Жанр: Драма
Алчность и слава уолл-стрит
...стола, казался сломленным.
Когда на часах было уже почти 3, Кэрролл и Фарделла присоединились к Коэну в его
кабинете, усевшись за стол, возле которого Дунай свыше четырех лет тому назад
обыскивал Ливайна. Мысленно смирившись с неудачей, они принялись буднично
обсуждать предполагаемое заседание большого жюри на предмет предъявления Милкену
новых обвинений.
Наконец в Paul, Weiss зазвонил телефон. Лаймен взял трубку в своем кабинете, а
другие адвокаты слушали разговор с параллельных телефонов. Милкен принял
решение. "Я сделаю это", - сказал он безжизненным голосом.
Лаймен позвонил на Сент-Эндрюс-плаза. Коэн подключил его к громкоговорителю, так
что Кэрролл и Фарделла все слышали. "Он сделает заявление", - начал Лаймен.
Остаток его сообщения обвинители слушали вполуха. Все было кончено. Кэрролл и
Фарделла вскочили и в редком для их совместной работы эмоциональном порыве сжали
друг друга в объятиях.
В следующий вторник, 24 апреля, сотни людей заполонили самый большой зал
судебных заседаний Манхэттенского федерального суда, и еще сотни скопились
вокруг здания, пытаясь протиснуться к широкой парадной лестнице, осаждаемой
телевизионщиками. Милкен приехал в темном лимузине и в отличие от своих
предыдущих появлений с черного хода поднялся по главной лестнице, а полиция в
это время сдерживала толпу. Он был бледен и явно похудел; его глаза запали.
В зале судебных заседаний царила атмосфера невероятного единения. Он был полон
сторонников Милкена, включая членов его семьи и Дона Энгела, который собрал
бывших коллег и клиентов. Там было много государственных обвинителей, долгое
время проработавших с делом Милкена, и репортеров, одни из которых столпились у
скамьи присяжных, а другие смешались с аудиторией. Многие из них хорошо знали
друг друга после четырех лет освещения следствия и сопутствующих событий в массмедиа.
Когда судья Кимба Вуд сказала Милкену, что суд назначит ему адвоката, если он не
может позволить себе нанять такового, в зале раздались смешки. Веселье сменилось
унынием, когда Милкен начал читать вслух детальное признание в шести
преступлениях: преступном сговоре с Боски, пособничестве и подстрекательстве к
подаче ложных заявлений в связи с Fischbach, пособничестве и подстрекательстве к
нарушению допустимого соотношения собственных и привлеченных средств,
мошенничестве с ценными бумагами, выраженном в сокрытии права собственности на
акции МСА, мошенничестве с целью обмана инвесторов Finsbury, а также
пособничестве и подаче ложной налоговой декларации в сговоре с Дэвидом
Соломоном.
Однако Милкен и тут остался верным имиджу, который он всегда столь усердно
старался поддерживать. Он заявил, что признание им своей вины "не имеет никакого
отношения к основополагающим принципам справедливости и честности, присущим той
части рынков капитала, на которой мы специализировались и которая приносила
средства, позволившие сотням компаний выжить, расшириться и процветать". Далее
он перешел к заключительной части своего заявления.
"Я сознаю, что своими действиями я причинил боль самым близким для меня людям, -
сказал Милкен, с трудом подбирая слова. - Я искренне сожалею..." Тут его речь
оборвалась, и он начал падать вперед. Лаймен и Флюменбаум бросились ему на
помощь. Поддерживаемый ими, он закрыл лицо руками и зарыдал. Под высоким
кессонным потолком [106] зала суда он вдруг показался очень маленьким и слабым.
Вечером того дня, находясь вдали от телекамер и ток-шоу, сотрудники федеральной
окружной прокуратуры и юристы КЦББ, благодаря усилиям которых все это и
произошло, собрались в старомодном, недорогом ресторане "Харви'с Челси" на
Западной Восемнадцатой улице на их первое и единственное празднество за четыре с
лишним года. Некоторые из них никогда вместе не работали. Карберри, Линч и Бэрд
"вернулись в строй", присоединившись к Кэрроллу, Фарделле, Старку, Коэну,
Картушелло и другим ветеранам. Ни Джулиани, ни Романе там не присутствовали. Это
был званый вечер для тех, кто никогда не был в центре внимания общественности.
Организованная Милкеном "пи-ар"-травля выковала в них необычайно сильный дух
товарищества. Моральное состояние в федеральных прокуратурах и офисах КЦББ
обычно поддерживается двумя убеждениями: что эти правительственные органы
действуют в соответствии с правовыми нормами и что победа в итоге остается за
ними. В деле Милкена оба этих постулата подвергались ожесточенным нападкам.
Естественно, бывали моменты сомнения. Сотрудники правоохранительных органов
могли твердо рассчитывать на поддержку со стороны только своих коллег. Когда
официант принес счет, его оплату взяли на себя юристы, занимавшиеся теперь
частной практикой. Несмотря на то что коллективные усилия участников торжества
принесли государственной казне свыше миллиарда долларов в штрафах, возлагать
оплату праздничного ужина, даже скромного, на налогоплательщиков было нельзя.
Неожиданная капитуляция Милкена отвлекла внимание общественности (не избавив при
этом от давления со стороны прокуратуры) от все еще дожидавшегося суда Джона
Малхирна - последней крупной мишени" правоохранительных органов в скандале,
связанном с инсайдерской торговлей. Малхирн, как и прежде, резко отклонял
предложения о признании вины в одном преступлении, и в мае начался судебный
процесс по его делу. Ему были предъявлены обвинения в многочисленных парковках,
налоговых мошенничествах, нарушениях нормативов соотношения собственного и
заемного капитала и манипуляциях ценами акций. Главным свидетелем обвинения на
процессе был Боски.
22 мая аккуратно подстриженный Боски, одетый в черный костюм и белую рубашку,
впервые появился в суде в роли свидетеля, к которой он готовился с тех самых
пор, как в 1986 году согласился признать себя виновным. Выступил он в этой роли
хуже некуда. Он держался скованно и неуклюже и давал уклончивые ответы. Его то и
дело подводила память. Он почти ничего не помнил о событиях, про которые на
первых допросах рассказывал с множеством деталей. Позволив ему начать отбывать
наказание (отсидев полтора года в Ломпокской тюрьме, Боски в декабре 1989 года
был переведен в один из исправительных домов [107] Бруклина), обвинители
утратили большинство рычагов воздействия на него. Пуччио мог запросто
подвергнуть сомнению достоверность показаний Боски на перекрестном допросе,
сославшись на расхождения с его предыдущими заявлениями обвинителям, однако в
большинстве случаев более дискредитирующими для Малхирна были его ранние,
досудебные показания, и Пуччио счел это излишним.
На Малхирна, который на судебных заседаниях был одет в джинсы или солдатские
штаны цвета хаки и свои излюбленные рубашки "поло", Боски старался не смотреть.
Боски показал, что было время, когда он считал себя "близким другом" Малхирна.
Это наводило на мысль, что Боски по-прежнему делает все, что в его силах,не
доходя, впрочем, до лжесвидетельства, чтобы выгородить Малхирна. Даже если это
было так, то его старания не произвели на Малхирна особого впечатления.
"Когда я начну давать показания, вы поймете, что как друг он оставлял желать
много лучшего", - сказал Малхирн одному репортеру во время перерыва.
Перекрестный допрос, которого Пуччио ждал с нетерпением, никак не повредил уже и
без того сомнительной надежности Боски как свидетеля. Несмотря на расследование,
проведенное детективным агентством Кролла по поручению адвокатов Милкена [108]
(и позднее перепорученное Пуччио), и годы скрупулезного изучения деятельности
Боски, адвокаты тех, кого Боски изобличил в своих показаниях, не обнаружили
ничего особо компрометирующего. Пуччио не оставалось ничего другого, как сделать
обзорный комментарий преступлений Боски и многочисленных случаев лжи, в которых
тот признался. Все это суду было уже известно.
Так или иначе, как это было бы и на процессе по делу Милкена, Боски не являлся
главным свидетелем обвинения. Гораздо более дискредитирующими для Малхирна были
показания Давидоффа и сотрудничающего свидетеля из фирмы самого Малхирна.
Бросалось в глаза то обстоятельство, что Карл Айканнекогда устрашающий рейдер,
один из главных фигурантов в тех пунктах обвинения, что касались манипуляции
ценой акций Gulf+Western, упомянутый, кроме того, в исходном "предложении"
адвокатов Боски, - по делу Малхирна не проходил. Айкану так и не предъявили
никаких обвинений: следствие по его делу зашло в тупик и было прекращено.
Следователям из прокуратуры не удалось обнаружить никаких доказательств того,
что Аркан и Боски, совместно угрожая Gulf+Western, действовали как "группа" в
том смысле, который подпадает под действие законов о ценных бумагах, хотя их
деятельность на этом поприще имела результат, адекватный такому предположению.
Свидетельствуя в свою пользу, Малхирн с готовностью призналряд наиболее
уличающих et.o фактов, включая сговор о возвращении сумм, которые он задолжал
Боски, путем платежей по счетам-фактурам с завышенными ценами услуг. "Я
оплачивал такие счета, - сказал Малхирн, - отвечая услугой на услугу". Но он
настаивал на том, что это не являлось частью сговора о нелегальных парковках и
что он думал, что рискует в позициях, приобретаемых по указанию Боски. Он также
сообщил, что считает себя потерпевшим от торговли акциями Gulf+Western, что он
не пытался увеличить их цену и не знал, что Боски использует его, дабы
избавиться от своей позиции по более высокой цене.
Из всех подсудимых, которые в разное время свидетельствовали на процессах по
делам, относящимся к инсайдерскому скандалу, Малхирн пользовался наибольшим
доверием. Тем не менее после шести с половиной дней обсуждения суд присяжных
признал его виновным в преступном сговоре и мошенничестве с ценными бумагами,
постановив, что он манипулировал ценой акций Gulf+Western. Старшина присяжных
сообщил, что достичь единогласия по 26 пунктам о парковках не удалось, и 22 июля
судья объявил судебное разбирательство по этим пунктам недействительным.
Малхирна, однако, ожидало вынесение приговора по другим пунктам, и обвинение
сохранило за собой право на повторное слушание дела о парковках. Малхирн
выслушал вердикт со стоическим спокойствием. "Thoro я никак не ожидал", - сказал
он. Но как бы то ни было, от своих принципов он не отступил.
В то лето длительное "изгнание" Мартина Сигела наконец завершилось: в июне он
вновь явился в Манхэттенский федеральный суд, на сей раз для вынесения
приговора. Значительную часть тех десяти месяцев, что прошли с момента заявления
Фримена о признании вины, обвинители потратили на взаимные пререкания о том,
могут ли они представить доказательства других правонарушений Фримена на
слушании на предмет вынесения ему приговора. В конце концов, несмотря на то что
процедуры такого рода - не редкость, судья, которому было поручено дело Фримена,
положил конец дискуссии, отвергнув эту идею. Вынося постановление, он
аргументировал свою позицию тем, что в ответ адвокаты Фримена скорее всего
заставят суд выслушивать стольких свидетелей защиты, что слушание может
затянуться на долгие месяцы.
Сигела с февраля 1987 года держали в резерве как потенциального свидетеля на
этом слушании. В итоге, 13 апреля 1990 года, Фримен вновь предстал перед судьей.
Ему было назначено сравнительно легкое наказание - четыре месяца тюрьмы и штраф
в миллион долларов. "Инсайдерская торговля стала неотъемлемой частью
арбитража", - прокомментировал приговор судья Пьер Леваль.
В конечном счете все эти задержки оказались Сигелу на руку. За годы следствия
обвинители пришли к заключению, что Сигел - едва ли не единственный участник
инсайдерского скандала, продемонстрировавший искреннее раскаяние. Он рассказал
все, что ему было известно, и потратил уйму времени на разъяснение обвинителям
механизмов фондового рынка и анализ огромного количества сложных отчетов о
сделках. Он, в сущности, был для них чуть ли не частью их команды.
На одном из доприговорных слушаний под председательством судьи Роберта Уорда
Ракофф привел доводы в пользу смягчения наказания, и Уорд отнесся к его словам с
видимой благосклонностью. Картушелло тоже ратовал за снисхождение. В отчете о
следствии по делу, который для Сент-Эндрюсплаза был, по-видимому,
беспрецедентным, версия обвинения являлась, пожалуй, быее благоприятной для
Сигела, чем та, которую представил Ракофф. Обвинители похвалили Сигела, назвав
его "заслуживающим доверия и надежным" свидетелем, сотрудничавшим, несмотря на
"интенсивную кампанию по обливанию грязью".
18 июня Сигел прилетел в Нью-Йорк из Джэксонвилла и явился в Манхэттенский
федеральный суд. Он и Джейн Дей были, как и прежде, интересной парой; оба были
загорелыми. На ней было простое темно-синее платье и нитка жемчуга. Он, одетый в
темный деловой костюм, был по-прежнему бодр и элегантен. Стоя перед судьей
Уордом, он выглядел встревоженным и полным раскаяния.
Судья подробно остановился на важности сотрудничества Сигела и необходимости
вознаградить его за столь искреннее содействие во имя торжества правосудия.
Вместе с тем он настаивал на необходимости назначить тюремное заключение для
предотвращения новых беловоротничковых преступлений [109]."После того как мистер
Боски был приговорен к трем годам лишения свободы, я начал думать о мистере
Сигеле, - сказал судья Уорд. - В то время я считал целесообразным назначить
[срок тюремного заключения] от полутора до двух лет". Но к моменту вынесения
приговора он принял во внимание сотрудничество Сигела и тот факт, что Фримену,
который не сотрудничал, было назначено куда более мягкое наказание. Он сказал,
что пришел к выводу, что Сигел должен отбывать наказание, меньшее назначенного
мистеру Фримену".
Судья Уорд приговорил Сигела к двум месяцам тюрьмы и пяти годам испытательного
срока, которые тот должен был посвятить дальнейшему созданию компьютерного
лагеря для детей в Джэксонвилле и работе в нем. Казалось, что краткость
объявленного судьей Уордом срока заключения дошла до сознания Сигела не сразу.
После этого Джейн Дей заключила его в объятия, и они с явным облегчением на
лицах поспешно покинули зал суда.
К ноябрю 1990 года, несмотря на все старания команды Милкена, общественное
мнение ополчилось против него с неожиданной силой, Это выглядело так, словно все
негативное паблисити, которое Robinson, Lake ранее удалось от Милкена отвести,
теперь хлынуло на него разом. Его винили, зачастую несправедливо, во всех
провалах Америки. Летом того года на смену экономическому буму восьмидесятых
пришел экономический спад. Катастрофа в индустрии сбережений и ссуд, в которой
существенную роль сыграли бросовые облигации, набирала обороты и к концу октября
стоила налогоплательщикам миллиарды долларов. Олицетворением десятилетия
алчности был уже не Боски, а Милкен.
Утром в среду, 21 ноября 1990 гада, Милкен вернулся в тот же зал судебных
заседаний, где ранее сделал заявление о признании вины. Позади него в первом
ряду сидели его жена, мать и брат Лоуэлл, Кен Лерер и Ричард Сэндлер. Лаймен
зачитал выдержки из писем в защиту Милкена и попросил суд о снисходительности.
Милкен слушал его, время от времени вытирая слезы. Фарделла, обвинитель в суде,
настоятельно попросил назначить Милкену срок тюремного заключения, дабы удержать
потенциальных преступников от правонарушений такого рода. В подготовленном для
слушания меморандуме сотрудники прокуратуры подвергли Милкена жесточайшей
критике, охарактеризовав его деяния как "классический пример преднамеренного
мошенничества, обмана и коррупции в крупнейших масштабах", и утверждали, что
"преступления Милкена являются квинтэссенцией жадности, высокомерия и
предательства", частью "тщательно продуманного сговора ради получения власти и
обогащения".
Тревога ожидания возросла, когда заговорила судья Вуд; ее тон был спокойным и
ровным. Она сделала упор на "исключительный интерес" общественности к судебному
разбирательству и выразила желание опровергнуть ряд неверных представлений, в
том числе утверждения, что Милкен должен понести наказание за экономический спад
в целом и крах индустрии сбережений и ссуд в частности. Вместе с тем она
сказала, что Милкен не вправе рассчитывать на снисхождение на том основании, что
он сыграл большую роль в экономическом буме. Она обратила внимание аудитории на
принцип законности, согласно которому "все равны перед законом, независимо от
степени богатства и влиятельности", и добавила, что "на наших финансовых рынках,
где так много небогатых людей вкладывают свои сбережения, не должно быть
подпольных махинаций. Это важное обстоятельство настоящий суд должен
беспристрастно принять во внимание".
Обходительность судьи Вуд не заслоняла того факта, что в своей речи она
опровергала один довод защиты Милкена за другим. Адресуясь к Милкену, она
недвусмысленно заявила, что не в меру рьяная забота об интересах клиентов не
является оправданием преступной деятельности и что несовершение им более
очевидных преступлений объясняется, возможно, тем, что он "был готов совершать
только те преступления, вероятность раскрытия которых крайне мала", Она сказала,
что обнаружила доказательства того, что Милкен препятствовал отправлению
правосудия. С другой стороны, она сказала, что сведения, якобы подтверждающие
заявление Милкена о том, что львиная доля его бизнеса была абсолютно легальной,
"скудны и сомнительны".
Когда замечания судьи Вуд стали более критическими, Милкен, казалось, был
поражен ее словами. "Когда человек, обладающий такой властью в финансовом мире,
как вы, стоящий во главе важнейшего отдела одного из влиятельнейших
инвестиционных банков страны, неоднократно вступает в преступный сговор о
нарушении и нарушает законы о ценных бумагах и налоговые законы ради
приобретения еще больных власти и богатства для себя и своих состоятельных
клиентов, когда он совершает финансовые преступления, которые особенно трудно
раскрыть, требуется длительный срок тюремного заключения как средство
сдерживания других, - продолжала она. - Такие злоупотребления служебным
положением руководителем вашего ранга и привлечение к противоправной
деятельности подчиненных являются тяжкими преступлениями, за которые полагается
суровое наказание, подразумевающее причинение неудобств и посрамление путем
изоляции от общества".
"Мистер Милкен, прошу встать", - распорядилась судья Вуд.
Милкен поднялся, и к нему подошли Лаймен и Флюменбаум. Лаймен взял его под
локоть. "Вы, бесспорно, талантливый и трудолюбивый человек, который неизменно
трудился на благо тех, кто менее удачлив, чем вы, - начала судья Вуд, глядя
прямо на Милкена. - Надеюсь, что остаток вашей жизни станет исполнением надежд,
которые вы подавали на раннем этапе своей карьеры... Тем не менее по причинам,
приведенным выше, я приговариваю вас к десяти годам тюремного заключения, - по
залу пронесся вздох изумления, - по пунктам со второго по шестой с
последовательным отбыванием двух лет по каждому... Теперь можете сесть".
Когда судья встала и покинула зал, Милкен не выказал никакой реакции, но члены
семьи и друзья выглядели убитыми горем. Они бросились к нему, заслонили его от
любопытных репортеров и быстро повели его к двери в задней части зала, ведущей в
вестибюль.
Когда Милкен и его окружение вышли в коридор, массивная дверь была плотно
закрыта, дабы преградить выход остальным. Милкен по-прежнему ничего не говорил и
определенно испытывал замешательство. Затем он повернулся к Лаймену. "Сколько я
получил? - спросил он, будто и не слышал судью Вуд. - Два года?"
Все в ошеломлении замолчали. Адвокаты Милкена внезапно осознали, что их
подзащитный, услышав слова о приговоре к двум годам по каждому из ряда пунктов
обвинения, не понял, что ему назначены последовательно отбываемьа наказания.
Лаймен внес ясность. "Десять лет, Майкл, - сказал он мягко. - Приговор - десять
лет".
От лица Милкена отхлынула кровь. Он взял Лори за руку, и они прошли из коридора
в маленькую комнату ожидания для свидетелей, закрыв за собой дверь.
Мгновения спустя сначала Лори, а затем и сам Милкен испустили душераздирающие
вопли, Сандлер ворвался в комнату и увидел, как Милкен, рухнув на стул,
задыхается, ощущая нехватку воздуха. "Кислород!" - пронзительно закричал кто-то
из сопровождающих, и один из федеральных судебных исполнителей побежал за
подмогой.
Эпилог.
3 марта 1991 года Майкл Милкен поступил в федеральную тюрьму общего режима в
Плезантоне, штат Калифорния, неподалеку от Сан-Франциско. Там он в настоящее
время трудится на строительно-ремонтных работах по 37 часов в неделю. Он часто
носит бейсбольную кепку: парики запрещены тюремными правилами. Первое
рассмотрение его условно-досрочного освобождения под честное слово состоится в
марте 1993 года; судья Вуд рекомендовала для него срок заключения минимум от
трех до трех с половиной лет.
Вынесение приговора и заключение в тюрьму означали для Милкена не конец, а
продолжение борьбы с правоохранительными органами, которую он ведет ради
самореабилитации и накопления личного состояния исторического масштаба. Эта
война, подпитываемая миллионами Милкена, продолжается практически на всех
фронтах и, вероятно, не закончится, пока он жив.
Милкен добавил к своей и без того огромной команде юристов и "пи-ар"-агентов
знаменитого адвоката по уголовным делам Алана Дершовица, более всего известного
удачной защитой Клауса фон Бюлова и неудачной - Леоны Хелмсли, хозяйки отеля.
Адвокаты Милкена ходатайствовали перед судьей Вуд о сокращении срока наказания;
Дершовиц рассматривал в качестве одного из вариантов ходатайство об
аннулировании сделки о признании вины на том основании, что она была заключена в
результате незаконного принуждения со стороны обвинителей. Дершовиц, помимо
того, публично заявил, что Милкен стал жертвой антисемитизма и что для его
клиента "деньги никогда не стояли на первом месте". Несмотря на лишение свободы,
Милкен, как и прежде, активно участвует во всех начинаниях своих адвокатов и
имиджмейкеров; его реактивный Гольфстрим" часто доставляет в Плезантон и обратно
тех, с кем ему нужно обсудить тот или иной вопрос. Милкен лично сказал бывшим
коллегам, что признание вины было ошибкой и что он больше не видит за собой
никаких правонарушений.
Robinson, Lake продолжила агрессивную "пи-ар"-кампанию в его защиту. В
результате напряженных переговоров журналу "Форбс" было разрешено взять у
Милкена интервью в Плезантоне и по телефону, и статья с их изложением стала
центральным материалом одного из номеров этого издания за 1992 год. В интервью
Милкен удержался от открытого вызова государственным обвинителям: он не
утверждал, что чист перед законом и что признал себя виновным только для того,
чтобы положить конец постоянному давлению с их стороны. (В противном случае
шансы на уменьшение срока наказания, возможно, были бы сведены к нулю.) Однако,
учитывая общий настрой ответов Милкена, не приходилось сомневаться, что в
будущем подобные утверждения обязательно прозвучат. В самом деле, наиболее
примечательным атрибутом многословных и сумбурных тирад Милкена в защиту
бросовых облигаций и собственной роли в экономическом процветании Америки было
полное отсутствие раскаяния. Складывалось впечатление, что ни одно из нашумевших
событий последних пяти лет - обвал фондового рынка, крах бросовых облигаций,
банкротство множества клиентов, перегруженных заемным капиталом, и даже его
собственные осуждение и тюремное заключение - не поколебало его точку зрения ни
на йоту. Высказывания Милкена изобиловали все теми же заученными штампами
("созидательная ценность", "сохранение рабочих мест" и т.п.), словно на дворе
был не 1992, а 1986 год. Кроме того, представители Милкена вели переговоры с
телеканалом Эй-биси на предмет интервью Барбаре Уолтере, задуманного как
краеугольный камень новой кампании по восстановлению репутации финансиста в
глазах американцев.
Пока что усилия его адвокатов и "пи-ар"-агентов особых результатов не дали.
Судья Вуд отклонила ходатайство об уменьшении срока, сказав, что ей требуются
дополнительные признаки того, что Милкен действительно сотрудничает с
обвинителями. Многочасовые допросы Милкена сотрудниками прокуратуры
разочаровывали и наводили на мысль, что он говорит не все, что знает и что его
показания не имеют особой ценности для дальнейшего правоприменения. На этом
основании обвинители официально выступили против какого бы то ни было сокращения
срока наказания и наметили на май 1992 года суд над союзником Милкена Аланом
Розенталом. Тот был старым другом Милкена, который никогда прежде против него не
шел и был привлечен к суду за участие в сговоре с Соломоном.
Милкен был намечен главным свидетелем обвинения на процессе по делу Розентала, и
судья Вуд заявила, что отложит постановление по ходатайству о смягчении
наказания до тех пор, пока Милкен не даст показания в суде и у нее не сложится
окончательное представление о его ценности как свидетеля и о степени его
сотрудничества с обвинением. Стратегии Милкена предстояло решающее испытание.
Признает ли Милкен, приняв на себя столь ответственную роль, размах собственных
преступлений и изобличит ли одного из своих самых близких друзей или останется
верен кодексу молчания, который он в свое время пытался навязать всем своим
коллегам и которого Розентал всегда придерживался?
Тем временем, пока Милкен продолжал выгораживать себя на допросах, более
интригующая драма разворачивалась между тяжущимися сторонами, одной из которых
был он сам, а другой - его прежний, ныне обанкротившийся наниматель, Drexel.
Вскоре после заявления Милкена о признании вины против него было подано
множество гражданских исков.
Важнейший из них подала Федеральная корпорация страхования вкладов,
утверждавшая, что роль Милкена в кризисе индустрии сбережений и ссуд стоила
налогоплательщикам многие миллиарды долларов убытков, и сама Drexel,
стремившаяся привлечь его к ответственности за тот катастрофический ущерб, что
он ей причинил. Государственная организация и Drexel сделали совместный
неординарный ход: они приг
...Закладка в соц.сетях
