Жанр: Драма
Муки радости
...- прижимаясь к ней,
он крепко обхватывал ее руками два эти образа, будто в странном сне,
сливалась теперь воедино, превращаясь в неведомую возлюбленную. Он
спрашивал себя, будет ли еще когда-нибудь у него любовь, как это
произойдет, кто ему встретится. Он поднимался, хватал лист бумаги, где
были перечеркнутые крест-накрест фигуры "Утра" и "Вечера", наброски рук,
ног, бедер, грудей, и до утра писал стихи, изливая в них накипевшие у него
чувства.
ГОРНИЛО ЛЮБВИ
У камня в сокровенной глубине
Порой, как верный друг, огонь таится,
С огнем порою камень хочет слиться,
На миг пропав в клокочущей волне.
В ней отвердев, окрепнув, как в броне,
Обресть двойную цену, обновиться,
Как та душа, что в силах возвратиться
Из тартара к небесной вышине.
Гляди, меня окутало клубами
В глубинах сердца вспыхнувшее пламя:
Мгновение - и буду прах и дым!
Но нет! Огонь и боль мой дух не ранит,
А закалит. Его навек чеканит
Любовь своим чеканом золотым.
Как только занимался рассвет, он откладывал перо и бумагу и долго
рассматривал в зеркале над умывальником свое лицо, словно это было лицо
какого-то нанятого им натурщика. Все оно будто запало, вогнулось внутрь -
морщины, идущие вдоль плоского лба, прятавшиеся от мира под костистым
надбровьем глаза, нос, который казался теперь более широким, чем прежде,
плотно сжатые губы, как бы сдерживающие в себе некое слово или мысль. Цвет
янтарных глаз сделался еще темнее. Только волосы, сопротивляясь времени,
были, как прежде, густы и шелковисты и по-молодому вились вокруг лба.
Когда Медичи снова оказались на папском троне, Баччио Бандинелли
получил от них заказ изваять "Геракла": скульптуру предполагали установить
напротив дворца Синьории. Это был тот самый заказ, с которым семнадцать
лет назад гонфалоньер Содерини обращался к Микеланджело. Как-то раз, зная,
что эти разговоры о Бандинелли огорчают Микеланджело, Мини с криком
ворвался в мастерскую, пробежав без передышки не один квартал.
- Только что привезли блок "Геракла"... и он свалился в Арно! Люди на
берегу говорят, что мрамор сам затонул, только бы не попасть в руки к
Бандинелли!
Микеланджело расхохотался и в ту же минуту начал очередную серию
ударов, ведя жало резца от чашечки колена "Вечера" к паху.
На следующее утро один приехавший из Рима каноник доставил ему известие
от папы.
- Буонарроти, вы помните угол лоджии в Садах Медичи, напротив которого
стоит дом Луиджи делла Стуфы? Папа спрашивает, не можете ли вы воздвигнуть
там "Колосса" в двенадцать сажен вышины?
- Восхитительная мысль, - саркастически ответил Микеланджело. - Только
"Колосс", пожалуй, слишком загромоздит улицу. Почему бы не поставить его
на том углу, где находится цирюльня? Статую можно сделать пустотелой и
нижний ее этаж сдать цирюльнику. Тогда и он был бы не внакладе.
В четверг вечером Микеланджело пошел во дворец Ручеллаи послушать, как
будет читать Макиавелли свою "Мандрагору". Все, кто собирался в этом
кружке, были настроены по отношению к папе Клементу резко враждебно: его
называли здесь Мулом, Выродком, Отребьем Медичи. Платоновская академия
являлась центром заговора, ставившего целью восстановление республики.
Ненависть к Клементу разгоралась еще и потому, что во дворце жили два
подростка, незаконные Медичи, которых воспитывали как будущих правителей
Флоренции.
- Какой же ужасный позор падет на наши головы, - возмущался Строцци,
когда заговорили о сыне Клемента. - Чтобы нами управлял даже не сам Мул, а
его отродье!
Микеланджело не раз слышал, что Клемент фактически укреплял позиции
антимедической партии, совершая в своей политике ошибки, которые можно
было назвать роковыми и которые были бы непростительны даже для папы Льва.
В беспрерывных войнах между соседними народами он неизменно поддерживал не
ту сторону, какую следовало поддерживать армию его союзников французов
разбил император Священной Римской империи, дружественные предложения
которого Клемент отверг, между тем как, говоря по-правде, Клемент менял
союзников столь часто, что уже ни Микеланджело, ни вся Европа не могла
уследить за его увертками и интригами. В Германии и Голландии тысячи
верующих, отпадая от католицизма, поддерживали Реформацию, а папа Клемент
решительно ее отвергал, хотя Мартин Лютер еще в 1517 году прибил к дверям
замковой церкви в Виттенберге свои знаменитые девяносто пять тезисов.
- Я нахожусь в очень неловком положении, - говорил Микеланджело Спине,
когда они сели за стол, чтобы поужинать жареным голубем, приготовленным
монной Аньолой. - Я хочу восстановления республики, а работаю на Медичи.
Вся судьба часовни зависит от доброй воли папы Клемента. Если я примкну к
противникам Медичи и мы добьемся их изгнания, что тогда будет с моими
статуями?
- Искусство есть высшее выражение свободы, - отвечал Джованни Спина. -
Пусть политикой занимаются другие.
Микеланджело заперся в капелле и с головой ушел в работу над мраморами.
Пассерини, он же кардинал Кортоны, правил Флоренцией как самодержец.
Будучи чужаком, он не любил Флоренции - не любил ее, кажется, и Клемент,
ибо кто как не Клемент отверг все призывы Синьории и старинных
флорентийских фамилий убрать кардинала: город считал его человеком грубым
и жадным, он помыкал выборными советниками Флоренции и разорял ее жителей
непосильными податями. Флорентинцы выжидали лишь удобного момента, чтобы
восстать, взять в руки оружие и снова изгнать Медичи из города. Когда
тридцатитысячная армия Священной Римской империи, идя на юг и готовясь
занять Рим, чтобы наказать папу Клемента, подступила к Болонье,
намереваясь затем двинуться на Флоренцию, город восстал. Огромные толпы
штурмовали дворец Медичи и требовали оружия для защиты от врага.
- Оружие! Дайте народу оружие!
Кардинал Кортоны появился в верхнем окне дворца и обещал выдать оружие.
Но когда он узнал, что войска папы под командованием вечного
преследователя Микеланджело герцога Урбинского уже приближаются к
Флоренции, он пренебрег обещанием и, прихватив с собой двух молодых
Медичи, бежал из города к герцогу. Вскоре Микеланджело был уже вместе с
Граначчи и его друзьями во дворце Синьории. Толпа, заполнявшая площадь,
кричала:
- Poolo! Lierta! Народ! Свобода!
Охранявшая Синьорию флорентийская стража даже не пыталась
препятствовать комитету горожан войти а правительственный дворец. В
Большом зале состоялось собрание. Затем Никколо Каппони, отец которого
когда-то возглавлял движение против Пьеро де Медичи, вышел на балкон и
объявил:
- Флорентийская республика восстановлена! Медичи изгнаны! Всем
гражданам необходимо вооружиться и сойтись на площади Синьории!
Кардинал Кортоны вернулся во Флоренцию, приведя с собой тысячу
кавалеристов герцога Урбинского. Партия Медичи открыла им ворота города.
Комитет, заседавший внутри дворца Синьории, наглухо запер двери.
Кавалеристы герцога Урбинского штурмовали их с длинными пиками в руках. Из
окон здания, с зубчатого парапета на головы герцогских солдат полетело
все, что только можно было кинуть: конторки, столы, кресла, посуда,
громоздкие доспехи.
Тяжелая скамья, со свистом рассекая воздух, летела с парапета.
Микеланджело видел, что она падает прямо на статую Давида.
- Берегись! - завопил он, как будто статуя могла уклониться от удара.
Но было уже поздно. Скамья ударилась об изваяние. Левая рука Давида,
державшая пращу, отвалилась по локоть. Она упала на каменья площади и
раскололась.
Толпа отхлынула назад. Солдаты стали озираться вокруг, выжидая, что же
будет дальше. Всякое движение в окнах и за парапетом Синьории замерло.
Люди на площади смолкли. Не сознавая того, что он делает, Микеланджело
рванулся к статуе. Толпа расступалась перед ним, люди негромко говорили
друг другу.
- Это Микеланджело. Дайте ему пройти.
Он стоял перед "Давидом", глядя в его полное мысли и решимости
прекрасное лицо. Голиаф даже не поцарапал Давида, не нанес ему никакого
вреда, а гражданская война во Флоренции чуть не разбила его вдребезги,
промахнувшись лишь на один дюйм. Рука у Микеланджело ныла, словно она тоже
была оторвана.
Из толпы выскочили два юнца - Джорджо Вазари, ученик Микеланджело, и
Чеккино Росси. Они подбежали к "Давиду", собрали обломки его руки - три
бесформенных куска мрамора - и скрылись в узкой боковой улочке.
В мертвой тишине ночи кто-то пальцами забарабанил в дверь Микеланджело.
Он отпер ее, впустив Вазари и Чеккино. Они заговорили, перебивая друг
друга:
- Синьор Буонарроти...
- ...мы спрятали три осколка...
- ...в сундуке в доме отца Росси.
- Они спасены.
Микеланджело смотрел на два сияющих юных лица и думал:
- Спасены? Разве можно что-либо спасти в этом мире войны и хаоса?
4
Войско императора Священной Римской империи докатилось до Рима и
проломило стены города. Разношерстные орды солдат-наемников заполнили Рим,
вынудив папу Клемента перебраться по переходу в крепость Святого Ангела и
укрыться там пленником, в то время как немецкие, испанские и итальянские
отряды грабили, жгли, опустошали Рим, уничтожая священные произведения
искусства, разбивая в куски алтари, мраморные изваяния девы Марии,
пророков, святых, отливая из бронзовых статуй пушки, добывая из цветных
стекол свинец, разводя на мраморных ватиканских полах костры, выкалывая
глаза на портретах. Статую папы Клемента вытащили на улицу и разбили.
- Что там творится с моим "Оплакиванием"? С плафоном Систины? - стонал
Микеланджело. - Уцелела ли моя мастерская? "Моисей" и два "Раба"? Или от
них остались одни осколки?
Спина пришел уже поздно ночью. Весь день он провел на шумных сборищах и
собраниях то во дворце Медичи, то в Синьории. Кроме небольшого кружка
закоренелых сторонников Медичи, весь город был полон решимости свергнуть
их власть. Поскольку папа Клемент был в Риме как бы под арестом, Флоренция
могла вновь объявить себя республикой. Ипполито, Алессандро и кардинала
Кортоны было решено выпустить из города с миром.
- Теперь, - раздумчиво заключил Спина, - будет положен конец правлению
Медичи на долгие времена.
Микеланджело несколько минут не произносил ни слова.
- А новая сакристия?
Спина опустил голову.
- Ее... ее закроют.
- Медичи надо мной - как кара! - вскричал Микеланджело, не сдержав
своей муки. - Сколько уж лет я работаю на Льва и Клемента, а посмотреть -
что у меня сделано? Шесть вчерне обработанных блоков, не законченный
интерьер часовни... Клемент сейчас в плену, и Ровере напустятся на меня
снова...
Он тяжело опустился на скамью.
- Я буду рекомендовать тебя на службу республике, - мягко сказал Спина.
- Теперь, после нашей победы, мы можем убедить Синьорию, что часовня
посвящена памяти Лоренцо Великолепного, а его чтут все тосканцы. И тогда
мы добьемся разрешения отпереть часовню и вновь начать в ней работу.
Микеланджело оставил дом на площади Сан Лоренцо со всеми сделанными там
рисунками и глиняными моделями, засел в мастерской на Виа Моцца и отдался
работе над едва начатым блоком "Победы", который входил в его
первоначальный замысел гробницы Юлия. "Победа" возникла у него в образе
прекрасного, стройного, как древний грек, юноши, хотя и не столь
мускулистого, как прежние его мраморные изваяния. Руки Микеланджело
энергично работали, его резцы вгрызались в податливый камень, но скоро он
почувствовал, что в мыслях у него нет того лада и собранности, какие
требуются для работы.
Вот он высекает "Победу". Победу над кем? Над чем? Если он не знает,
кто Победитель, как он может сказать, кто Побежденный? Под ногами у
Победителя он изваял лицо и голову Побежденного - старого, раздавленного
бедой человека... самою себя? Так он, наверное, будет выглядеть лет через
десять или двадцать - с длинной седой бородой. Что же сокрушило его? Годы?
Неужто Победитель - это Юность, ибо только к юности человек способен
вообразить, будто можно стать Победителем? Во всех чертах Побежденного
чувствовался жизненный опыт, и мудрость, и страдание - и все же он был
попираем, оказавшись у ног юноши. Не так ли во все века попираются
мудрость и опыт? Не сокрушает ли их время, олицетворенное в юности?
За стенами его мастерской, во Флоренции, восторжествовала республика.
Гонфалоньером был избран Никколо Каппони правивший в традициях Содерини.
Для защиты республики город принял революционный план Макиавелли: создать
ополчение, призвав в него специально обученных и вооруженных горожан, дать
им все необходимое, чтобы отразить неприятеля. Наряду с Синьорией
Флоренцией правил Совет Восьмидесяти, в котором были представлены
старинные роды. Торговля процветала, город благоденствовал, народ был
счастлив, вновь обретя свободу. Мало кто задумывался над тем, что
происходит с папой Клементом, все еще сидевшим в заточении в замке Святого
Ангела, который защищали немногие его приспешники, в том числе Бенвенуто
Челлини, молодой скульптор, отказавшийся идти в ученики к Торриджани. Но
Микеланджело был жизненно заинтересован в судьбе папы Клемента. Целых
четыре года любовной работы отдал он часовне Медичи. Теперь она была
заперта и опечатана, и в ней стояли четыре частично законченных блока, с
которыми Микеланджело связывал все свое будущее. Он пристально следил за
участью узника замка Святого Ангела.
Папа Клемент подвергался опасности с двух сторон. Католическая церковь
распадалась в это время на церкви национальные, власть Рима постепенно
слабела. Дело было не только в том, что в значительной части Европы
восторжествовали лютеране. Английский кардинал Уолси предложил созвать во
Франции совет независимых кардиналов и положить основы нового управления
церковью. Итальянские кардиналы собрались в Парме и хотели установить свою
собственную иерархию, а французские кардиналы уже самостоятельно назначали
папских викариев. Немецкие и испанские отряды Карла, стоявшие в Риме, все
еще бесчинствовали, грабили, крушили, требуя за свой уход большой выкуп.
Сидя в замке Святого Ангела, Клемент пытался собрать требуемые деньги и
был вынужден выдать в руки врага нескольких заложников: Якопо Сальвиати с
позором протащили по улицам и едва не повесили. Время шло, каждый месяц
приносил новые события - всюду желали переустройств, старались поставить
нового папу или учредить совет, жаждали решительной реформы.
В конце 1527 года в делах наступил крутой поворот. Моровая язва скосила
в войсках императора Священной Римской империи каждого десятого человека.
Немецкие солдаты ненавидели Рим и страстно мечтали о возвращении на
родину. Для борьбы со Священной Римской империей в Италию вторглась
французская армия. Клемент дал обязательство выплатить захватчикам в
трехмесячный срок триста тысяч дукатов. Испанские отряды отошли от замка
Святого Ангела... и после семи месяцев заточения папа Клемент, переодетый
купцом, бежал из Рима в Орвието.
Микеланджело тотчас получил от него весть. Продолжает ли он трудиться
на папу? Не оставил ли он своего плана украсить новую сакристию
скульптурой? Если Микеланджело будет по-прежнему работать, то папа Клемент
перешлет с нарочным имеющиеся у него пять сотен дукатов для того, чтобы
Микеланджело мог оплатить свои неотложные расходы.
Микеланджело был глубоко тронут. Ведь, оказавшись в столь тяжелом
положении, без денег, без помощников и сторонников, не видя примой
возможности вновь овладеть властью, папа согрел его словом участия,
проявил к нему доверие, как будто Микеланджело был членом его семьи.
- Я не могу брать деньги у Джулио, - говорил Микеланджело Спине, когда
они обсуждали свои дела на Виа Моцца. - Но разве мне нельзя хоть немного
поработать в часовне? Я бы ходил туда тайком, по ночам. Ведь это не
принесет вреда Флоренции...
- Потерпи. Выжди хотя бы год или два. Совет Восьмидесяти очень
обеспокоен, он не знает, что предпримет против нас папа Клемент. Если ты
начнешь работать в капелле, Совет будет считать это изменой.
С наступлением теплой погоды чума ворвалась и во Флоренцию. У тех, кто
заболевал, ужасно ломило голову, ныли поясница, руки и ноги, их мучил жар,
скоро начиналась рвота, на третий день больной погибал. Если человек
умирал на улице, к трупу его не прикасались родственники тех, кого смерть
настигала дома, сразу же покидали жилище. Флорентинцы гибли тысячами.
Город напоминал огромную покойницкую. Буонаррото позвал Микеланджело домой
на Виа Гибеллина.
- Микеланджело, я боюсь за Бартоломею и детей. Можно нам переехать в
наш дом в Сеттиньяно? Там мы были бы в безопасности.
- Ну разумеется, можно. Возьми с собой и отца.
- Я не поеду, - заявил Лодовико. - Когда человеку под восемьдесят,
имеет он право умереть в собственной постели?
Рок поджидал Буонаррото в Сеттиньяно, в той самой комнате, где он
родился. Когда Микеланджело примчался туда, Буонаррото лежал уже в бреду,
язык у него распух и был покрыт сухим желтоватым налетом. За день до того
Джовансимоне увез жену и детей Буонаррото в другое место. Слуги и
работавшие при доме крестьяне разбежались.
Микеланджело пододвинул к кровати брата кресло и глядел на него, дивясь
в душе, как они с Буонаррото до сих пор еще похожи друг на друга. При виде
брата в глазах Буонаррото зажглась тревога.
- Микеланджело... сейчас же уходи... тут чума.
Микеланджело вытер запекшиеся губы брата влажной тряпкой, тихо сказал:
- Я тебя не брошу. Ты один из всей нашей семьи по-настоящему любил
меня.
- Я всегда тебя любил... Но я был тебе... в тягость. Прости меня.
- Мне нечего тебе прощать, Буонаррото. Если бы ты был со мной рядом все
эти годы, мне было бы гораздо легче.
Напрягая последние силы, Буонаррото улыбнулся.
- Микеланджело... ты был всегда... хорошим.
На закате Буонаррото стал отходить. Обхватив его левой рукой,
Микеланджело положил голову брата себе на грудь. Буонаррото пришел в
сознание только однажды, увидел перед глазами лицо Микеланджело. Врезанные
мукой морщины на лбу разгладились, по лицу разлилось умиротворение. Через
несколько минут он скончался.
Завернув тело брата в одеяло, Микеланджело отнес его на кладбище за
церковью. Гробов при церкви не было, не было и могильщиков. Он выкопал
могилу, положил в нее Буонаррото, позвал священника, постоял молча, пока
тот обрызгал покойного святой водой и благословил, затем стал кидать
лопатой в могилу землю и засыпал ее доверху.
Он вернулся на Виа Моцца, сжег во дворе свою одежду и тщательно
вымылся, налив в деревянный ушат такой горячей воды, какую только мог
выдержать. О" не знал, поможет ли это против чумы, и не очень об этом
заботился. Скоро ему дали знать, что Симоне, его старший племянник, тоже
заразился чумой и умер. Микеланджело думал: "Может быть и хорошо, что
Буонаррото скончался первым и не узнает об этом?"
Если он уже заразился сам, то, чтобы привести свои дела в порядок, у
него оставались в запасе считанные часы. Микеланджело спешно составил
документ, по которому жене Буонаррото возвращалось все ее приданое она
была еще достаточно молода, чтобы вновь выйти замуж, и это имущество могло
ей понадобиться. Он позаботился о том, чтобы Чекка, его одиннадцатилетняя
племянница, была помещена в женский монастырь Больдроне, и завещал на ее "Мы направляем нашего прославленного Микеланджело Буонарроти, человека,
как вы знаете, редких дарований, по важному делу, которое он объяснит вам
устно. Мы горячо желаем, чтобы вы приняли его как персону весьма нами
уважаемую и обошлись с ним, как того требуют его заслуги".
Герцог Феррарский, просвещенный человек из рода Эсте, очень любивший
живопись, скульптуру, поэзию, театр, уговаривал Микеланджело остановиться
и быть гостем в его дворце. Микеланджело учтиво отклонил это предложение и
стал жить в гостинице, где он был вскоре обрадован шумной встречей с
Арджиенто, который привез сюда девять своих отпрысков, чтобы они
поцеловали руку его прежнего хозяина.
- Ну, Арджиенто, ты, как видно, стал заправским хлебопашцем.
Арджиенто скорчил гримасу:
- Нет, не совсем. Земля все равно рожает, как ее ни обработан. А
главный мой урожай - дети!
- А мой урожай, Арджиенто, - пока все еще одни волнения.
Когда Микеланджело благодарил герцога за то, что тот раскрыл ему все
секреты крепостных сооружений" герцог сказал:
- Напиши мне картину, Микеланджело. Вот тогда ты меня поистине
отблагодаришь.
Микеланджело криво усмехнулся:
- О живописи не стоит и думать, пока не кончится война.
Приехав домой, Микеланджело узнал, что из Перуджии был вызван во
Флоренцию военачальник Малатеста и что он уже успел получить назначение,
став одним из командующих обороной города. Малатеста сразу же разбранил
план Микеланджело, предлагавшего строить по примеру феррарцев каменные
контрфорсы для стен.
- Нам и так мешает вся эта возня со стенами. Уберите ваших землекопов и
крестьян прочь, мои солдаты сами прекрасно знают, как защищать Флоренцию!
- Тон у Малатесты был ледяной, весь его вид таил что-то недоброе. В ту
ночь Микеланджело бродил у подножия своих бастионов и придирчиво оглядывал
их. Вдруг он наткнулся на восемь пушек, переданных Малатесте для обороны
стены Сан Миниато. Пушкам надлежало быть внутри укреплений или за
парапетами, а они стояли около стен, ничем не укрытые, не охраняемые.
Микеланджело бросился будить военачальника.
- Зачем вы оставили пушки снаружи? Ведь мы берегли их как зеницу ока. А
тут их может украсть или попортить любой бродяга.
- Вы кто - командующий флорентийской армией? - спросил Малатеста,
побагровев от злости.
- Нет, но я отвечаю за оборону стен.
- В таком случае лепите из навоза свои кирпичи и не указывайте
солдатам, что делать с пушками.
Вернувшись в Сан Миниато, Микеланджело встретил другого военачальника,
Марио Орсини.
- Что случилось, мой друг? - удивился Орсини. - Лицо у вас прямо
пылает.
Микеланджело рассказал, что случилось. Когда он смолк, Орсини грустно
заметил:
- Вы, должно быть, знаете, что все мужчины в роду Малатесты -
предатели. Придет время, он предаст и Флоренцию.
- Вы говорили об этом в Синьории?
- Я всего лишь наемный воин, как и Малатеста, я не флорентинец.
Утром Микеланджело уже сидел в Большом зале дворца, ожидая, когда его
пропустят в палату гонфалоньера. Однако слова Микеланджело не произвели на
членов Синьории никакого впечатления.
- Оставь наших командиров в покое. Делай свое дело, укрепляй стены. Они
должны быть неприступны.
- Зачем вообще укреплять стены, если их обороняет Малатеста!
- Наверное, ты очень устал. Тебе надо немного отдохнуть.
Он возвратился в Сан Миниато и, продолжая работать под жарким
сентябрьским солнцем, все же не мог подавить своих тревожных мыслей о
Малатесте. Ото всех, с кем бы он ни заговаривал, Микеланджело слышал о нем
самое дурное: Малатеста без боя сдал Перуджию отряды Малатесты не стали
сражаться с войсками папы под Ареццо когда папская армия подойдет к
Флоренции, Малатеста сдаст город...
Мысленно Микеланджело снова и снова шел в Синьорию и умолял
гонфалоньера отстранить Малатесту он уже словно видел воочию, как
Малатеста открывает ворота навстречу войскам папы к весь его,
Микеланджело, труд по укреплению стен и бастионов летит к черту. Но стоит
ли обращаться к гонфалоньеру Каппони? Тот ли это человек, которого надо
умолять? Не повторится ли сейчас история с папой Юлием и стенами собора
Святого Петра, которые строились из тощего бетона и неизбежно должны были
рухнуть?.. Ведь Малатеста сказал: "Вы кто - командующий армией?" А разве
папа Юлий не спрашивал его: "Ты что, архитектор?"
Микеланджело волновался все больше и больше. Он уже представлял себе,
как войска папы разрушают Флоренцию, подвергая ее той же участи, что и
Рим, как пьяные солдаты грабят дома и уничтожают произведения искусства.
Он не спал ни минуты в течение нескольких суток подряд, забывал о еде и
уже не следил за тем, как работают его артели каменщиков. Всюду он ловил
настораживающие его словечки и фразы и убеждался в том, что Малатеста
собрал на южной стене своих приспешников и плетет нити заговора, собираясь
сдать Флоренцию врагу.
Шесть дней и ночей метался Микеланджело, не находя себе места.
Взбудораженный, не помня о пище и отдыхе, он весь был во власти дурных
предчувствий. Как-то среди ночи, расхаживая по крепостному парапету,
услышал он голос. Он мгновенно повернулся, будто к нему прикоснулись
раскаленным железом.
- Кто ты?
- Друг.
- Что ты хочешь?
- Спасти твою жизнь.
- Разве она в опасности?
- В смертельной.
- Из-за войск папы?
- Из-за Малатесты.
- Что он собирается сделать?
- Убить тебя.
- За что?
- За разоблачение его предательства.
- Но мне никто не верит.
- Твой труп будет найден у бастиона.
- Но я в силах защитить себя.
- В таком-то тумане?
- Что же мне делать?
- Бежать.
- Но это измена.
- Это лучше, чем быть мертвым.
- Когда я должен бежать?
- Сейчас.
- Но ведь я здесь на посту.
- У тебя не будет больше ни минуты времени.
- Как я объясню все это?
- Спеши.
- Но мои каменщики... стены...
- Скорее! Скорее!
Он спустился с парапета, пересек Арно, потом пошел в обратном
направлении к Виа Моцца. Фигуры прохожих смутно выступали в густом тумане,
то
...Поділитися у соцмережах
