Жанр: Драма
Алчность и слава уолл-стрит
... как будто он уже осужден, - сказал
он. - Если он это совершил, то это ужасно. Что от меня требуется? Мы окажем
любое содействие".
По просьбе Линча Джозеф приказал опечатать кабинет, письменный стол и папки
Ливайна. Он тут же позвонил Кею, "Они собирак~тся арестовать Денниса", - сказал
он ошарашенному начальнику Ливайна. Кей позвонил в офис Перельмана и узнал, что
Ливайн так и не явился на встречу. Вскоре Джозефу позвонил председатель КЦББ
Джон Шэд.
"Мне жаль, что это ваш парень", - сказал Шэд.
"Не извиняйтесь, - ответил Джозеф. - Вы делаете свою работу. Мы часто
подозревали, что происходит нечто подобное, но у нас не было доказательств".
А затем новость узнали все. Ровно в 2.46 пополудни начались звонки и заработали
тикеры в брокерских фирмах, торговых залах и залах новостей по всей Америке.
Ливайн объявился немногим позже, позвонив Кею с телефона-автомата. Ему пришлось
кричать, чтобы быть услышанным в шуме транспорта.
"Деннис, тебя ищут", - сказал Кей, готовый задать массу вопросов.
"Знаю, знаю, - кричал Ливайн. - Это полное недоразумение. Меня пытаются смешать
с дерьмом, уничтожить. Мне не дали возможности объясниться. Я не сделал ничего
плохого".
"Деннис, заткнись, замолчи. Тебе нужен адвокат", - посоветовал Кей.
"Кто именно?" - крикнул Ливайн. О Питте, ясное дело, не могло быть и речи.
Кей назвал Флома, Липтона и Артура Лаймена (из Paul, Weiss, Rifkind,
Wharton&Garrison), которых знал по работе над поглощениями. Как только Ливайн
положил трубку, Кей позвонил Джозефу. "Деннис говорит, что все это
недоразумение", - сказал он.
"Он по уши в дерьме", - ответил Джозеф.
В тот вечер, в 5.30, Дунай и Карберри все еще были на работе, когда в кабинете
Дунана зазвонил телефон.
"Уф, это Деннис Ливайн. Я знаю, что вы меня разыскиваете, и думаю, что нам не
мешало бы встретиться", - сказал Ливайн, голос которого, если учесть его
незавидное положение, звучал на удивление беззаботно. "У вас, должно быть, для
меня повестка или что-то вроде этого", - добавил он.
Дунан настоятельно потребовал, чтобы Ливайн как можно скорее встретился с ним на
Сент-Эндрюс-плаза. Несмотря на объявление о действиях КЦББ, Ливайн собирался
посетить в тот вечер благотворительный бал в пользу больницы "Маунт Синай", но
согласился заехать по пути в федеральную прокуратуру.
Ливайн, отдав предпочтение "БМВ", а не еще более бросающейся в глаза
"тВстароссе", приехал один и припарковался на почти безлюдной улице рядом со
зданием прокуратуры. В 7.30 вечера он расписался на входе.
Дунан встретил его в холле шестого этажа и привел к Карберри, который сидел у
себя в кабинете за большим письменным столом. Рядом стоял юрист КЦББ Питер
Соннентал, специально прибывший из Вашингтона. Мятая и поношенная одежда
Карберри, Дунана и Соннентала резко контрастировала с модным черным европейским
костюмом, желтым галстуком от "Гермеса" и черными кожаными "мокасинами" от
"Гуччи", которые были на Ливайне. Последний располагающе улыбнулся и протянул
руку Карберри, словно его представили перспективному клиенту.
Дунан быстро поставил его на место, "У меня ордер на ваш арест, - сказал он. -
Мистер Ливайн, вы арестованы".
"Вы имеете право хранить молчание..." - начал Карберри, и ошеломленный Ливайн
смертельно побледнел. Дунай приказал ему наклониться вперед и положить ладони на
стол Карберри, и Ливайн машинально подчинился. Дунай обыскал его в поисках
оружия и велел выложить все из карманов. Затем Карберри положил на стол
несколько документов Bank Leu за подписью Ливайна и пододвинул их Ливайну, чтобы
тот на них взглянул. И Ливайн увидел, что Майер и Плечер, вопреки его указаниям,
уничтожили не все документы, связывающие его с банковским счетом. "Вы хотите с
нами сотрудничать, (Даватьпоказания против сообщников и т.п.),?" - спросил
Карберри. Ливайн ответил, что он хочет поговорить со своими адвокатами. Дунай
проводил Ливайна к телефону в холле и стоял рядом, пока тот звонил Артуру
Лаймену, нанятому им в тот же день после разговора с Кеем. Ливайн знал Лаймена
по сделке с Revlon, в которой тот представлял Revlon.
В какой-то момент разговора Ливайн, все еще не до конца осознавая происходящее,
повернулся к Дунану с трубкой в руке. "Что происходит? - спросил Ливайн. - Что
со мной?"
"Вы арестованы", - снова сказал Дунай.
"Святые угодники, я арестован", - повторил в трубку Ливайн.
Как только Ливайн закончил разговор, Лаймен позвонил Карберри и попросил
отпустить Ливайна на ночь. Карберри отказал, мотивировав это тем, что на
следующий день, когда Ливайну предъявят обвинение по первоначальной
формулировке, (до заявления обвиняемого о своей невиновности или о том, что он
не оспаривает обвинение.),тот будет вправе просить об освобождении под залог.
Карберри не хотел рисковать. Аресты известных бизнесменов, обвиняемых в
преступных махинациях, зачастую были, если можно так выразиться, акциями в белых
перчатках: задержанные соглашались сдаться в удобное для них время и немедленно
вносили залог. Карберри полагал, что преступникам из числа "белых воротничков"
слишком часто делают изрядные поблажки, недоступные менее влиятельным
арестованным, обвиняемым в более заурядных преступлениях. К тому же он считал,
что есть реальная опасность того, что Ливайн скроется.
Была почти полночь, когда Дунай завершил процедуру ареста и отвел Ливайна в
исправительный центр "Метрополитен" - федеральную тюрьму, примыкающую к зданию
федерального суда на Фоли-сквер.
Для Ливайна не было, казалось, ничего важнее его "БМВ". Он сказал Дунану, что
его беспокоит, что машина всю ночь простоит на улице. Дунай любезно взял ключи и
отогнал машину в ближайший муниципальный гараж. Он Никогда прежде не водил такой
дорогой автомобиль.
В тюрьме Дунан подписал форму с обещанием забрать Ливайна в 9 часов утра.
Ливайна увели и заперли в помещении для арестованных, где ему предстояло
провести ночь в обществе двоих торговцев наркотиками. Наутро Ливайн выглядел
усталым и изможденным, что Дунана не удивило. На его памяти мало кто спал в
первую ночь в исправительном центре "Метрополитен".
Ранее Уилкис похоронил все свои тревоги, связанные с Ливайном,
сконцентрировавшись на работе в E.F. Hutton. В том году он самостоятельно провел
ряд относительно небольших сделок, и Дэниел Гуд, глава отдела М&А, намекнул, что
планирует сделать его директором-распорядителем. И даже в столь благоприятных
обстоятельствах Уилкис, следуя примеру Ливайна, стремился развить свой успех. Он
связался с "охотником за головами", который в свою очередь вступил в переговоры
с двумя другими инвестиционными банками, "проталкивая" егб на пост директорараспорядителя
и обсуждая условия перехода. Уолл-стрит испытывала острую
необходимость в инвестиционных банкирах с опытом Уилкиса.
Когда 12 мая новость о подписании ордера на арест Ливайна стала всеобщим
достоянием, Уилкис ехал на такси в аэропорт имени Ла Гардин, чтобы лететь в
Омаху. По прибытии в аэропорт он позвонил "охотнику за головами". У последнего,
как и у всех на Уолл-стрит в тот момент на языке вертелось одно - Деннис Ливайн.
"В Drexel, возможно, появилась вакансия", - взволнованно сказал "охотник за
головами".
Уилкис был потрясен, хотя речь шла о событии, которое он много раз рисовал в
своем воображении. Он улетел в Омаху, но никак не мог подавить панику и
сосредоточиться. В тот же вечер он позвонил своей жене Эльзе, которая сказала,
что видела Ливайна во второй половине дня. Тот забирал сына из Епископальной
школы - привилегированной частной школы в Манхэттене, которую посещал и сын
Уилкиса. Ливайн, пробираясь сквозь толпу женщин, пришедших за детьми, и то и
дело заявляя, что его "ложно обвинили", выглядел бодрячком. Он едва ли не
наслаждался своей внезапной дурной славой, сказала Эльза. Для Уилкиса это было
уже слишком. Неужели Ливайн не понимает, что их будущее под угрозой? Он решил,
что должен вернуться и поговорить с Ливайном.
На следующий день Уилкис, сказавшись больным, прилетел в Нью-Йорк. Он сразу же
позвонил Ливайну домой. Ливайн, которому в то утро было предъявлено обвинение,
виновным себя не признал и был отпущен под залог в 5 млн. долларов. Он внес 100
000 долларов наличными и заложил квартиру и акции Drexel.
"Приезжай-ка ты поскорее", - сказал Ливайн.
Уилкис поймал такси и приехал к Ливайну. Дверь открыла Лори, которая, судя по
внешнему виду, не спала всю ночь; глаза у нее были красные и опухшие от слез.
Ливайн, на котором был кое-как надетый спортивный костюм, напротив, выглядел
неунывающим, даже веселым.
"Господи, Боб, ты можешь себе представиться Они засадили меня в тюрьму. Боже, у
меня были с собой деньги и записная книжка с телефонами и именем Айвена Боски
чуть ли не на каждой, странице! У меня в кармане было девятьсот баксов". Но
Ливайн уже вынашивал план.
"Ты найдешь адвоката на Каймановых островах и дашь ему денег, чтобы он заявил,
что это не твой, а его счет",- начал Ливайн, но Уилкис не желал играть в такие
игры.
"Слишком поздно, Деннис, - взмолился он. - Неужели тебе это не понятно? Все
кончено".
Уилкис пережил мучительную неделю: он не мог спать, был неспособен
сконцентрироваться на работе и почти ничего не ел. Он ничего не рассказал жене о
собственном участии в аферах, но она и так знала, насколько тесно он общается с
Ливайном. Она настояла на том, чтобы он связался с адвокатом, и Уилкис позвонил
своему двоюродному брату, который работал в Piper&Marbury, одной из ведущих
адвокатских фирм Балтимора. Он не сказал всей правды, признав только, что у него
были кое-какие "дела" с Ливайном, которые его беспокоят. Двоюродный брат устроил
ему встречу с одним нью-йоркским адвокатом, назначенную на вторник.
Между тем, вопреки всякой логике, Уилкис согласился снова встретиться с Ливайном
в понедельник. Чтобы исключить возможность тайного наблюдения и подслушивания,
они встретились у гаража на Пятьдесят шестой Западной улице, где Уилкис держал
свой автомобиль. Они сели в машину и поехали в произвольном направлении. Уилкис
был настолько одеревенелым, что его могла остановить полиция: он ехал со
скоростью всего 15 миль в час.
"Ты ужасно выглядишь", - бодро начал Ливайн. "Я был в тюрьме, и ничего, а на
тебе лица нет. Все это чепуха, - продолжал он. - Пока ты знаменит, все это чепу-ха".
Он был пад впечатлением того обстоятельства, что "Уолл-стрит джорнэл" в
прошлый четверг посвятила ему статью на первой полосе С рисунком художника. Он
велел ~илкису остановиться у тротуара возле газетного киоска и выскочил из
машины.
"Я слышал, что я на обложке "Ньюсуик"", - сказал он и вскоре вернулся,
размахивая последним номером. Но он был разочарован. О нем говорилось в
материале на первой странице, озаглавленном "Алчность на Уолл-стрит", но на
обложке были изображены руки, тянущиеся к куче денег, а не Ливайн. Фотография
Ливайна была глубоко внутри журнала.
"Я готов сдаться, - сказал Уилкис, как только Ливайн оставил журнал в покое. -
Что они знают?"
"Понятия не имею" - сказал Ливайн.
"Мое имя всплыло?"
Ливайн снова ответил, что не имеет представления, и добавил: "Не нанимай
адвоката. У меня лучшие в мире адвокаты, и мы намерены бороться. Я буду молчать,
как могила". Сделав паузу, он продолжил: "Если я заговорю, русский всадит мне
пулю в голову. Тебе же с этим не справиться. Ты расколешься. Но не я. Я крепкий
орешек".
Далее Ливайн изложил новый план. Он признается и укажет на Уилкиса как на
источник информации. Но он скроет тот факт, что Уилкис торговал, используя
внутреннюю информацию, на собственный оффшорный счет. "Нас отправят в тюрьму.
Это будет одна из этих тюрем вроде загородного клуба. Мы будем товарищами по
комнате, будем играть в теннис и загорать. Потом мы отправимся на Каймановы
острова и будем жить на твои деньги", - сказал Ливайн.
"Деннис, чем все это кончится?" - в отчаянии спросил Уилкис.
На следующий день Уилкис встретился с адвокатом, рекомендованным ему двоюродным
братом, и, не выдержав, признался в содеянном. "Я не хочу бороться", - сказал
Уилкис. Адвокат незамедлительно направил его к адвокату по уголовным делам Гэри
Нафталису, бывшему помощнику федерального прокурора, а ныне партнеру в ньюйоркской
фирме Kramer, Levin, Nessen, Kamin 8c Frankel. Уилкис, временами рыдая,
рассказал Нафталису практически обо всем, включая оффшорный счет и вербовку
Рэндла Секолы. Нафталис настоятельно попросил Уилкиса больше не разговаривать ни
с Ливайном, ни с Секолой.
Однако по прошествии стольких лет преодолеть влияние Ливайна оказалось не так-то
просто. Тот вскоре позвонил, и Уилкис, пытаясь найти в себе силы сопротивляться,
все же ответил на звонок.
"Деннис, нам не о чем говорить", - сказал он, но Ливайн напирал на то, что у
него есть более детальный план конечного обустройства на Каймановых островах.
Уилкис Прервал его.
"В газетах сообщается, что расследование еще не закончено. Репортеры намекают на
то, что твои сделки - еще цветочки по сравнению с тем,что вскроется позднее. Я
не собираюсь осложнять свое положение. На этом наше с тобой общение
заканчивается".
Ливайн, казалось, был потрясен и обижен реакцией Уиллиса. "О, Боб, - сказал
он, - ты хочешь сказать, что после всего, через что мы вместе прошли, мы больше
не друзья?"
И все же Уилкис позвонил Ливайну в День памяти Павших в войнах и в следующую
пятницу; при этом он говорил, что ему просто интересно, как у Ливайна идут дела.
"Я держусь", - отвечал Ливайн, но выдержка, судя по всему, ему изменяла. Он явно
был на грани отчаяния, когда попросил Уилкиса позаботиться о его жене, если его
посадят.Особенно он разволновался в пятницу.
"Я люблю тебя, как брата", - несколько раз сказал он Уилкису. "Я буду разорен, -
продолжал он. - Мне насрать на бизнес. Все свои большие сделки, мать их, я уже
заключил. Но моя жизнь утратила смысл. Я не увижу, как мой сын станет бармицвой".
Впервые за все время общения с Уилкисом Ливайн чуть не плакал.
Уилкис ничего не сказал Нафталису ни об обмене звонками с Ливайном, ни о еще
одном звонке. Через два дня после ареста Ливайна Уилкису позвонил Секола, бывший
сотрудник Lazard, которого он в свое время вовлек в круг инсайдеров. "Нам есть о
чем беспокоиться?" - осведомился встревоженный Секола.
"Мне есть, - ответил Уилкис. - Моя жизнь, вероятно, кончена. Но я защищу тебя".
Секола сказал, что скоро приедет в Нью-Йорк, так как летом он будет работать в
Dillon, Read. Уилкис пообещал, что они встретятся.
Секола приехал 4 июня. В тот день Уилкис посетил праздничный ужин отдела МЯсА
Hutton, но не мог есть. И так худощавый благодаря бегу трусцой, он после ареста
Ливайна сбросил еще 15 фунтов и выглядел истощенным. Он стал посещать терапевта.
Уйдя при первой же возможности, он взял такси и поехал в ресторан на пересечении
Семьдесят седьмой улицы и Бродвея, где встретился с Секолой. Они пошли на
восток, в Центральный парк, где в сгущающихся сумерках их никто бы не заметил.
"Я должен беспокоиться?" - тревожно спросил Секола.
"Деннис Ливайн знает, кто ты", - угрожающе произнес Уилкис.
"Но они не смогут ничего доказать, не так ли? - спросил Секола. - Вы ведь не
выдадите меня, правда?"
"Рэнди, мне конец, - устало ответил Уилкис. - Я надеюсь, что о тебе никто не
узнает, но лгать я не буду. Я не могу лжесвидетельствовать под присягой".
Секола помолчал. "Вы могли бы сказать часть правды",- сказал он.
"Рэнди, от этого не будет толку. Ливайн все знает про тебя".
"Послушайте, - сказал Секола. - Если вы и я будем отрицать то, что скажет он,
нас будет двое против одного".
"Извини, но я не буду лгать", - настаивал Уилкис. Обуреваемые мрачными мыслями,
они покинули парк.
Следующий день был последним днем занятий в "Брэрли скул", и дочь Уилкиса
Александру, исключительно талантливую юную пианистку, чествовали на собрании.
Когда Уилкис вошел в аудиторию, он вдруг осознал, что не может занять место
среди других родителей. Вместо этого он встал позади. Когда программа началась,
он расплакался. Сквозь слезы он видел свою дочь, раскрасневшуюся от волнения по
случаю окончания учебного года, - олицетворение невинности. А теперь ему
предстоит разрушить ее молодую жизнь. Он выбежал из зала.
12 мая примерно в 5 часов вечера в кабинете Айлана Рейча зазвонил телефон. "Ты
слышал о Деннисе? - спросил, задыхаясь, его друг из Goldman, Sachs. - Он
обвиняется в инсайдерской торговле. Это на ленте".
Рейч оцепенел. Именно в тот вечер он ожидал увидеть Ливайна на благотворительном
балу в пользу "Маунт Синай". Он нажал на рычаг, набрал номер библиотеки фирмы и
запросил копию тикерного сообщения. Сидя в такси по дороге домой, он принялся
восстанавливать в памяти их совместные с Ливайном аферы, которым он в свое время
столь решительно положил конец. Он не паниковал; события казались слишком
отдаленными. И он утешался мыслью, что за свои "услуги" он не взял у Ливайна ни
цента.
Но теперь Рейч чувствовал все большую тревогу. Каждый вечер он поспешно выходил
из дома, чтобы купить "Нью-Йорк Таймс" в 10 часов, сразу же по поступлении в
ближайший киоск свежего номера. Он вставал рано утром, чтобы купить "Уолл-стрит
джорнэл", которую просматривал в Поисках любых намеков на расширение
расследования. С Ливайном он не общался.
Когда несколько дней спустя Рейч улетел в Лос-Анджелес для встречи с клиентом,
испытываемые им напряжение и тревога достигли критической точки. Он стал
рисовать себе картины собственного разоблачения и общественного позора. Все его
старые тревоги и опасения разгорелись вновь, угрожая сломить его психику. Едва
ли отдавая себе отчет в своих действиях, он взял напрокат автомобиль, начал
бесцельно ездить по Лос-Анджелесу и в конце концов выехал на извилистую горную
дорогу высоко над Тихим океаном. Рейч резко вывернул руль, нажал на газ и
понесся навстречу пропасти.
Только в последний момент мысли о семье спасли его от самоубийства. Он
притормозил, резко свернул на дорогу и остановился. Он навалился на руль, глотая
слезы. Как-нибудь, поклялся он, он выпутается из этой передряги.
Узнав о выдаче ордера на арест Ливайна, Соколоу поспешил встретиться с Дэвидом
Брауном, инвестиционным банкиром из Goldman, Sachs, которого он ранее привлек к
участию в сговоре, на квартире последнего. В свое время Соколоу получил от
Ливайна 125 000 наличными - мизерную часть тех миллионных прибылей, которые
принесли сообщенные им сведения. Из них 27 500 долларов он заплатил Брауну.
Охваченные паникой, двое молодых людей взяли остатки денег, полученных от
Ливайна, разорвали их на мелкие кусочки и спустили в унитаз.
Как только Сигел пришел в себя от шока, испытанного от известия о том, что КЦББ
обвинила в инсайдерской торговле Ливайна, а не его, он вышел из телефонной будки
в Национальном аэропорту и вылетел ближайшим рейсом в Нью-Йорк. Войдя в свой
кабинет в Kidder, Peabody, он позвонил Бобу Фримену в Goldman, Sachs.
"Он явно проделывал все это не один, - сказал Фримен о Ливайне. - Кто еще, потвоему,
в этом замешан?"
Они обсудили возможные варианты, а потом Сигел осмелился высказать то, о чем
было страшно подумать: "Ты же не считаешь, что он контактировал с Боски, не так
ли?"
"О, нет, ни в коем случае, - твердо сказал Фримен. - Айвен Боски ни за что не
стал бы якшаться с каким-то там Деннисом Ливайном".
Ближе к вечеру того дня, когда арестовали Ливайна, вскоре после того как Боски
заявил своим служащим, что он никогда не слышал о Ливайне, ему позвонил Малхирн.
"Каково определение арбитражера?" - спросил Малхирн.
Боски ничего не ответил, и Малхирн выложил перл собственного остроумия.
"Это тот, кто никогда не слышал о Деннисе Ливайне, не видел его и не говорил с
ним!"
Малхирн разразился смехом. Боски промолчал.
Глава 10
10 млн. долларов на счете Денниса Ливайна никак не могли надежно
контролироваться властями в течение длительного времени. Вынесенный 12 мая
запретительный судебный приказ о замораживании его активов был временным. Помимо
того, менее чем через две недели КЦББ должна была получить предварительный
(временный) судебный запрет на слушании в федеральном суде, изложив веские
доводы против Ливайна. Блокирование счета было для КЦББ главным средством
воздействия на Ливайна, с помощью которого она не давала ему возможности вести
свой обычный образ жизни и осложняла даже выплату гонораров адвокатам. Его
адвокаты из Paul, Weiss незамедлительно оспорили решение о блокировании, в
результате чего Ливайну было разрешено снять 300 000 долларов со счета в
Citibank для личных расходов и затрат на юридическую защиту. Мартин Флюменбаум,
партнер в Рaul, Weiss, который работал с Лайменом и был известен свой, цепкой и
агрессивной манерой ведения дел, заявил суду, что "власти, не располагая
достаточно серьезными доказательствами для возбуждения дела, пошли ва-банк, и на
слушании в этом суде в четверг это станет ясно со всей очевидностью".
Заявление Флюменбаума будто пришпорило юристов КЦББ. Они неистово готовились к
слушанию, снимая письменные показания под присягой с бывших работодателей
Ливайна из Smith Barney, Lehman Brothers и Drexel, подтверждающие, что Ливайн
имел доступ к конфиденциальной информации. Они собрали и тщательно
проанализировали учетную документацию по его торговым операциям через Bank Leu и
даже пригласили эксперта-графолога, который подтвердил идентичность почерка
Ливайна на заявлении о поступлении на работу в Smith Barney почерку на расходных
бланках Bank Leu.
Юристы КЦББ попытались допросить Ливайна как устно, так и письменно, однако его
адвокаты велели ему ссылаться на Пятую поправку к Конституции США и не отвечать
на вопросы на том основании, что его ответы могут быть использованы против него
в суде. Ливайн не подчинился распоряжению суда о предъявлении отчета о его
доходах, включая те 1,9 млн. долларов наличными, которые он за несколько лет
снял со счета в Bank Leu. КЦББ вызвала повестками для дачи показаний жену, отца
и брата Ливайна, который яКобы сопровождал его в ряде поездок на Багамы.
Любопытно, что члены семьи Ливайна также ссылались на Пятую поправку. Филипп
Ливайн прибегнул к Пятой поправке даже тогда, когда его спросили о девичьей
фамилии его жены, которая, как оказалось, была Раймонд и соответствовала
псевдониму Ливайна в Bank Leu. Следователям КЦББ было интересно, что же скрывают
члены семьи.
21 мая, за день до слушания по вопросу о вынесении предварительного судебного
запрета, Линчу впервые позвонил Артур Лаймен, который попросил о 10- дневной
отсрочке и намекнул на готовность начать что-то вроде урегулирующих переговоров.
Линч наотрез отказался. Лаймен, судя по всему, был крайне озадачен. Пользуясь
репутацией одного из лучших в стране адвокатов, выступающих в суде первой
инстанции, он явно рассчитывал на определенное уважение.
"Мне ваш отказ непонятен, - резко возразил Лаймен.- Вы от этого ничего не
выигрываете".
Линч почувствовал, как в нем поднимается гнев. Он не был лично знаком с
Лайменом, и избранный последним покровительственный тон уязвил его до глубины
души.
"Я сделаю то, чего от меня требует закон", - холодно сказал Линч. Его решимость
не идти на поблажки Ливайну усилилась, когда ему вскоре позвонил Аира Соркин,
нью-йоркский региональный директор управления по надзору КЦББ, знакомый Лаймена.
"Лаймен расстроен, - сказал Соркин, как будто Линч был в этом виноват - Он вас
не понимает". Линча взбесило, что Лаймен пытается надавить на него с помощью
Соркина.
"Не лезьте не в свое дело", - распорядился Линч. Он не намеревался предоставлять
Ливайну никаких отсрочек. Он хотел продолжать оказывать давление.
22 мая, в четверг, Комиссия раскрыла свои карты в Нью-Йоркском федеральном суде.
Линч остался в Вашингтоне, поручив изложение аргументации по делу своему
заместителю Джону Старку. Это было решающее слушание; если бы судья отменил
замораживание активов Ливайна, тот без труда смог бы финансировать длительный
судебный процесс. Он, помимо того, получил бы возможность скрыться.
В важнейшем выступлении по делу за всю свою карьеру Старк обстоятельно изложил
версию государственного обвинения, подробно описав схему инсайдерской торговли
Ливайна на девяти'примерах. Лаймен, выразив недовольство "бурей в прессе, не
имеющей аналогов в моей [его] практике едва ли не со времен Сына Сэма [82],не
привел никаких доводов в пользу своего клиента, кроме старых сведений о
компаниях, акциями которых тот торговал. Многие из них были взяты из документов,
сфабрикованных Ливайном для снятия подозрений с Bank Leu.
"Наблюдался буквально наплыв информации об этих компаниях", - настаивал Лаймен.
Ливайн хранил молчание.
Федеральный судья Ричард Оуэн быстро разделался с аргументами Лаймена.
"Совершенно ясно, - сказал он, - что общение с теми, кто принимает решения,
коренным образом отличается от чтения сведений в форме 13-D или "Уоллстрит
джорнэл"". Он удовлетворил ходатайство о замораживании активов Ливайна. КЦББ
выиграла свою первую крупную битву.
На следующий день в кабинете начальника отдела мошенничеств федеральной
прокуратуры зазвонил телефон. Это был Лаймен, который сказал, что хочет
встретиться с Карберри у него в кабинете в субботу, когда визит не будет
бросаться в глаза. Карберри не был удивлен. Он предполагал, что Лаймен
попытается для смягчения приговора заключить сделку о признании вины. Карберри
считал, что Ливайну "конец" от одних лишь обвинений в уклонении от уплаты
налогов и лжесвидетельстве, не говоря уже об инсайдерской торговле.
В субботу Лаймен и Флюменбаум прибыли на встречу с Карберри. Очевидно, забыв про
свои хвастливые заявления Уилкису, Ливайн, по словам Лаймена, был готов признать
себя виновным, если удастся прийти к соглашению. Лаймен сказал, что у Ливайна
есть сведения, ради которых стоит сесть за стол переговоров: имена четырех
других молодых инвестиционных банкиров, передававших ему информацию, и еще
одного его соучастника, "который повыше рангом".
Карберри не удивился. Характер торговли свидетельствовал о том, что у Ливайна
скорее всего были источники в других инвестици
...Закладка в соц.сетях
