спрашиваете, помню ли я голос госпожи? Еще
бы! Я помню звук
ее голоса, когда она обращалась ко мне, и как дивно она пела, когда играла на
кото. У нее был
чудесный голос, звонкий и в то же время удивительно теплый, богатый, голос,
сочетавший в себе
звонкую трель соловья и грудное воркованье голубки. У О-Чачи голос был точь-вточь
такой же,
слуги всегда путали, кто зовет... Я вполне понимаю, почему Хидэёси так обожал
ее. Все знают, каким
великим человеком он был, но только я один с самого начала догадался, что у него
на сердце.
Подумать только, я один разгадал самую сокровенную тайну его души, я, которому
судьба даровала
честь спасти от смерти будущую госпожу Ёдогими, мать его наследника Хидэёри! Так
о чем же,
спрашивается, мне еще жалеть в этой жизни?
... Нет, сударь, спасибо, не надо больше сакэ. Я и так уже выпил чересчур
много и слишком долго
докучал вам своими глупыми стариковскими россказнями. Дома у меня жена, но я
никогда не
рассказывал ей того, о чем поведал вам нынче вечером. Хотелось бы только, чтобы
вы, по доброте
душевной, записали кое-что из того, что я рассказал, - пусть грядущие поколения
узнают, что жил
когда-то на свете такой бедняга слепой...
А теперь, прошу вас, прилягте еще на минутку, сударь. Дайте-ка я еще
немножко разотру вам
спину, пока еще не так поздно...
1931
ИСТОРИЯ СЮНКИН
Кото Модзуя, известная под именем Сюнкин, родилась в семье осакского
аптекаря в квартале
Досёмати. Скончалась в 14-й день десятой луны 19-го года Мэйдзи134 [1886 г.] и
похоронена в
буддийском храме, принадлежащем секте Дзёдо. Храм расположен в Осаке, в квартале
Ситадэра.
134 19-й год Мэйдзи. - Уже на самом раннем этапе своей истории в VI-VII вв.
японцы
заимствовали систему летосчисления из Китая. В Китае император, вступая на
престол, избирал себе
какой-нибудь многообещающий девиз. В Японии дело обстояло несколько иначе. Хотя
новое
название лет часто совпадало с воцарением нового императора, однако случалось,
что под одним
девизом царствовало несколько императоров. И наоборот - в царствование одного
императора
девизы могли меняться несколько раз. Обычно название годов изменяли из-за
какого-нибудь
"несчастливого происшествия" или стихийного бедствия, землетрясения, морового
поветрия, засухи
и т. п. Эта система летосчисления сохраняется в Японии (наряду с европейской) до
сих пор с той
лишь разницей, что после буржуазной революции 1868 г. названия годов стали точно
совпадать с
началом царствования нового императора.
Недавно мне довелось побывать в этих местах. Решив посмотреть могилу
Сюнкин, я
осведомился у служителя, как к ней пройти. "Могилы господ Модзуя - вон там", -
ответил монах и
провел меня к задней стене главного павильона. Здесь, в тени раскидистых
камелий, я увидел могилы
многих поколений рода Модзуя, но среди них не было могилы Сюнкин. Я объяснил
служителю, о
ком идет речь. Подумав немного, он сказал: "Что ж, тогда ее могила, наверное,
та, что наверху", - и
повел меня к ступенькам, уходившим ввысь по склону крутого холма с восточной
стороны храма.
Как известно, к востоку от Ситадэры на возвышенности стоит синтоистское
святилище Икутама,
и дорожка из храма привела нас прямо на этот холм. Вершина сплошь заросла
деревьями, что
несколько необычно для Осаки, а могила Сюнкин находилась на маленькой
расчищенной площадке у
обрыва.
На каменной плите я прочитал высеченные слова: "Обретшая сладостный покой и
осиянная
славой Сюнкин". Ниже шла надпись, гласившая: "Здесь похоронена Кото Модзуя, по
прозванию
Сюнкин, скончавшаяся 14-го дня десятой луны 19-го года Мэйдзи в возрасте 58
лет". Сбоку на плите
было добавлено: "Воздвигнуто учеником Сасукэ Нукуи". Хотя Сюнкин при жизни и
носила имя
Модзуя, известно, что они жили с "учеником" Нукуи как муж и жена, - должно быть,
поэтому ее
могила находилась вдали от места захоронения прочих членов семьи.
По словам служителя, род Модзуя давно пришел в упадок, так что сейчас лишь
изредка является
кто-нибудь почтить память предков, да и то обычно идут не к могиле Сюнкин.
Однако, когда я
предположил, что могила совсем заброшена, бонза решительно возразил: "Одна
старушка лет
семидесяти, что живет при чайном павильоне Хаги, приходит сюда раз или два в
год. Она и
ухаживает за могилой. Тут есть еще другая, - сказал он, показывая на небольшую
могилку по левую
сторону от надгробия Сюнкин, - так вот на эту она тоже приносит цветы, жжет там
благовонные
курения и молится. И нам она платит за чтение сутр".
Я подошел взглянуть на могилу, указанную служителем. Надгробная плита была
раза в два
меньше, чем на могиле Сюнкин. В верхней части плиты были выбиты иероглифы:
"Почтенный
праведник Киндай", а ниже: "Сасукэ Нукуи, по прозванию Киндай, ученик Сюнкин
Модзуя.
Скончался 14-го дня десятой луны 40-го года Мэйдзи [1907 г.] в возрасте 82 лет".
Так вот где
покоится слепой музыкант!... Могила была чисто прибрана - старушка из павильона
Хаги
позаботилась и о ней. Однако само надгробие по сравнению с тем, что стояло на
могиле Сюнкин,
было намного меньше, да еще это слово "ученик" в надгробной надписи - все
говорило о желании
верного Сасукэ оставаться и в смерти почтительным к любимой учительнице.
Закатное солнце заливало багряным сиянием гранитные плиты. Я стоял на
холме, любуясь
панорамой огромного города, открывавшейся передо мной. Должно быть, вид длинной
гряды холмов,
что протянулась к западу до самого храма Тэнно, ничуть не изменился со времен
старой Нанивы134.
Сейчас трава и листья поблекли, убитые дымом и копотью: большие деревья стоят
засохшие,
покрытые пылью, но во времена, когда появились эти могилы, все выглядело поиному.
Однако и в
наши дни это уединенное кладбище остается одним из самых мирных уголков города,
откуда можно
в тишине полюбоваться прекрасным видом Осаки. Волею судеб здесь, на холме, спят
вечным сном
учительница и ее верный ученик, а под ними раскинулся самый большой промышленный
город
Востока, с его огромными зданиями, смутно проступающими в вечерней мгле. Ныне
город так
переменился, что не осталось даже преданий о слепых музыкантах, и лишь эти
каменные стелы стоят
как напоминание о негасимой любви Сасукэ и Сюнкин.
134 Нанива - древнее название местности и селения, где впоследствии (в XVXVI
вв.) возник
город Осака.
Семья Нукуи всегда принадлежала к последователям секты Нитирэн, и все ее
члены похоронены
на родине, в храме городка Хино провинции Госю135. Сам же Сасукэ, следуя велению
чувства,
отказался от веры предков и вступил в секту Дзёдо только затем, чтобы и в могиле
не разлучаться с
Сюнкин. Все распоряжения касательно похорон - о записи имен, о положении
надгробных плит и
об их пропорциях - были сделаны заранее, еще при жизни Сюнкин. Высоту
надгробного камня для
могилы Сюнкин сам Сасукэ определил в шесть сяку, в то время как его собственный
не превышал и
четырех.
135 Госю - второе название провинции Оми в феодальной Японии.
Обе глыбы помещались на низких каменных постаментах. Справа от могилы
Сюнкин росла
сосна, и ее зеленые ветви простирались над гранитной плитой. Могила Сасукэ
находилась в двухтрех
сяку левее - как раз там, где оканчивались ветви сосны. С виду надгробие
напоминало
преданного слугу, стоящего на коленях. Глядя на эти могилы,
...Закладка в соц.сетях
